ГЛАВА 9 : «ВОЗВРАЩЕНИЕ»

В подвале было невыносимо тесно от чужих голосов. Пока остальные спорили, склонившись над картами, и убеждали друг друга, что нужно во что бы то ни стало вернуться к тому месту, Уилл сидел в тени, обхватив себя руками. Весь этот шум доносился до него словно из-под толщи воды — он не слышал слов, видел только шевелящиеся губы. В какой-то момент воздух в комнате просто закончился. Уилл резко поднялся и, не оборачиваясь, выбежал во двор дома Майка. На улице стояло странное, душное марево. С неба обрушился теплый дождь, мгновенно пропитывая футболку и смешиваясь с солеными слезами, которые Уилл больше не мог сдерживать. Его плечи мелко дрожали. Дверь с грохотом распахнулась. Борис выскочил следом, замирая в паре шагов от него. — Уилл? Ты чего? — в его голосе смешались тревога и глухое раздражение. — Ничего! — Уилл резко развернулся, и капли дождя разлетелись с его волос. Глаза его лихорадочно блестели. — Я помню! Слышишь? Всё помню! Каждую гребаную секунду! Как ты в первый раз почти поцеловал меня на крыльце... я всё это храню в себе, Борис! Я заставил себя забыть о Майке! Я буквально вытравил его из памяти, хотя любил всю свою жизнь! А ты теперь на меня срываешься? После всего этого? Борис шагнул вперед, его лицо исказилось, а голос сорвался на хриплый крик: — Тео мне как брат! — Майк мне тоже был как брат! — выкрикнул Уилл в ответ, и в этом крике было столько накопленной боли, что Борис на секунду осекся. — Это, блять, другое! — Борис со всей силы ударил кулаком по мокрой перекладине забора, не в силах подобрать слова, которые объяснили бы ту жгучую, нерациональную ревность и страх, что разрывали его изнутри. Они стояли друг напротив друга под проливным дождем — двое абсолютно сломленных людей, которым нечего было больше скрывать. Дождь усилился, превращаясь в сплошную серую стену, которая отсекала их от дома, от подвала и от всего остального мира. Борис тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под мокрой майкой. Он смотрел на Уилла, и в его взгляде ярость медленно уступала место какому-то болезненному узнаванию. Уилл не отводил глаз. Вода стекала по его подбородку, он стоял прямо, не пытаясь закрыться или вытереть лицо. — В чём другое, Борис? — голос Уилла стал тише, но в этой тишине было больше яда, чем в предыдущем крике. — В том, что Майк всё ещё здесь? В каждом углу этого дома, в каждом твоём косом взгляде? Я предал его внутри себя, чтобы быть с тобой. Я совершил это грёбаное преступление против самого себя. И мне до сих пор тошно от этого. Борис сделал шаг к нему, сокращая дистанцию до минимума. От него пахло дождем и сигаретами. — Не смей говорить, что это было зря, — прорычал он, хватая Уилла за плечи. Пальцы Бориса больно впились в кожу через мокрую ткань. — Не смей называть это «преступлением». — А как мне это называть?! — Уилл попытался вырваться, но Борис держал крепко, почти до хруста. — Ты срываешься на мне, потому что боишься, что кто-то может занять место в моей голове. Но там никого нет, Борис! Там выжженная земля! Я сам её выжег ради тебя! Борис резко притянул его к себе, почти сталкиваясь лбами. Его трясло — то ли от холода, то ли от едва сдерживаемого желания то ли ударить, то ли обнять. — Ты думаешь, мне легко? — выдохнул он прямо в губы Уиллу. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на его вещи? Как ты замираешь, когда кто-то произносит его имя? Ты здесь, со мной, но ты весь — сплошная дыра в форме Майка. И я пытаюсь её заполнить, но я, блять, не он! Он разжал руки так же резко, как и схватил. Уилл покачнулся, едва устояв на скользкой траве. Между ними снова образовалась пропасть, заполненная шумом воды и тяжелым молчанием. Борис отвернулся, зачесывая назад мокрые волосы, и посмотрел куда-то в сторону темнеющего леса за забором. — Ты целовал Тео? — тихим, бесцветным голосом спросил Уилл. Борис замер. Его рука, только что сжимавшая забор, безвольно опустилась. — Чё за хуйню ты спрашиваешь? — наконец выплюнул он, не оборачиваясь. Уилл сделал шаг вперед, заставляя его посмотреть в глаза. Каждое слово он вбивал, как гвоздь: — Ты. Целовал. Тео? — Да, блять! Целовал! — Борис резко развернулся, вскидывая руки, словно защищаясь. — Я его не только целовал, Уилл! Какое это имеет значение сейчас!? Уилл пошатнулся, будто от физического удара. Конечно, зная Бориса и его взрывной, неуправляемый нрав, можно было предположить, что даже в своём возрасте он способен на такое. Но Уилл до последнего отгонял эти мысли, отчаянно цепляясь за остатки веры, которые теперь рассыпались в прах под этим чертовым дождем. — А что вы ещё делали? — голос Уилла почти сорвался на шепот, он стал тонким и ломким, как лед под ногами. Борис закинул голову назад, подставляя лицо под косые струи дождя, и издал короткий, злой смешок. Это был смех человека, загнанного в угол. — Господи, художник, ну ты же не тупой! — выкрикнул он, глядя прямо в расширенные зрачки Уилла. В этом «художник» теперь не было прежнего тепла. Слово прозвучало как пощечина, как напоминание о том, что Уилл слишком много воображает и слишком тонко чувствует для этого грязного, реального мира. Дождь больше не казался теплым. Он стал тяжелым, давящим, забивающим дыхание. Уилл смотрел на Бориса и не узнавал его: в свете тусклых уличных фонарей лицо того казалось чужой, застывшей маской. — Значит, не тупой... — повторил Уилл, и это прозвучало как эхо откуда-то из подвала. Он вдруг почувствовал странную, парализующую легкость. Все те усилия, которые он прикладывал, чтобы «выжечь» в себе память о Майке, вся та боль, которую он терпел, чтобы освободить место для Бориса — всё это внезапно обесценилось. Борис не просто занял это место, он его растоптал. — Знаешь, в чем ирония? — Уилл сделал шаг назад, разрывая ту душную близость, которая еще секунду назад казалась ему спасением. — Я так боялся, что Майк узнает, как быстро я его заменил. А оказалось, что это ты заменил меня еще быстрее. — Уилл, не начинай эту драму! — Борис попытался схватить его за руку, но Уилл отшатнулся, словно от ожога. — Не трогай меня. Больше никогда меня не трогай. Борис остался стоять посреди двора, тяжело дыша и глядя, как Уилл разворачивается и уходит в темноту, за пределы освещенного круга. — И куда ты пойдешь?! К нему?! — крикнул Борис в спину, и в этом крике уже не было превосходства — только отчаянная попытка снова причинить боль, чтобы не чувствовать свою. — Ну и иди, слышишь! Хоть засосись со своим тупым Майком! Уилл не обернулся. Он шел по лужам, чувствуя, как вода заливается в кеды, и единственное, о чем он мог думать: Борис был прав. Он действительно был тупым. Потому что верил, что за предательство памяти можно получить что-то, кроме новой порции предательства.

***

Этой ночью Борис так и не нашел в себе сил вернуться. Дом, где остался Уилл, казался ему теперь зоной отчуждения, местом, где воздух пропитан его собственной ложью и чужой, почти осязаемой болью. Он пришел к Хопперу поздно, промокший до нитки и злой на весь мир. Шериф, глядя на его дикий вид, не стал задавать лишних вопросов — просто кинул сухое полотенце и кивнул в сторону комнаты Оди, единственного места, где можно было приткнуться. Борис лежал на самом краю узкой кровати, стараясь почти не дышать. Оди подвинулась, освобождая ему место, и теперь они лежали спина к спине, разделенные лишь тонкой полосой простыни и тяжелым, липким молчанием. Борис чувствовал, как от волос Оди пахнет чем-то простым — мылом и домом, — и этот запах бил по нему сильнее, чем холодный дождь. В этой тесноте он ощущал себя лишним, каким-то бракованным элементом. Он смотрел в потолок, на котором плясали тени от ветвей деревьев за окном, и каждое слово, брошенное Уиллу в лицо («ты же не тупой», «я его не только целовал»), возвращалось к нему эхом, становясь только громче.

***

Утро наступило серое и душное. Борис проснулся от того, что Оди тихо выбралась из постели. Он не открывал глаз, пока не услышал, как хлопнула дверь на кухне и зашумел чайник. Ему хотелось провалиться сквозь пол, лишь бы не выходить наружу, но голос Хоппера, гулкий и требовательный, заставил его подняться. Когда Борис вошел в кухню, Оди сидела за столом, сжимая в ладонях кружку. Она посмотрела на него своим прямым, пронзительным взглядом — тем самым, от которого невозможно было спрятаться. — Уилл не спит, — негромко сказала она, даже не поздоровавшись. Борис замер у порога, нервно дернув плечом. — С чего ты взяла? — Я чувствую. Ему очень... темно, Борис. Борис криво усмехнулся, пытаясь вернуть себе привычную маску безразличия, но губы не слушались. — Всем нам сейчас темно, Оди. Это просто погода такая. — Нет, — отрезала она, и в ее голосе звякнула сталь. — Это не погода. Это ты. Хоппер, стоявший у плиты, обернулся, переводя хмурый взгляд с одного на другую. Он явно что-то понимал, но по своему обыкновению решил не лезть в это девичье-подростковое месиво из чувств. — Собирайся, — буркнул шериф Борису. — Надо ехать к тому месту. Если твой «художник» не слышит голоса разума, мы сами его туда доставим. Или ты поедешь один и притащишь его за шиворот. Борис сглотнул. Представил, как он входит во двор, как видит Уилла — бледного, с красными от бессонницы глазами. Представил, что ему придется что-то сказать. Но в голове была только та самая «выжженная земля», о которой кричал Уилл под дождем. — Я не пойду к нему, — глухо отозвался Борис, отводя глаза. — Он сам придет. Куда он, нахрен, денется? Но где-то внутри него росло ледяное подозрение: на этот раз Уиллу действительно было куда деться. В ту самую пустоту, которую Борис так старательно помогал ему создавать.

***

Борис шел по тротуару, ощущая странный прилив адреналина, который всегда сопровождал его в моменты полного саморазрушения. Девчонка рядом с ним — какая-то блондинка в короткой куртке, чье имя он забыл через секунду после знакомства, — громко смеялась и вешалась ему на руку. Она была его живым щитом от реальности. Он прижимал её к себе почти грубо, чувствуя, как холодный воздух после вчерашнего ливня кусает лицо. В голове набатом била одна мысль: «Смотрите на меня. Видите? Мне плевать». Он специально выбирал самые людные места, подсознательно надеясь, что его заметят. Это было не просто бегство, это был вызов. Но расплата пришла быстрее, чем он ожидал. Они как раз поравнялись с небольшим кафе, когда дверь распахнулась, и на улицу вышел Уилл. Он выглядел ужасно: бледный, с темными кругами под глазами, в той же самой куртке, которая так и не просохла до конца. Он замер, зажав в руке какой-то бумажный пакет, и его взгляд мгновенно упал на руку Бориса, лежащую на талии незнакомой девчонки. Мир вокруг них словно схлопнулся. — Ой, привет, — кокетливо протянула девчонка, почувствовав, что Борис резко остановился. — Это твой друг? Борис не ответил. Он смотрел на Уилла, и на его лице медленно расплывалась та самая наглая, ядовитая ухмылка, которой он прикрывал дыры в душе. — Гуляем, художник, — бросил он, сильнее притягивая к себе спутницу. — А ты чего? Уилл не кричал. Он даже не выглядел злым. На его лице отразилось такое глубокое, бесконечное разочарование, что Борису на секунду стало физически тошно. Уилл перевел взгляд с Бориса на девчонку, а потом снова на Бориса. В его глазах не было ревности — там была только пустота. Та самая выжженная земля, о которой он предупреждал. — Ты забыл, что тебе нельзя здесь светиться, — тихо сказал Уилл. В его голосе не было и капли сочувствия, только констатация факта. — Хоппер тебя убьет. Но, честно говоря... мне уже всё равно. Уилл обошел их, даже не задев плечом, и зашагал прочь, ссутулившись. Когда он скрылся за углом, Борис почувствовал, как девчонка рядом что-то недовольно ворчит. Он резко оттолкнул её от себя, едва не сбив с ног. — Свали, — выплюнул он, не глядя на неё. — Что?! Ты же сам меня позвал! — Свали, я сказал! — рявкнул он так, что прохожие начали оборачиваться. Он остался стоять один посреди улицы, под прицелом десятков глаз, совершенно забыв об осторожности. Он «победил» в этом споре, он показал свою независимость, но почему-то вкус этой победы был точь-в-точь как вкус грязной дождевой воды из лужи.

***

Борис ворвался в дом, даже не потрудившись постучать. Дверь с грохотом ударилась о стену, и он замер в прихожей, тяжело дыша. Уилл сидел на диване в гостиной, всё в той же влажной одежде, и даже не вздрогнул. Он просто смотрел перед собой, словно Бориса здесь и не было. — Какого чёрта?! — выкрикнул Борис, делая широкий шаг в центр комнаты. — Ты видел меня там! Ты видел, с кем я был! Тебе что, вообще плевать? Уилл медленно поднял на него глаза. В них не было ни капли той жизни и того обожания, которые Борис привык там видеть. — А что ты хотел услышать, Борис? — голос Уилла был пугающе ровным. — Что я буду умолять тебя вернуться? Или что я устрою сцену прямо перед той бедняжкой, которую ты использовал как декорацию? — Декорацию?! — Борис осекся, чувствуя, как его напускная уверенность дает трещину. — Да я... я просто... — Ты просто бежишь, — закончил за него Уилл. — Ты пришел сюда, потому что тебе страшно. Тебе страшно, что я больше не смотрю на тебя так, будто ты — центр моей вселенной. Но ты сам всё выжег, помнишь? Борис стоял посреди комнаты, и его кулаки непроизвольно сжимались. Он ждал криков, ждал ударов, ждал чего угодно, кроме этого ледяного спокойствия. Это спокойствие было хуже любого приговора. — Мне не плевать, Борис, — добавил Уилл, и в его голосе впервые прорезалась горькая нотка. — Мне просто больше не больно. Нам нужно думать о том, как вернуть тебя обратно, — произнес Уилл, и его голос прозвучал так отстраненно, словно он зачитывал скучную инструкцию. — Больше меня ничего не заботит. Борис замер в ступоре. Эти слова ударили его сильнее, чем если бы Уилл наставил на него пистолет. «Ничего не заботит»? Это означало, что Уилл уже мысленно вычеркнул его из своей жизни, оставив лишь сухую логику выживания. — Ударь меня! — вдруг взревел Борис, шагая вплотную. Его лицо исказилось от невыносимого напряжения. — Слышишь? Ударь меня, сука! Он вцепился в мокрую куртку Уилла, рывком встряхивая его, почти отрывая от дивана. Борису нужно было, чтобы тот проснулся, чтобы он снова закричал, чтобы он хоть как-то проявил жизнь. — Ударь! Ну же! Борис тряс его, захлебываясь собственным отчаянием, пока воздух в комнате не взорвался. Уилл не выдержал. Его кулак с глухим звуком врезался Борису прямо в челюсть. Голова Бориса мотнулась в сторону, во рту мгновенно разлился металлический вкус крови. Он отлетел назад, тяжело дыша, но на его губах внезапно появилась безумная, почти счастливая ухмылка. Наконец-то. Наконец-то он почувствовал хоть что-то, кроме этой удушающей пустоты. Уилл стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои побелевшие костяшки. Его рука дрожала. Тот лёд, который он так старательно выстраивал внутри себя весь день, треснул, и из этой трещины хлынуло всё сразу: ярость, обида и тошнотворная любовь, которую не удалось убить окончательно. — Доволен? — выплюнул Уилл. Его голос сорвался, становясь хриплым. — Этого ты хотел? Чтобы я стал таким же уродом, как ты? Борис сплюнул кровь на ковер и медленно поднял взгляд. Его глаза блестели. Он выглядел как человек, который наконец-то получил дозу нужного лекарства. — По крайней мере, ты теперь смотришь на меня, — прошептал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — По крайней мере, ты не смотришь сквозь меня, художник. — Уходи, — Уилл указал пальцем на дверь. Его трясло уже не от холода, а от закипающей истерики. — Уходи к Тео, к той девчонке из магазина... мне плевать. Просто исчезни. Я помогу тебе вернуться, потому что я обещал. Но на этом всё. Слышишь? Всё. Борис медленно поднялся с пола. Он больше не кричал. Вся его напускная агрессия испарилась, оставив после себя только серую, липкую усталость. Он сделал шаг к выходу, но у самого порога остановился. — Даже если мы доедем. Даже если всё получится, — тихо сказал он, не оборачиваясь — Там нет тебя. Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, и этот тихий щелчок замка прозвучал для Уилла громче, чем недавний взрыв ярости. Уилл опустился на пол прямо там, где стоял, закрыл лицо руками и наконец-то завыл — в голос, беззвучно, выплескивая в пустую гостиную всё то, что он так долго пытался в себе похоронить. Он сидел на полу, обхватив колени, и чувствовал, как внутри него всё превращается в кашу. Он больше не понимал, где правда, а где его собственные попытки убежать от неё. Борис своим появлением переворошил в его душе абсолютно всё: сорвал замки, которые Уилл так старательно вешал месяцами, и сбил его с того самого «верного пути», который казался таким понятным ещё вчера. Теперь Уилл просто не знал, что делать. Весь его мир, собранный по кусочкам, снова разлетелся вдребезги, оставив его стоять посреди острых осколков. А Борис тем временем, несмотря на все свои клятвы и обещания, уже делал то, что умел лучше всего — сдавался. Он достал таблетки — те самые, ставшие уже почти родными. Он так по ним скучал. Это было единственное, что не задавало вопросов и не требовало объяснений. С почти хирургической точностью Борис раскрошил их в мелкий, белый порошок, сделал всё, что было нужно, и запил обжигающим алкоголем. Горький вкус на языке принес мгновенное, предательское облегчение. В голове начало приятно шуметь, стирая острые углы реальности, а образ Уилла — бледного, со следами крови на кулаке — стал постепенно расплываться, превращаясь в нечеткое, не причиняющее боли пятно.

***

Все уже были наготове. Двигатели машин негромко рокотали, выбрасывая в холодный утренний воздух клубы пара. Не хватало только Бориса. Это ожидание становилось невыносимым, и общее раздражение росло с каждой минутой. — Уилл, да где его черти носят? — Хоппер раздраженно хлопнул ладонью по крыше автомобиля. — Мы не можем ждать вечно! Уилл лишь сильнее втянул голову в плечи, пряча под капюшоном опухшие, покрасневшие глаза. Он просто отмахивался от расспросов, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. В его голове Борис сейчас был наглым, заносчивым предателем, который, скорее всего, специально заставлял их ждать, чтобы показать свою власть. Уилл злился, он ненавидел его за ночную сцену, но он даже не догадывался, насколько глубоко Борис на самом деле рухнул. В стороне от всех стояла Оди. Она не задавала вопросов. Её взгляд был направлен куда-то сквозь пространство, застывший и пустой. Она видела то, чего не видел Уилл. Для неё Борис сейчас не был просто «опоздавшим». Она чувствовала, как его сознание подергивается липкой, серой пеленой. Оди перевела взгляд на Уилла. Ей хотелось сказать ему, что тот человек, которого он ждет, сегодня не придет — вместо него приедет пустая оболочка, накачанная дешевым покоем. Но, глядя на то, как Уилл дрожащими руками поправляет лямку рюкзака, она промолчала. Наконец показалась знакомая фигура. Борис шел медленно, неестественно ровно, словно каждый шаг требовал от него колоссальной концентрации. На нем были солнцезащитные очки, хотя небо было затянуто плотными тучами, а утро оставалось серым. Уилл, заметив его, лишь сильнее стиснул зубы. В его глазах это выглядело как очередная порция дешевого пафоса: «Смотрите, я пришел, когда захотел, и мне плевать на ваши правила». Он не видел, как дрожат пальцы Бориса, когда тот пытается поправить сумку на плече. — Явился, — процедил Хоппер, заводя двигатель. — Живо в машину. Борис ничего не ответил. Он прошел мимо Уилла, обдав его не запахом вчерашнего дождя или сигарет, а каким-то приторным, стерильным холодком. Он даже не взглянул на него. Оди сделала шаг вперед, перехватывая его взгляд, когда он поравнялся с ней. На секунду Борис замешкался, и солнцезащитные очки чуть съехали на кончик носа. Оди увидела его зрачки — крошечные, едва заметные точки в центре мутной радужки. В его голове не было привычного хаоса, не было тех искр ярости или боли, которые всегда пульсировали в нем. Там была мертвая, неподвижная гладь. Бездна, затянутая льдом. Борис сорвался. Но он сделал это так тихо, что никто, кроме неё, не услышал звука падения. — Поехали, — глухо сказал Борис. Его голос звучал так, будто он доносился из пустой бочки. Ни эмоций, ни жизни, ни искренности. Уилл сел на заднее сиденье другой машины, подальше от него, чувствуя, как внутри всё клокочет от обиды. Он думал, что Борис просто игнорирует его, наказывает молчанием за ночной удар. Он и не подозревал, что человек, которого он так отчаянно пытался спасти, этой ночью сам нажал на курок, выбрав самый легкий путь к забвению. Оди проводила его взглядом и тихо села рядом с Хоппером. Она знала: та поездка, к которой они так долго готовились, уже обречена. Потому что к «тому месту» они везут не Бориса, а его тень.

***

Машины тронулись, разрезая колесами лужи. В салоне стояла тяжелая, липкая тишина, которую нарушал только мерный гул мотора и шорох шин по асфальту. Борис сидел на переднем сиденье, откинув голову на подголовник. Сквозь темные стекла очков он смотрел на мелькающие за окном серые деревья, но на самом деле он не видел ничего. Таблетки начали действовать в полную силу: мир потерял объём, стал плоским и неважным. Тело казалось чужим, ватным, а все те страшные слова, которые он наговорил Уиллу ночью, теперь казались просто набором звуков, не имеющих смысла. Уилл, сидевший в машине позади, сверлил взглядом затылок Бориса через лобовое стекло. Его трясло. Он принимал это неподвижное спокойствие за высшую степень цинизма. «Смотрите на него, он даже не шелохнется», — думал Уилл, кусая губы до крови. «Я всю ночь умирал, я кулак об него сбил, а он просто... отдыхает?». Оди, сидевшая рядом с Хоппером в первой машине, чувствовала, как в салоне становится холодно — не от кондиционера, а от той пустоты, что исходила от Бориса. Она видела, как его голова начала медленно клониться к окну. Его дыхание стало слишком редким, слишком поверхностным. — Борис? — негромко позвала она. Тот не ответил. Он не спал в обычном понимании этого слова — он находился в глубоком химическом обмороке, где-то на самой границе сознания. Хоппер мельком глянул на него, нахмурился, но решил, что парень просто «отключается» после бессонной ночи. — Оставь его, Оди. Пусть дрыхнет. Нам всем понадобятся силы, когда приедем. Но Оди знала, что это не сон. Она закрыла глаза, пытаясь коснуться его разума, и наткнулась на глухую стену. Там, где раньше всегда пылал костер из ярости, страха и чувств к Уиллу, теперь была лишь холодная, мутная жижа. Борис не просто «бежал», как сказал Уилл. Он спрятался так глубоко, что мог никогда не вернуться. Машина подпрыгнула на ухабе, и голова Бориса безвольно стукнулась о стекло. Он даже не поморщился. Уилл в этот момент отвел взгляд от его затылка и посмотрел на свои руки. Его костяшки всё еще саднили. Он думал, что этот удар станет началом их честного разговора, а на деле это было последнее, что Борис почувствовал перед тем, как окончательно стереть себя в порошок.

***

Когда машины наконец остановились у кромки леса, воздух был пропитан запахом прелой листвы и бензина. Место, к которому они так долго стремились, теперь лежало прямо перед ними — темное, заросшее и пугающее. Хоппер первым заглушил мотор. — Приехали. Выгружаемся. Уилл выскочил из второй машины почти мгновенно. Его распирало от желания подойти к Борису, встряхнуть его и заставить посмотреть в глаза. Он хотел продолжить их спор, хотел увидеть хоть какую-то искру жизни в этом ледяном спокойствии. — Борис, вставай! — крикнул Хоппер, открывая дверь со стороны пассажира. — Кончай ломать комедию, мы на месте. Борис не пошевелился. Его тело, лишенное поддержки двери, начало медленно заваливаться вбок. Хоппер успел подхватить его за плечи, и только тогда все увидели, что очки соскользнули, обнажив абсолютно пустые, подернутые туманом глаза. — Эй, парень... — голос Хоппера стал тише. Он похлопал Бориса по щеке, сначала легко, потом сильнее. — Борис! Очнись! Уилл подошел ближе, его сердце пропустило удар. Он увидел, как голова Бориса безвольно мотается, как бледная кожа приобрела странный, сероватый оттенок. Весь тот гнев, который Уилл копил всю дорогу, мгновенно испарился, оставив после себя ледяной ужас. — Что с ним? — прошептал Уилл, делая шаг назад. — Он что... он просто не выспался? Борис? Оди стояла рядом, её лицо было неподвижным. Она смотрела не на Бориса, а на Уилла. — Он не спит, Уилл, — тихо сказала она. — Он ушел. — Куда ушел? Мы же здесь! — Уилл сорвался на крик, подбегая к машине и хватая Бориса за руку. Рука была пугающе теплой и мягкой, как у куклы. — Борис, придурок, очнись! Хватит! Это не смешно! Он тряс его так же, как ночью, но на этот раз кулак не прилетел в ответ. Борис лишь глухо хрипнул, и из уголка его рта вытекла тонкая ниточка слюны. Только в этот момент Уилл заметил на полу машины, рядом с ботинком Бориса, крошечное белое пятнышко — остаток порошка, который тот не успел смахнуть. Мир вокруг Уилла качнулся. Всё встало на свои места: и странное молчание, и очки, и эта пустая, химическая тишина. — Он... он опять? — Уилл посмотрел на свои руки, которыми только что тряс Бориса. Те самые руки, которыми он ударил его ночью. — Это из-за меня? Это я его туда загнал? Хоппер быстро приложил пальцы к шее Бориса, нащупывая пульс. Его лицо стало жестким, как гранит. — Пульс нитевидный. Оди, ищи аптечку! Уилл, отойди, не мешайся! Но Уилл не мог отойти. Он смотрел на Бориса и понимал: пока он упивался своей обидой и строил из себя жертву, Борис действительно умирал. Прямо у него на глазах. В той же самой машине. А Уилл просто сидел сзади и ненавидел его за то, что тот «слишком спокоен». Все отменилось в очередной раз. В лагере царила гнетущая атмосфера: люди бросали на Бориса злые, полные презрения взгляды. Для них он был просто эгоистичным наркоманом, который подставил всех под удар. Сколько теперь придется ждать следующего сигнала? Черт его знает. Но за это «знание» они могли заплатить жизнями. Все проклинали Бориса. Но только не Уилл.

***

Уилл сидел дома, в углу гостиной, обняв себя за плечи. Хоппер привез Бориса именно сюда — он знал, что в доме Байерсов, под присмотром Джойс, шансов на тихое восстановление больше. Джойс, со своим вечным материнским инстинктом, не задавала лишних вопросов. Она видела разбитых мальчишек и действовала быстро: соленый раствор, холодные компрессы, крепкий чай и бесконечное терпение. Они оказали ему первую помощь. Самый опасный пик миновал, и теперь Борис лежал на диване, бледный, с синевой под глазами, едва заметно дыша. Уилл смотрел на него и чувствовал странную, тупую пустоту. Он не чувствовал злости, которую испытывали остальные. Он чувствовал только ужасающее родство. Пока другие видели в Борисе предателя, Уилл видел в нем человека, который просто не справился с весом собственного мира. — Он очнется, милый, — тихо сказала Джойс, подходя к сыну и кладя руку ему на плечо. Уилл не поднял головы. — Он уже очнулся ночью, мам. А потом решил, что лучше снова уснуть. Навсегда. Он вспомнил свой удар, крик: «Ударь меня!». И Борис «ударил» в ответ — только не кулаком, а этим тихим, позорным уходом в забытье. Теперь Уиллу оставалось только ждать, когда этот чужой, сломленный человек вернется в реальность, где его ненавидят все, кроме того, кого он ранил сильнее остальных.

***

Прошло несколько часов. Дом Байерсов погрузился в ту самую вязкую, тревожную тишину, которая бывает только в больничных палатах или там, где ждут беды. Джойс ушла на кухню — ей нужно было занять руки делом, чтобы не сойти с ума от напряжения, и оттуда доносилось лишь негромкое звяканье посуды. Борис зашевелился. Это не было резким пробуждением; скорее, он медленно выплывал из серого киселя на поверхность. Первым, что он почувствовал, была невыносимая сухость во рту и пульсирующая боль в челюсти — напоминание о ночном ударе Уилла. Он открыл глаза. Потолок в доме Джойс был другим — не таким, как в подвале. Свет был мягче. — Пришел в себя? — голос Уилла прозвучал совсем рядом, но в нем не было ни издевки, ни облегчения. Один лишь пепел. Борис медленно повернул голову. Уилл сидел на низком табурете прямо у дивана. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени, которые делали его похожим на призрака. — Где... — голос Бориса подвел его, превратившись в надтреснутый хрип. — Где мы? — У меня дома, — Уилл подал ему стакан воды, придерживая за затылок, потому что Борис всё еще напоминал тряпичную куклу. — Поездка отменилась. Все злы. Хоппер, кажется, готов тебя пристрелить, как только ты сможешь стоять на ногах. Борис сделал несколько глотков, жадно глотая воду. Память возвращалась кусками: магазин, девочка, дождь, белые дорожки порошка на столе... и Уилл. Уилл, который смотрел на него так, будто Борис уже умер. — Прости, художник, — выдохнул Борис, закрывая глаза. — Я... я не должен был. — Ты не представляешь, как мне плевать на твои извинения, — тихо перебил его Уилл. Он поставил стакан на пол и подался вперед, заглядывая Борису в лицо. — Ты ведь даже не из-за страха это сделал. Тебе просто хотелось, чтобы всё перестало иметь значение. Чтобы я перестал иметь значение. Борис молчал. Это была правда. Самая постыдная её часть. — Знаешь, что самое смешное? — Уилл криво усмехнулся, и в этой улыбке было больше боли, чем в любом крике. — Я всю ночь думал, что я виноват. Что я тебя довел. А потом понял... ты бы сделал это в любом случае. Потому что ты любишь свою пустоту больше, чем меня. Борис хотел возразить, хотел схватить Уилла за руку и сказать, что это не так, но его пальцы едва слушались. Он чувствовал себя абсолютно голым под этим взглядом. Весь его пафос, вся его наглость — всё смыло химией и позором. — Тебе нужно поспать нормально, — Уилл поднялся, обрывая этот момент близости. — Мама приготовила бульон. Ешь, если сможешь. — Ты уходишь? — в голосе Бориса промелькнул детский, неосознанный страх. Уилл остановился в дверях, не оборачиваясь. — Я буду в соседней комнате. Но не надейся, что, когда ты проснешься, всё будет как раньше. Ты нас всех подставил, Борис. И теперь ты сам будешь выбираться из этой ямы. Я больше не буду тебя ловить. Бориса внезапно накрыло. Не успел он осознать горечь слов Уилла, как желудок скрутило спазмом, а к горлу подкатил горячий, кислый ком. Он едва успел свеситься с дивана, как его вывернуло — мучительно, долго, до желчи. Тело сотрясала крупная дрожь, а по вискам катился холодный пот. Уилл не отвернулся. Он молча пододвинул к нему таз, который Джойс предусмотрительно оставила рядом, и придержал Бориса за липкое от пота плечо. Но в этом жесте не было нежности. Это была механическая, почти брезгливая помощь, какую оказывают больному животному. Борис откинулся назад, тяжело и хрипло дыша. Его лицо, еще вчера казавшееся Уиллу прекрасным в своей порочности, теперь выглядело просто жалким. Грязные волосы прилипли ко лбу, губы посинели, а в глазах застыла мутная, животная беспомощность. Уилл смотрел на него, и внутри что-то окончательно перегорело. Раньше он видел в Борисе загадочного бунтаря, израненную душу, героя из какой-то мрачной сказки, которого он, Уилл, обязательно спасет. А сейчас перед ним лежал просто наркоман в глубоком «отходняке». Человек, который при первой же трудности разменял их общую безопасность и чувства на дозу порошка. — Господи, — тихо выдохнул Уилл, вытирая руки полотенцем. — С кем я вообще связался... Эта мысль ударила его сильнее, чем всё, что произошло за последние сутки. Это было прозрение. Уилл вдруг отчетливо увидел их будущее: бесконечные циклы обещаний, зрачки-точки, воровство таблеток из аптечки матери и этот запах рвоты в гостиной. Борис не был загадкой. Он был бездонной воронкой, которая затягивала в себя всё живое. Борис попытался что-то сказать, его пальцы слабо дернулись в сторону руки Уилла, но тот просто встал и отошел на шаг, увеличивая дистанцию. — Тебе плохо, я знаю, — голос Уилла был ледяным. — Мама принесет лекарства, чтобы не было обезвоживания. Но не смей смотреть на меня так, будто я должен тебя жалеть. Ты сам выбрал этот кайф, Борис. Вот и наслаждайся теперь финалом. Уилл вышел из комнаты, оставив Бориса наедине с его дрожью и пустой, вонючей реальностью. В этот раз «художник» не собирался рисовать на этом пепелище красивые картины.

***

Уилл зашел в ванную и с силой запер дверь на защелку. Его трясло так, что зубы выбивали дробь. Он оперся ладонями о края раковины, глядя в зеркало, но не узнавая собственного отражения: красные глаза, ввалившиеся щеки и этот взгляд — затравленный, как у человека, который только что понял, что выхода нет. Еще пару недель назад он был окрылен. Он чувствовал, как внутри него просыпается что-то забытое, что-то живое. Он верил, что наконец-то может чувствовать что-то к кому-то, кроме Майка. Борис казался ему выходом из бесконечного лабиринта неразделенной боли. Но сейчас, стоя здесь и слыша через стену тяжелое дыхание и стоны Бориса, которого снова выворачивало, Уилл понял, как жестоко он ошибся. — Боже... — прошептал он, и его голос сорвался. Лучше бы он и дальше убивался по Майку. Та боль была чистой, тихой и привычной, как старый шрам. Она не воняла рвотой и химикатами, она не подставляла под удар близких, она не заставляла его чувствовать себя нянькой при живом трупе. Майк просто не любил его в ответ, а Борис... Борис уничтожал всё, к чему прикасался. Уилл рванул кран на полную. Вода с шумом ударила в фаянс, заглушая все остальные звуки. Только тогда он позволил себе сползти по стенке на холодный кафель. Он закрыл рот руками, чтобы не закричать, и его тело содрогнулось в первых рыданиях. Он плакал не о Борисе. Он плакал о себе — о том, что снова доверился не тому, что снова проиграл и что теперь он связан по рукам и ногам этой грязной, удушающей ответственностью за человека, которому на самом деле плевать на свою жизнь. Под шум воды его плач перерос в надрывный, беззвучный вой — единственный способ выплеснуть это осознание: он не спасся, он просто сменил одну клетку на другую, гораздо более страшную.

***

Этот «откат» был не просто тяжелым — он был бесконечным. Если раньше Борис «прокапывался» за пару часов и уже к вечеру мог язвить и огрызаться, то в этот раз реальность возвращалась к нему по капле, сквозь мучительную тошноту и судороги. Таблетки, которые он подцепил, явно были какой-то дешевой, кустарной дрянью, гораздо токсичнее тех, к которым он привык в Лас-Вегасе. Борис проваливался в тяжелый, липкий бред. Ему казалось, что его кости превратились в битое стекло, которое режет мышцы изнутри при каждом вдохе. Он то горел, то покрывался ледяной испариной, и в моменты просветления видел лишь серый потолок и чувствовал жгучий стыд, который был физически больнее, чем ломка. Уилл больше не заходил в комнату просто так. Он заносил воду или лекарства, которые давала Джойс, ставил их на тумбочку и выходил, не проронив ни слова. На вторые сутки, когда тремор наконец стал утихать, Борис смог сесть. Мир всё еще качался, как палуба корабля в шторм. В комнате было темно, только полоска света из-под двери резала глаза. Уилл вошел, чтобы сменить полотенце. Он двигался как автомат: четко, холодно, отстраненно. — Уилл... — Борис попытался позвать его, но голос был похож на скрежет ржавого железа. — Который час? Уилл замер у изножья дивана. Он даже не посмотрел на него. — Вечер второго дня. Все уже уехали на разведку. Без тебя. Борис закрыл глаза, сглатывая горькую слюну. Два дня. Он выпал из жизни на два чертовых дня, подставив всех, кто еще почему-то на него рассчитывал. — Те таблетки... — начал было Борис, пытаясь оправдаться или хотя бы объяснить, почему всё пошло так плохо. — Я не думал, что так накроет. Уилл медленно повернул голову. Его взгляд был таким тяжелым, что Борису захотелось снова провалиться в беспамятство. — Ты думаешь, дело в таблетках? — тихо спросил Уилл. — Ты правда думаешь, что если бы они были «те», то что-то изменилось бы? — Я просто хотел, чтобы стало тише, — Борис сжался, обхватив себя руками. Его начало бить мелким ознобом. — В башке было слишком громко после того, что я тебе наговорил. — Нет, Борис. Тебе просто плевать, — Уилл подошел ближе и швырнул чистое полотенце ему на колени. — Тебе плевать на сигнал, плевать на Оди, на Хоппера... и на меня. Ты не «глушил шум», ты просто выбирал себя. Опять. Борис посмотрел на свои руки — бледные, искусанные, дрожащие. Он понял, что Уилл прав. Эти новые таблетки не просто вывернули его наизнанку физически, они содрали с него последнюю кожу. Теперь он сидел перед Уиллом — жалкий, пустой и абсолютно бесполезный. — Что теперь? — прошептал Борис. — Теперь ты встанешь, пойдешь в душ и попытаешься стать похожим на человека, — отрезал Уилл. — Потому что завтра придет новый сигнал. И если ты снова решишь «поискать тишины», я лично попрошу Хоппера оставить тебя здесь. Одного. Уилл вышел, и Борис остался в темноте, слушая, как в ванной снова шумит вода. Он понимал: в этот раз он не просто «отходил» дольше. В этот раз он потерял что-то, что нельзя восстановить никакими извинениями.

***

Вечер перед финальной вылазкой казался затишьем перед бурей. Дастин, обложившись справочниками по радиофизике и картами Хоукинса, наконец-то выдал теорию, которая объясняла, почему всё это время они ловили лишь обрывки сигналов. Дастин пришел к выводу, что Изнанка не просто «существует» где-то рядом, она пульсирует. Согласно его расчетам, портал или точка соприкосновения миров ведет себя как электромагнитный резонатор. Изнанка имеет свою частоту колебаний. Чтобы сигнал прошел в наш мир четко, фазы обоих миров должны совпасть. Из-за особенностей вращения Земли и специфики «эфира» Изнанки, идеальный резонанс наступает раз в несколько недель. Именно завтра наступает пик — так называемый «окно проводимости». Сигнал будет настолько сильным, что его можно будет отследить с точностью до метра, но это же означает, что граница между мирами станет максимально тонкой и опасной. Борис не проходил через обычные Врата в лаборатории Хоукинса. Его перенос произошел через спонтанный разлом. В Лас-Вегасе (откуда родом Борис) в ту ночь была мощная гроза. Борис находился в состоянии сильного наркотического опьянения, что, по теории Дастина, снизило его «психическое сопротивление» реальности. В это же самое время в Хоукинсе Оди или кто-то другой из «одаренных» нечаянно вызвал всплеск энергии в Изнанке. Произошел эффект квантового запутывания. Пространство между Вегасом и Хоукинсом на долю секунды сложилось, как лист бумаги. Бориса буквально «вырвало» из одной точки и «впечатало» в другую. Для него это выглядело как вспышка и резкая потеря сознания, после чего он очнулся в лесу Хоукинса, дезориентированный и злой. Почему именно он? (Фактор случайности) Это была абсолютная случайность, основанная на двух факторах: Географическая уязвимость: Он находился в «тонком» месте, где электромагнитный фон был нестабилен. Биологический резонанс: Дастин предполагает, что мозг Бориса в тот момент работал на тех же частотах, что и мозг Майка (из-за стресса, адреналина или определенных химических процессов). Изнанка «считала» его как знакомый объект и втянула в себя, как пылесос. Борис оказался в этом мире не потому, что он герой, а потому, что оказался не в то время и не в том месте. Он — «глюк» в системе мироздания. Почему он похож на Майка? (Теория «Биологического Эха») Сходство Бориса и Майка — это не родство, а метафизическое отражение. В мультиверсе существует концепция «констант и переменных». Вариант реальности: Дастин верит, что Борис — это своего рода «темное эхо» Майка из параллельной ветви реальности, где события пошли по самому мрачному сценарию. У них схожий генетический код, но абсолютно разные судьбы. Эффект зеркала: Когда Борис попал в этот мир, Изнанка «подстроила» его физическую оболочку под существующий здесь шаблон. Майк — центральная фигура в группе, его образ «прописан» в энергетике Хоукинса очень глубоко. Борис, будучи чужеродным элементом, невольно «мимикрировал» под Майка, став его искаженной, надломленной версией. «Это как если бы ты пытался запустить игру на другом компьютере, и она подменила бы текстуры главного героя на те, что уже есть в памяти», — объяснил бы Дастин. Для Уилла это стало настоящим проклятием: он встретил человека с лицом своей первой любви, но с душой, полной тьмы, в которой он отчаянно пытался найти свет. Борис чувствовал себя так, будто его пропустили через мясорубку, но внутри горело упрямое желание что-то исправить. Или окончательно разрушить. Он дошел до дома Майка, пошатываясь от слабости, и постучал. Майк, увидев его на пороге, не скрывал своего презрения, но всё же впустил — скорее из нежелания устраивать сцену на улице. Борис молча прошел в гостиную и выставил на стол бутылки пива, которые прихватил по дороге. — Борис, ты серьезно? — Майк скрестил руки на груди, глядя на бутылки так, будто это были ядовитые змеи. — После того, что случилось у Джойс? После того, как ты чуть не сдох и сорвал нам всё расписание? Ты снова за старое? — Давай, бери, говорю, — голос Бориса был глухим, лишенным привычного стеба. Он подтолкнул бутылку к Майку. — Это не для того, чтобы накидаться. Майк нахмурился, но бутылку взял, не открывая. — И зачем тогда? Пришел похвастаться, какой ты неубиваемый? — Пришел сказать, что я завтра пойду первым, — Борис сел на край кресла, его пальцы всё еще мелко дрожали, и он сжал их в замок. — Уилл... он на меня больше не смотрит. И правильно делает. Я облажался так, как только можно. Но завтрашний сигнал — это мой шанс. Майк сел напротив, и его взгляд немного смягчился, сменившись тяжелым подозрением. — Ты хочешь искупить вину? Борис, ты же понимаешь, что завтрашняя вылазка — это не прогулка. Дастин говорит, что «окно» будет открыто в обе стороны. — Я знаю, — Борис криво усмехнулся, и на мгновение в его глазах блеснул прежний безумный огонек. — Поэтому я и пришел к тебе. Уилл тебя слушает. Если я завтра... если я не вернусь или если со мной что-то пойдет не так, не дай ему снова винить себя. Скажи ему, что это был мой выбор. Чистый. Майк молчал, разглядывая этикетку на бутылке. Он понимал, что Борис сейчас ищет не собутыльника, а свидетеля своего последнего решения. — Ты же понимаешь, что он всё равно будет винить себя, — тихо сказал Майк. — Он такой человек. — Значит, сделай так, чтобы он злился на меня, — отрезал Борис. — Злость лучше, чем та пустота, с которой он на меня смотрел в ванной. Пей, Майк. За завтрашний день. Чтобы мы все остались живы, или хотя бы чтобы это всё не было зря. Они не заметили, в какой именно момент перебрали. Бутылка за бутылкой, тяжелый разговор за тяжелым разговором — и вот теперь они, две почти идентичные копии друг друга, полулежали на диване в гостиной Уилеров. В полумраке, подсвеченном только тусклой лампой из прихожей, сходство казалось пугающим, почти сверхъестественным. Борис закинул голову на спинку дивана, разглядывая мутные пузырьки в своей бутылке. — Он тебя так любит, Майк, — выдохнул он, и в его голосе не было привычного яда, только усталое признание факта. — До сих пор. Каждую секунду. Даже когда смотрит на меня. Даже когда я его целую. Майк дернулся, словно от физической боли, и сделал долгий глоток, не сводя взгляда с ковра. — Да... — глухо отозвался он. — А мне казалось, он тебя любит. По-настоящему. Борис хрипло, надрывно рассмеялся, и этот смех перешел в тихий кашель. Он повернул голову к Майку, и его взгляд, затуманенный хмелем, стал острым, как бритва. — Пиздец ты тупой, Уилер, — выплюнул Борис. — Посмотри на меня. Просто посмотри. Я же твоя копия. Твоя испорченная, бракованная версия из какого-то паршивого кошмара. Он подался вперед, сокращая дистанцию, так что Майк увидел собственное отражение в чужих, покрасневших глазах. — Он не меня любит, придурок. Он любит тот шанс, который я ему дал — не чувствовать себя лишним рядом с тобой. Он видит в моей роже твою, но я, в отличие от тебя, не отворачиваюсь. Я беру то, что он дает. А ты... ты всё это время стоял рядом и даже не понял, что ты для него — всё. Майк сжал горлышко бутылки так, что побелели костяшки. — Я не хотел его ранить, — прошептал он. Борис вцепился пальцами в плечо Майка, сжимая его почти до боли. Алкоголь не смягчил его, напротив — он вытащил наружу ту яростную, первобытную честность, от которой некуда было деться. Майк пытался отстраниться, но Борис притянул его к себе, заставляя смотреть прямо в глаза — те же глаза, что он видел в зеркале каждое утро, но полные сейчас темной, липкой горечи. — Я уйду в любом случае, — прошипел Борис, и от него пахло хмелем и застарелым отчаянием. — Этот мир меня выплюнет рано или поздно. А вот ты... ты ему нужен. Майк открыл рот, чтобы что-то возразить, привычно спрятаться за маску «мы просто друзья», но Борис тряхнул его так, что остатки пива в бутылках плеснули на ковер. — И не говори, блять, даже не думай, что ничего не чувствуешь к нему, сука, слышишь?! — сорвался Борис на хриплый крик, который тут же приглушил, опасаясь разбудить дом. — Оди у тебя там? — он неопределенно махнул рукой куда-то вверх. — Я всё вижу. Как открытую книжку читаю. Ты мечешься между тем, что «правильно», и тем, от чего у тебя сердце в глотке застревает, когда он на тебя смотрит. Майк застыл. Его лицо побледнело, а дыхание стало прерывистым. Правда, высказанная его собственным голосом, но из чужих уст, звучала как приговор. — Когда я вернусь... — Борис на секунду запнулся, и в этой паузе промелькнуло осознание, что «вернуться» он может совсем не в этот мир. — Если я выберусь из этой дерьмовой истории, дай ему то, что этот парень заслужил. Ты понял меня, Уилер? Не смей его больше ломать. У него и так живого места на душе нет после всех этих монстров и... после меня. Борис отпустил плечо Майка и тяжело отвалился на подушки, закрыв глаза ладонью. — Просто дай ему этот шанс, — уже тише добавил он. — Иначе нахрена я вообще здесь оказался? Чтобы просто поиздеваться над его памятью о тебе? Майк сидел неподвижно, глядя в темноту. Бутылка в его руке казалась неподъемной. Слова Бориса сорвали последние покровы: теперь он знал, что его тайна — никакая не тайна для этого поломанного парня из другого мира. И завтра, когда они пойдут к точке резонанса, Майку придется решать не только судьбу Бориса, но и свою собственную.

***

Ночь накрыла Хоукинс плотным, душным одеялом. Уилл не спал — он сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как тени от деревьев ползают по обоям, напоминая щупальца Истязателя Разума. В голове было пусто и звонко. Тихий скрип входной двери заставил его вздрогнуть. Тяжелые, неровные шаги в коридоре. Уилл замер, затаив дыхание. Он узнал бы эту походку из тысячи — в ней было слишком много усталости и алкогольной бравады. Дверь в спальню распахнулась без стука. Борис буквально ввалился внутрь, едва не зацепившись плечом за косяк. От него веяло холодом ночного воздуха и резким, кислым запахом пива. Он замер посреди комнаты, покачиваясь и глядя на Уилла сквозь упавшие на лицо спутанные кудри. — Ты где был? — голос Уилла прозвучал суше, чем он планировал. — Мы завтра уходим на рассвете. Ты обещал... — Я знаю, что я обещал, художник, — Борис сделал шаг вперед, сокращая расстояние, и тяжело опустился на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. — Я был у твоего... у Уилера. Уилл напрягся. Сердце предательски ухнуло вниз. — Зачем? Что ты ему сказал? Борис медленно поднял руку и коснулся лица Уилла. Его пальцы были ледяными, но хватка — неожиданно нежной. Он смотрел на Уилла так, будто видел его в последний раз, и в этом взгляде больше не было того химического тумана, только голая, выматывающая правда. — Сказал ему, какой он идиот, — Борис криво усмехнулся, и в лунном свете его сходство с Майком стало почти невыносимым. — Сказал, что он теряет то, за что я бы... я бы весь свой мир сжег, если бы у меня там был кто-то вроде тебя. — Борис, ты пьян. Ложись спать, — Уилл попытался отстраниться, но Борис не пустил. Он подался вперед, почти касаясь лбом лба Уилла. — Я уйду завтра, Уилл. Сигнал будет на пике, и эта дыра в пространстве засосет меня обратно, или отправит в ад — мне плевать. Но я хотел, чтобы ты знал... — он запнулся, его дыхание обжигало кожу. — Я не Майк. Я никогда им не был. Но в ту ночь, когда я сорвался... я просто не мог вынести, что ты смотришь на меня и видишь его. Я хотел стереть это лицо. Стереть себя. Он уткнулся лбом в плечо Уилла, и тот почувствовал, как Бориса бьет мелкая, лихорадочная дрожь. Это был не «отходняк». Это был страх человека, который осознал, что его время истекло. — Прости меня, — прошептал Борис в ткань его футболки. — За то, что я — это не он. И за то, что я вообще здесь. Уилл сидел неподвижно. Его руки замерли в воздухе, не решаясь ни оттолкнуть, ни обнять эту дрожащую копию своего самого большого горя. Завтра всё должно было закончиться, но сейчас, в этой темной спальне, он чувствовал, что теряет Бориса гораздо раньше, чем откроется портал. — Я.. я люблю тебя, Уилл. Эти слова повисли в воздухе, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Уилл почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он ждал от Бориса чего угодно: издевок, пьяного бреда, ярости, но только не этого голого, обезоруживающего признания. Борис всё еще прятал лицо у него на плече, и Уилл чувствовал, как его бьет дрожь. Это «люблю» прозвучало не как признание из романтического фильма, а как смертный приговор — хрипло, надрывно, с привкусом железа и безнадежности. — Не надо, — наконец выдавил Уилл. Его голос дрожал. — Борис, не говори этого. Не сейчас. — Почему? — Борис резко отстранился и посмотрел ему прямо в глаза. Его взгляд был лихорадочным. — Потому что это ломает твою идеальную картинку? Потому что тебе удобнее думать, что я просто подонок, который случайно забрел в твою жизнь? Борис схватил его за запястья, сжимая их почти до боли. — Я знаю, кто я для тебя. Я — пластырь на твоей дыре в сердце, которую пробил Уилер. Я — его лицо, которое можно трогать, когда он не позволяет. Но я, сука, живой! У меня внутри всё горит, когда ты на меня смотришь! И завтра я сдохну в этой аномалии или улечу к черту на кулички, зная, что так и не сказал тебе правду. — Ты пьян, ты не понимаешь, что несешь, — Уилл попытался вырвать руки, но Борис держал крепко. — Я сейчас трезвее, чем когда-либо в жизни, — Борис горько усмехнулся, и по его щеке, прямо через синяк, оставленный кулаком Уилла, покатилась одинокая слеза. — Я люблю тебя, Уилл Байерс. Не так, как он — трусливо и шепотом. А так, что готов был сторчаться в хлам, лишь бы не видеть, как ты по нему сохнешь. Уилл смотрел на него, и в его душе всё переворачивалось. Он видел перед собой Майка — те же губы, те же кудри, тот же изгиб бровей. Но за этой оболочкой билось совершенно другое сердце: дикое, сломленное, готовое уничтожить себя ради одного взгляда. Это была любовь-катастрофа. — Что мне с этим делать? — прошептал Уилл, чувствуя, как к горлу подкатывают слезы. — Что мне с этим делать завтра, когда тебя не станет? Борис медленно отпустил его руки и коснулся ладонью его щеки. — Ничего. Просто запомни, что хоть в одном мире, хоть один я... выбрал тебя. Тебя. Он подался вперед и прижался своими губами к губам Уилла — отчаянно, с привкусом алкоголя и соли. Это был поцелуй человека, который стоит на краю пропасти и знает, что парашют не раскроется. Уилл не оттолкнул его. Он замер, пораженный этой внезапной, сокрушительной искренностью. Поцелуй Бориса был не похож на то, что Уилл представлял в своих мечтах о Майке — в нем не было нежности или робкого ожидания. Это была мольба, смешанная с агонией, попытка захлебнуться в другом человеке перед тем, как пойти на дно. Руки Уилла, которые секунду назад были готовы сопротивляться, сами собой поднялись и вцепились в куртку Бориса. Он ответил на поцелуй — отчаянно, до боли в губах, чувствуя, как внутри него рушится последняя плотина. В этот момент ему было плевать, чье это лицо. Ему было плевать на завтрашний сигнал, на Изнанку и на весь мир, который медленно сходил с ума. Впервые в жизни Уилл чувствовал, что он — не тень, не «запасной вариант» и не обуза. Для этого сломленного парня, который сейчас судорожно вдыхал его запах, Уилл был центром вселенной. — Борис... — выдохнул Уилл в его губы, когда они на секунду оторвались друг от друга. Борис прижался своим лбом к его лбу. Его дыхание было рваным, а глаза — шальными и влажными. — Не говори ничего, художник. Просто... побудь со мной. Последнюю ночь. Ради меня. Они повалились на узкую кровать Уилла, не раздеваясь, прямо в одежде, пропахшей ночью и тревогой. Борис обхватил его руками так крепко, словно боялся, что если он ослабит хватку хоть на миллиметр, то пространство между ними тут же заполнится Майком, Оди или тенями Изнанки. Уилл уткнулся носом в изгиб шеи Бориса. Он слышал, как бешено колотится чужое сердце, и это сердце не принадлежало Уилеру. Оно было слишком неритмичным, слишком живым и слишком израненным. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — прошептал Уилл в темноту. Борис промолчал. Он лишь сильнее сжал пальцы на спине Уилла. Он знал то, чего Уилл еще не понимал: завтрашний резонанс не просто заберет его — он сотрет эту аномалию. А пока у них была эта ночь — украденная, пьяная и безнадежная, где две поломанные души пытались склеить друг друга хотя бы до рассвета. За стеной в доме Байерсов было тихо, но эта тишина казалась Уиллу фальшивой. Он знал, что где-то там, в своей комнате, Майк тоже не спит, переваривая слова Бориса. Но здесь, на этой кровати, Майка больше не существовало. Был только Борис — настоящий, тошнотворный, любящий и обреченный.

***

Они проснулись так же, как уснули: переплетенные в какой-то неловкой, болезненной хватке, прямо в одежде, не снимая ботинок. Серый рассветный свет Хоукинса просачивался сквозь занавески, делая комнату бледной и безжизненной. Первым открыл глаза Борис. Его лицо в утренних сумерках казалось маской из гипса — бескровное, с резкими тенями под глазами. Он не пошевелился, боясь спугнуть тот короткий миг, когда Уилл еще спал у него на плече, не обремененный памятью о вчерашних признаниях и сегодняшнем страхе. Борис смотрел на Уилла и понимал, что это — конечная точка. Дальше только обрыв. Уилл зашевелился, почувствовав холод. Когда его взгляд сфокусировался на Борисе, в глазах на мгновение вспыхнула паника, которая тут же сменилась тяжелой, свинцовой осознанностью. — Уже пора? — голос Уилла был севшим и беззащитным. — Да, — Борис наконец отпустил его, и это физическое разделение ощутилось как сдирание кожи. — Слышишь? Где-то вдалеке, за стенами дома, послышался приглушенный гул — это не был гром или звук мотора. Это был низкочастотный вибрационный гул, от которого мелко дрожали стекла в рамах. Резонанс начался. Сигнал, о котором говорил Дастин, входил в свою пиковую фазу. Борис сел на кровати, запустив пальцы в свои спутанные волосы. Его руки почти не дрожали — то ли алкоголь еще держал его в оцепенении, то ли принятое решение дало ему эту странную, предсмертную стабильность. — Послушай меня, — Борис повернулся к Уиллу. — Когда мы будем там, у разлома... не подходи близко. Что бы ни случилось, что бы ты ни увидел. Оди будет держать поле, но я должен зайти в самый центр. — Я не отпущу тебя просто так, — Уилл схватил его за край куртки, его пальцы побелели. — Борис, если ты не вернешься в свой мир, а просто... просто исчезнешь? Борис накрыл его ладонь своей. — Тогда это будет лучшим, что я сделал в жизни. Я не хочу больше быть чьей-то копией, Уилл. Я хочу, чтобы ты смотрел на него и не видел меня. И чтобы ты смотрел на меня и не видел его. Но в этом мире это невозможно. Он резко встал, обрывая этот момент. В коридоре уже слышались голоса — Хоппер и Джойс о чем-то спорили на кухне, гремели рюкзаки. Мир взрослых и героев требовал их присутствия. — Иди умойся, художник, — Борис попытался улыбнуться своей привычной кривой ухмылкой, но она вышла жалкой. — На нас сейчас будет смотреть весь Хоукинс. Покажем им чертов класс напоследок. Уилл смотрел на него и понимал: этой ночью Борис отдал ему всё, что у него было. И теперь, на свету, он снова становился тем самым «неправильным» Борисом, которого все проклинали. Но Уилл теперь знал правду.

***

Поездка к лесу напоминала дорогу на эшафот. В машине Хоппера было не продохнуть от напряжения. Дастин на переднем сиденье не затыкался, проверяя датчики и бормоча цифры — это был его способ не сойти с ума от страха. На заднем сиденье Уилл оказался зажат между Майком и Борисом. Это была самая странная рассадка в истории их группы. Два человека с одним лицом и парень, чье сердце разрывалось между ними. Майк сидел, уставившись в окно, но его плечо напряженно касалось плеча Уилла. Он помнил каждое слово, выплюнутое Борисом ночью. Он видел опухшие глаза Уилла и то, как тот подсознательно прижимается к Борису, ища защиты. Майку было тошно — не от ревности, а от жгучего чувства вины, которое Борис вскрыл в нем, как консервную банку. Когда машина подскочила на корне дерева, Борис, не глядя, накрыл руку Уилла своей ладонью. Грубо, собственнически, прямо на глазах у Майка. Майк это заметил. Он медленно повернул голову и встретился взглядом с Борисом. В этом взгляде Бориса было всё: торжество, прощание и немой приказ: «Смотри, что ты потерял, и не смей это проебать снова».

***

— Мы на месте, — отрезал Хоппер, глуша мотор. Лес гудел. Это не был звук ветра. Воздух дрожал и искрился, как в сильную жару над асфальтом. Птиц не было слышно — всё живое сбежало из этого эпицентра. — Оди, на позицию! — скомандовал Хоппер, вытаскивая дробовик. — Дастин, сколько у нас времени? — Окно откроется через пять минут! — прокричал Дастин, пытаясь перекричать нарастающий свист. — Если Борис не зайдет в центр резонанса до того, как частота упадет, его просто расщепит на атомы! Все вышли из машин. Борис стоял у кромки леса, глядя на то, как между деревьев начинают виться серые хлопья. Он медленно снял свои темные очки и протянул их Уиллу. — Держи, художник. Чтобы не забыл, какой я был красавчик. Уилл взял очки, его пальцы дрожали. — Ты должен дойти, слышишь? Не смей... не смей просто исчезать. Майк сделал шаг вперед, становясь рядом с ними. Его голос был хриплым, но твердым. — Борис. Тот обернулся, вскинув бровь. — Я всё понял, — Майк сглотнул ком в горле. — Я... я сделаю то, о чем ты просил. Иди. Борис кивнул, коротко и жестко. Он в последний раз посмотрел на Уилла — так смотрят на солнце перед тем, как навсегда ослепнуть. А потом развернулся и зашагал прямо в дрожащее марево, туда, где реальность Хоукинса лопалась по швам. — Борис! — закричала Оди, вскидывая руки. Из её носа уже потекла первая струйка крови — она начала «держать» разлом. Портал разверзся с оглушительным звуком рвущейся материи. Это не было похоже на склизкие дыры Изнанки — это был чистый, ослепительный разлом в пространстве, пахнущий озоном и раскаленным асфальтом. Там, по ту сторону, дрожал знойный воздух Невады. Была видна та самая улица Вегаса, где Борис стоял секунду до того, как пропасть.

4 минуты.

Борис медленно повернулся. Его взгляд заскользил по лицам тех, кто за эти странные, мучительные недели стал ему семьей. Он посмотрел на Лукаса, на Макс, на Дастина — на всех этих детей, которые были так не похожи на его знакомых из прошлой жизни.

3 минуты.

Джойс прикрывала нос и рот платком, её глаза были полны слез. Борис задержал на ней взгляд. У него никогда не было матери, но эта женщина за несколько дней подарила ему веру в то, что он достоин заботы. Он улыбнулся ей — слабо, но искренне.

2 минуты.

Он перевел взгляд на Хоппера. Суровый шериф стоял, крепко сжимая ружье, и в его прищуре Борис прочитал немое мужское уважение. Хоппер заменил ему отца.

1 минута.

Уилл. Странный парень, художник, который сначала напоминал ему его друга Тео, но оказался совсем другим. Борис смотрел на него и понимал: он полюбил его по-настоящему. Так, как никого никогда не сможет. Он шепнул, одними губами, глядя прямо в глаза Уиллу: — Я люблю тебя, Уилл Байерс.

0 минут.

— ПОРА! БОРИС, СЕЙЧАС ИЛИ НИКОГДА! — истошно закричал Дастин, вцепившись в свой радар. Оди издала пронзительный, вибрирующий крик, её руки затряслись от колоссального напряжения, из носа хлынула густая кровь. Портал вспыхнул, затягивая в себя всё живое. Борис сделал шаг назад, прямо в ослепительный свет. — НЕТ! БОРИС! — Уилл рванулся вперед, но Майк, стоявший рядом, намертво перехватил его, обхватывая руками. — Пусти! Пусти меня! — Уилл отчаянно бился в руках Майка, его пальцы разжались, и темные очки Бориса со звоном упали на каменистую землю, скрываясь в пыли. Вспышка была такой силы, что мир на мгновение ослеп. Портал схлопнулся с сухим, вакуумным щелчком. Гул прекратился. Уилл рухнул на колени прямо в ту грязь, где только что стоял Борис. Он закричал — надрывно, страшно, так, как кричат от физической боли, когда отрывают часть тела. Его рыдания перешли в хрип, он бил кулаками по пустой земле, пытаясь нащупать хотя бы след. — Борис... пожалуйста... вернись... — шептал он, задыхаясь от слез. Майк опустился рядом с ним на землю, не отпуская его, крепко прижимая к себе со спины. Он слышал, как сердце Уилла бьется о его собственные ребра. Майк молчал, он просто держал его, позволяя Уиллу выплакать всю ту бездонную горечь, которую оставил после себя парень с его лицом. На земле, в паре сантиметров от дрожащей руки Уилла, лежали очки. Совершенно целые, но теперь пустые и ненужные.

***

Прошла неделя. Хоукинс пытался вернуться к своей обманчивой нормальности, но для тех, кто стоял в тот день у кромки леса, воздух навсегда изменил свой состав.

Дом Байерсов

В комнате Уилла было непривычно тихо. На прикроватной тумбочке, прямо поверх альбома для эскизов, лежали те самые очки. Уилл не убирал их в ящик — он вообще к ним не прикасался. Иногда ему казалось, что если он возьмет их в руки, то почувствует тепло чужой кожи, и это окончательно его сломает. Он сидел у окна. Он больше не рисовал монстров или Изнанку. Его карандаш застыл над листом, на котором едва угадывался контур резкого, скуластого лица и растрепанных кудрей. Он понимал, что начинает забывать мелкие детали: как именно Борис щурился от дыма, как кривился его рот в ухмылке. И эта потеря памяти пугала его больше, чем само исчезновение. Джойс заходила к нему каждый час. Она не предлагала бульон и не просила «поговорить». Она просто клала руку ему на затылок, молча сопереживая этой странной потере. Она знала, что её сын оплакивает не просто друга, а часть самого себя, которую Борис забрал с собой в Вегас.

Подвал Майка

Майк стоял на крыльце, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он знал: то, что он собирается сделать, уничтожит их привычный мир, но ложь теперь казалась ему чем-то более грязным, чем даже те таблетки, которые глотал Борис. Оди ждала его внутри. Она всё еще была слаба после закрытия портала, под глазами залегли тени, а на лбу белел пластырь. Когда Майк вошел, она улыбнулась ему — той самой доверчивой улыбкой, от которой Майку захотелось провалиться сквозь землю. — Нам нужно поговорить, — выдохнул он, присаживаясь напротив. — Это про Бориса? — тихо спросила она. — Нет, Оди. Я... я всё это время врал. Тебе и самому себе. Ему пришлось объяснять долго. Пришлось подбирать слова, которые не звучали бы как предательство, хотя именно ими они и были. Он говорил о том, что Борис увидел в нем то, что Майк годами прятал под замком. О том, что его чувства к Уиллу — это не просто «дружба», это что-то, что невозможно игнорировать теперь, когда его собственная копия прокричала об этом на весь мир. — Я люблю тебя, Оди, — Майк опустил голову, не в силах смотреть в её огромные, полные боли глаза. — Но это другая любовь. Как к сестре, как к самому близкому человеку на свете. Но я не могу быть твоим парнем, пока моё сердце... пока оно болит за него так же сильно, как у Бориса. Оди молчала долго. В комнате летали пылинки, освещенные закатным солнцем. Она не плакала — она знала. Своими способностями она всегда чувствовала эту «помеху» между ними, этот шум, который Майк называл преданностью другу, но который на самом деле был любовью. — Борис был честнее тебя, Майк, — наконец сказала она, и в её голосе не было злости, только бесконечная печаль. — Он не боялся быть плохим. А ты боялся быть собой.

***

Майк сидел на своем привычном месте, уставившись в рацию, которая молчала. Он чувствовал себя самозванцем в собственной жизни. Каждый раз, когда он проходил мимо зеркала в прихожей, он вздрагивал, видя там «его». Слова Бориса — «дай ему то, что парень заслужил» — жгли его изнутри. Майк понимал, что теперь он не может просто отсиживаться в тени. Борис совершил невозможное: он заставил Майка увидеть Уилла не как дополнение к их компании, а как человека, чья любовь была настолько огромной, что её хватило даже на пришельца из другого мира. Майк взял куртку и вышел из дома. Он шел к Уиллу не потому, что так «надо», а потому, что его самого тянуло туда с неистовой силой.

Лес

Дастин и Хоппер вернулись на место разлома через неделю, чтобы провести финальные замеры. Трава там так и не начала расти — черное пятно на земле напоминало клеймо. — Приборы молчат, — Дастин снял кепку и вытер пот со лба. — Никаких остаточных колебаний. Частота Вегаса закрыта наглухо. Хоппер молча закурил, глядя на пустую поляну. Он вспомнил, как Борис посмотрел на него в последнюю минуту. — Думаешь, он выжил, Дастин? — Шансы были пятьдесят на пятьдесят, — Дастин шмыгнул носом. — Но если он там... я надеюсь, он нашел свою гребаную улицу. И надеюсь, он там не один.

Встреча

Майк постучал в дверь спальни Уилла. Не дождавшись ответа, он медленно вошел. Уилл даже не обернулся. — Уилл, — тихо позвал Майк. Уилл вздрогнул. Голос Майка теперь звучал для него иначе. Раньше он вызывал только глухую боль, а теперь — эхо той ночи, когда Борис ввалился к нему пьяным и честным. — Он просил передать... — Майк запнулся, подходя ближе и садясь на край кровати, на то самое место, где неделю назад сидел Борис. — Он просил, чтобы я перестал быть трусом. Уилл наконец повернул голову. В его взгляде была такая невыносимая глубина, что Майку на мгновение стало страшно. — Знаешь, что самое странное, Майк? — прошептал Уилл. — Я всё жду, что дверь откроется, и он зайдет. Назовет меня «художником», потребует пива... А заходишь ты. И я не знаю, радоваться мне или кричать. Майк медленно протянул руку и накрыл ладонь Уилла своей. В этот раз он не убрал её через секунду. — Я знаю. Но я здесь. И я никуда не уйду. Больше нет. Это была не та любовь, о которой пишут в книгах — легкая и светлая. Это было что-то, выросшее на пепелище, на чувстве вины и на честности, которую им обоим пришлось выкупить слишком дорогой ценой. Майк не убирал руки. Он чувствовал холодные пальцы Уилла и понимал, что между ними теперь всегда будет стоять тень третьего человека. Борис стал для них не просто воспоминанием, а мостом. Он был тем, кто разбил стекло, за которым Майк прятал свои настоящие чувства, и тем, кто научил Уилла, что его можно любить — по-настоящему, отчаянно и первым приоритетом. — Нам нужно время, — тихо сказал Уилл, глядя на их сплетенные руки. — Мне всё еще кажется, что я предаю его, когда смотрю на тебя. И кажется, что я предаю тебя, когда вспоминаю его. Майк кивнул, сглатывая ком в горле. — Я знаю. Мне тоже нужно время, Уилл. Чтобы ты видел во мне меня, а не... его. И чтобы я сам перестал искать его отражение в зеркале. Они сидели в тишине, слушая, как за окном шумит ветер в листве. Это было начало долгого пути. Уилл и Майк наконец-то начали говорить — не намеками, не через рисунки или случайные взгляды, а по-настоящему. Борис ушел, оставив после себя разруху в их душах, но именно на этих руинах они могли построить что-то свое. Что-то, что не было бы подделкой.

Лас-Вегас. Наши дни.

Раскаленный воздух дрожал над асфальтом. Звуки казино и шум машин сливались в бесконечный гул. У края дороги, прямо под вывеской захудалого мотеля, сидел парень. Его куртка была пыльной, а волосы спутаны ветром. Он медленно открыл глаза и зажмурился от невыносимо яркого солнца Невады. В его кармане не было таблеток — только пустая обертка и застрявший в швах лесной пепел, который не принадлежал этому миру. Он потрогал свою челюсть — она всё еще ныла там, где неделю назад (или вечность назад?) его ударил один очень смелый художник. Борис криво усмехнулся, глядя на проезжающие мимо машины. Он был дома. В своем грязном, пустом и честном аду. Но в этот раз он не потянулся за кайфом. Он просто выдохнул, глядя на чистое синее небо, и прошептал в пустоту: — Живи, художник. Живи за двоих. Он поднялся, отряхнул пыль с джинсов и пошагал прочь от того места, где когда-то исчез. У него не было плана, не было будущего, но впервые в жизни у него было имя, которое он не хотел забывать. И это имя было не «Майк Уилер».

***

Да, это решение — чистый, оголенный нерв. Борис Павликовский никогда не умел выбирать «правильный» путь, он всегда выбирал самый разрушительный. Но в этот раз он разрушил не Уилла, а свою собственную возможность на счастье, чтобы спасти его. Борис мог бы остаться. Он мог бы эгоистично греться в лучах доброты Джойс и любви Уилла, продолжая играть роль «плохого Майка». Но он видел, как Уилл разрывается на части. Он видел, что его присутствие — это постоянное напоминание о боли, о зависимости и о том, что Уилл любит не его самого, а ту лазейку к Майку, которую он открыл. Он импульсивен. В Вегасе, лежа на вонючем матрасе в доме Тео, он будет проклинать этот день. Он будет кусать локти, до крови сбивать костяшки о стены, вспоминая запах волос Уилла и прохладу его спальни. Жалеть — это его природа. Но Борис впервые в жизни совершил бескорыстный поступок. Он понял, что Уиллу не нужен «сломанный Борис» с вечной ломкой и призраками прошлого. Уиллу нужен Майк — тот, кто может дать ему стабильность, будущее и ту самую «чистую» любовь, о которой Уилл всегда мечтал. Борис ушел, потому что полюбил Уилла больше, чем свой комфорт. Он подарил Майку шанс стать этой «лучшей версией».И когда он шептал «Я люблю тебя, Уилл Байерс», это было не прощание, это было признание собственного поражения перед силой этого чувства. Он действительно никогда не думал, что способен на такое — поставить чужую жизнь выше своей. В этом и была его величайшая победа и его самое горькое поражение. Он ушел героем в глазах Уилла, оставив за собой легенду и разбитое сердце, которое теперь предстояло склеивать Майку.