VIII (ну, что ты, не надо, погода изменится завтра)

***

      В самолете слишком шумно. Дима старается, конечно, обеспечить себе все условия для сна, но ни беруши, ни наушники не помогают. И разделить свою неспособность спать где-то кроме кровати он тоже не может: Майс, такая сука, засыпает, ну... Везде.       Даже сейчас, когда они, как назло, попадают в зону турбулентности, ему хоть бы хны. Наверняка он уже видит девятый сон, и ему все ни по чем. Дима даже завидует Сережиному навыку скорого и абсолютного самозасыпания в любых обстоятельствах. И надеется, что его перенимет их ребенок. Было бы сказочно.       На все свои мысли пока-еще-Ицкову остается только вздыхать, да искать, на что отвлечься. Вариантов не то чтобы особо много, конечно, но все равно находится парочку.       Например, на его помолвочное колечко, что так красиво обрамлялось высвечивающимися лучами солнца из иллюминатора. Самыми своими краями они даже задевали чужое расслабленное лицо, покрытое мягкими веснушками, отчего на Диминых губах, несмотря на общую тревожность, выступила улыбка. Прямо сейчас, в моменте, он осознает, что все, как будто бы, начало налаживаться? Нет поводов для ссор, осознание своего нового положения начало приходить окончательно, да и Сережа на фоне всех обстоятельств как-то поразительно повзрослел, что не могло не вызывать благодарности и признания за столь своевременную сознательность.       Лучше сплюнуть трижды через левое плечо, лишь бы не сглазить.       Ведь перед столь хрупким Титаником их семейной жизни с каждым преодоленным километром приближался айсберг в виде родителей Сережи, в чьей толерантности к обстоятельствам подобного плана Дима не был полностью уверен. Хочется верить, что каждому участнику сие мероприятия, ровно как и ему самому, хватит мозгов не разрушить все, что они с Дмитрием нажили за последние пару недель. Точнее, месяцев, и месяца четыре, но эти подробности уже не столь важны.       Вслед за очередным тяжелым вздохом на собственные тревожные мысли Димина ладонь ложится на свой живот уже не так неуверенно и неловко, а даже с некоторым теплом. Он опускает взгляд вниз, ощущая странное спокойствие, возникшее слишком неожиданно на фоне самолета, что все еще иногда потряхивало, и мыслей о скорой встрече. К нему приходит ощущение уверенности в том, что все будет хорошо вне зависимости от реакции родителей Сережи. Но сплюнуть на всякий случай все таки можно...

***

      Температура кажется ощутимо теплей, чем в Москве, да и воздух от привычного ему отличается, что и логично, учитывая близость к морю. Но и минусов в этом не было: насыщенность кислорода будто очищала изнутри, раскрывая какие-то особенные чакры. Правда, в случае Димы, раскрывались лишь его недосып и голод, разыгравшийся только сильнее в приморье. А ведь они даже не выехали в город: только-только вышли с аэропорта и ждут такси.       — Алло, да, мам, привет, мы уже прилетели, — Сережа заглядывает в услужливо предоставленный Димой телефон с открытым приложением Яндекс Такси, — мы будем, ну-у-у, через часа полтора? Я позвоню, да, давай...       Тяжело невероятно. И поясницу че-то тянет, да и вообще, вымотался он за долгие часы полета. Подобное "послевкусие" после дороги ему непривычно, и виной тому, как он подозревает, беременность. Пора как-то свыкнуться не только со своим положением, но и со всеми из него вытекающими физическими последствиями.       Майс аккуратно приобнимает Диму за плечо, незаметно оставляя поцелуй где-то в спутанных волосах. Самого немного трясет изнутри от скорой встречи и разговора с семьей о своей второй такой же скорой семье. И Дима эту дрожь чувствует, но молчит в какой-то степени вынужденно, чтобы не подкармливать тревогу в родном человеке. Лишь склоняет чуть голову и выразительно смотрит в голубые глаза, шепотом выдыхая:       — Я оч хочу есть...       Разбавляет обстановку, не так ли?       — Мама накормит тя, — Дмитриев улыбается уголками губ, и в этой нежности он находит успокоение для себя.       Препятствует этому всему, правда, опаздывающее такси.       Но чему быть, того не миновать, ведь автомобиль, хоть и с задержкой и десять минут, но приезжает, и уже всего лишь через какой-то час они оказываются у подъезда: такого родного для Сережи. Он в моменте оглядывается назад, устремляя свой взор на двор и поджимает губы в чувстве ностальгии. Всплывают воспоминания, как на этих же качелях двадцать лет назад катался он, а теперь... Сам ждет ребенка, о чем вот-вот расскажет маменьке с папенькой.       Его пальцы аккуратно набирают заученный код двери, с размахом открывая ее и пропуская Диму. Сам же плетется сзади с сумками в руках, уже представляя во всех красках предстоящий разговор: вот, они садятся за стол, Сережа сообщает о пополнении, а дальше... Дальше... А дальше ему думать уже не хочется, потому что прямо перед глазами двери с причудливым номерком — сорок девять.       Неспешно звонит в дверь и переводит взгляд на Кая, чье лицо в мгновении ока, как раздался звук открывающегося замка, преобразилось, и былую усталость как рукой сняло. Дмитриев искренне восхищается такой способности стоицизма перед столь волнительным и трепетным событием, что, наверное, уже даже по привычке побуждает его самого брать пример и стараться соответствовать. Близкие люди помогают друг другу становиться лучше, так ведь принято считать?       Размышления о близости и собственном личностном росте прерываются, когда перед ним открывается входная дверь и предстает мама: такая же красивая, родная и нежная, как в далеком детстве. Ее руки тянутся, почти сгребают (но аккуратно, разумеется) сына в объятия, прижимая к себе, да поближе, и в каждом ее движении чувствуется горечь долгой разлуки и радость встречи.       — Сыночек, родной, — она вся из себя сияет, прижимая чадо к себе, — привет!       Сережа прячет лицо в женском, но отнюдь не хрупком материнском плече, и чувствует родной запах духов, оттого сдерживая в себе судорожный вздох. Это, возможно, замечает отец, стоящий чуть поодаль, и наверняка замечает Дима, ждущий своей очереди для приветствий. Но он, если честно, не хочет нарушать всю трогательность момента, ведь его Сережа так прижимается к матери, представая перед ним совсем с другой, не особо изведанной ранее стороны, отчего кажется совсем уязвимым в своей нежности и преданности родной любви. В груди растекается тепло, перерастая в легкую улыбку на лице.       Руки Сережиной мамы тянутся уже и к нему самому, и он обнимает ее в ответ, зачем-то, совсем не задумываясь, втягивая живот. Про себя он даже усмехается: будто, даже если бы она почувствовала эту легкую выпуклость, у нее могла бы возникнуть мысль о беременности. Конечно нет, что за глупости. Дима же не...       — Мам, пап, мы, вообще, с новостью... Ну, оч важной, короче, приехали к вам, — выдыхает Дмитриев, когда все приветствия заканчиваются, и настает время переходить к главному. А от осознания этого становится самую малость тошно.       — Проходите на кухню, присаживайтесь, я приготовила на всех обед! — улыбается женщина. — Расскажете все за столом нам с отцом.       Они синхронно кивают, что вызывает у родителей ощущение забавы при взгляде на них двоих, и сразу после все уходят на просторную кухню.       А Сережу продолжает потряхивать с большей силой. Он старается в себе это подавить, старается чуть ли не всеми фибрами души, продолжая брать пример с Ицкова, что сидел рядом и, по крайней мере со стороны, выглядел спокойным. Даже можно сказать, что непробиваемым и непоколебимым. Это как-то успокаивает, как бывало и обычно, и мысли ненадолго улетучиваются, когда вскоре тарелки перед ними заполняются ароматной едой.       — Ну, сынок, что вы нам рассказать хотели? — спрашивает маменька, когда трапеза подходит к концу, а Сережа, дожевывающий котлету, почти чувствует, как кусок застревает в горле.       Вопрос ненароком подгоняет его доесть быстрее, из-за чего он в итоге давится, вынуждая сидящих по бокам от него Диму с мамой обеспокоенно взглянуть в его лицо и обязательно похлопать по спине, пока отец, сидящий напротив, молчал, и это молчание не сказать, что не тревожило.       — Тише, тише, доешь сначала, — она сочувственно поджимает накрашенные розоватой помадой губы и остаточными нежными движениями руки гладит его чуть сгорбившуюся спину, — не спеши, сынок.       Приходится смиренно кивнуть, откашляться и все таки дожевать эту несчастную, но очень вкусную котлету. Чтобы после шумно вздохнуть, а после начать свою пламенную речь:       — В общем, мам, пап, мы с Димой... Ну, скоро женимся.       А у мамы дома на кухне так хорошо.       — И у нас будет ребенок.       Но о нем говорить, мама, просто не хочу...       — Дима беременнен.       Настает абсолютная тишина, будто настенные часы перестали ходить именно сейчас, а холодильник впервые за двадцать лет перестал гудеть, а, может, у Сережи просто звенит в ушах.       И Дима, хранящий уже совсем не тайну под сердцем, только поджимает губы и отводит взгляд куда-то вбок.       А родители молчат. Мама хлопает глазами, а у отца брови сводятся к переносице. Сережа не знает, как назвать и описать для себя их реакцию, ведь лица их сейчас выражали полный спектр всевозможных эмоций. Даже наверняка и невозможных. Лишь отец нарушает столь хрупкую тишину: прекратив есть, он кладет вилку на тарелку с соответствующим звуком. Вместо тысячи слов, так сказать.       — Это шутка, сынок? — женщина, очевидно, не верит в сказанное. — Я что-то неправильно поняла?       Но приходится поверить и понять, ведь лица сына с его уже-не-другом, как раньше было в ее глазах, абсолютно серьезные, без малейшего намека на улыбку. Ровно как и, кстати, лицо отца семейства. А от него становилось еще напряженнее, и ведь не зря.       — Давай поговорим, — мужчина смотрит сыну в глаза, кивая на дверь.       А Сережа знал, что так, скорее всего, и будет. Старался во время полета мысленно подготовиться к такому разговору, ведь он самый что ни на есть мужчина, и должен брать ответственность за содеянное. Правда, в итоге, все эти мысли его укачали и он очень быстро уснул, а когда проснулся, то времени размышлять о грядущей беседе уже и не было. Ровно как и сейчас, потому действовать придется на исключительной импровизации и харизме, хотя очень мало вероятно, что они ему вообще как-то помогут в разговоре с отцом.       Другое дело Дима, оставшийся с чужой матерью один на один за кухонным столом и атмосферой легкого смятения и напряжения. Успокаивает только одно: ребенок уже никуда не денется, ровно как и Сережа. Жалко, что и Каю деться сейчас некуда, потому что неловкость момента доебывает, а все чувства женщины на счет новости он ощущает почти что на физическом уровне. И разговор чужой он тоже не слышит, только лишь рингтон чьего-то телефона, из-за которого он, будучи на взводе, вздрагивает.       — Алло, Свет, я перезвоню, ладно? — она вешает трубку, следом тяжело вздыхая и переводя взгляд на гостя. Губы у нее поджаты, ровно как и у каждого присутствующего в этой квартире (Дима не видит лиц Сережи и его отца, но уверен в этом), и видно, как она старается подобрать слова. Ицков ей за это правда благодарен.       — Дим...       — Да?...       — Скажи, ты... Ну, как бы сказать...       Женщина вновь тяжело вздыхает и тянет ладони к лицу, и Диме становится тревожно за нее. За вздохами следует подрагивание ее плеч, а после и всхлипы, дающие понять, что она плачет. А он, при всех своих раннем спокойствии и такой мнимой уверенности, не понимает, что ему делать. Наверняка успокоить, уверить, что все совсем не так, каким оно кажется на первый взгляд, но переступить границу и сделать только хуже страшно, ведь он уже и так ходит по острию ножа.       — Ну вы чего, — сглатывает ком в горле Дима и неуверенно тянется рукой через Сережино место, чтобы в попытке успокоить коснуться ее дрожащего плеча, — не плачьте, давайте я вам все объясню, пожалуйста...       Тем временем за стенкой тоже проходили своего рода попытки успокоения, после которых успокаивать придется уже Сережу.       — Что ты этим хочешь сказать? — вопрошает отец, облокачиваясь о дверной косяк. — Почему резко ты и твой друг решили "пожениться", и он резко стал беременным?       — Послушай, все совсем не так, как ты думаешь, — младший Дмитриев вздыхает и на секунду отводит взгляд, собираясь с мыслями, чтобы продолжить отстаивание своей позиции и, сука, новой ячейки общества, — я понимаю, что это странно со стороны звучит, и, ваще, это все неправильно, но...       — Но?       — Дима парень, и, короче...       — Это меня и смущает, Сергей!       И, возможно, весь ответ был в самом имени сына, что даровал ему собственноручно отец...       — Все не так! Он не транс, или что ты там уже надумал...       — Слава богу, Сергей, что не транс! Каким только, извини меня, макаром, он, как ты говоришь, забеременел? Расскажи, мне очень интересно узнать, давай.       Такой сарказм в отцовством тоне невозможно не уловить, и это, почему-то, забавляет Майса во всей этой ситуации. Перерыв на похихикать.       — У него с рождения организм так устроен, он всю жизнь официально мужчина, слушай, пап...       Мужчина на это лишь поднимает ладонь в безмолвном жесте, показывая, что разговор продолжать больше не хочет и шумно вздыхает: предъявлять сыну за выбор спутников его жизни он не в праве.       — Ладно, — произносит тот спустя секунды молчания, — я не понимаю этого всего, но это уже твоя жизнь, тебе с этим... К-хм... Жить.       В Сережином взгляде смешаны благодарность за более менее спокойный конец разговора и легкое непонимание посыла в последней фразе. В целом, можно сказать, что непонимания всего, и с этим вот смутным ощущением отец его оставляет одного, вернувшись обратно на кухню. Там ведь и мама осталась наедине с Димой, и они, наверняка, тоже обсудили новость, и хочется как-то верить в лучшее, что ее реакция оказалась куда более мягкой и снисходительной. Это же мама.       От общей нервозности тянет на покурить, и Сережа считает, что он может выйти на пару минут, чтобы выкурить табак и ощутить хоть какое-то успокоение в этом семейном пиздеце.       В это же время мама плачет, но старается успокоиться, стирая слезы с лица и чуть кивая Диме, мол, не переживай, со мной все в порядке.       — Прости, Дим, — она всхлипывает и аккуратно промакивает влагу на лице столовыми салфетками, — я просто, не знаю... Как так получилось, скажи мне?       Под полным слез взглядом он немного мнется, но ему очень хочется верить, что пониманием из двоих родителей обладает хотя бы мама.       — Ну, понимаете, — Дима уже готовится вывалить всю свою подноготную на обеденный стол перед собой, что уже, кажется, упадет под весом драмы дня, но оказывается прерванным, когда на кухню возвращается один отец.       Это все уже ощущается как какие-то кошки мышки, и не сказать, что они Диме очень уж нравились. Может быть, поэтому он не продолжает свое повествование, вздыхая, и поднимаясь из-за стола, чтобы найти блудного Сережу, привести его обратно и рассказать все до конца уже вместе. Так хотя бы будет не так страшно, типа, вместе веселей.       Женщина почти перестает плакать, изредка лишь тихо шмыгая носом и подтирая салфеткой оставшиеся слезы, пока мужчина молча смотрит. Особо внимательным взором окатывает Диму и особенно его живот, кто и был сегодняшним виновником "торжества". Даже стыдно.       — Я отойду, извините, — становится прям пиздец неловко от такого ай контакта. Наверное, стоило все же надеть что-то менее облегающее.       Под машинальными взглядами он себя перестает ощущать человеком и (не)членом семьи, став скорее объектом чужого наблюдения. Что-то похожее всегда его преследовало, когда он посещал некоторых врачей, в особенности в детстве. Это его крест, который он вынужден нести всегда, и даже сейчас, в уязвимом положении, тащить на своей бедной спине.       Тащится он так с этим условным крестом до самого балкона, где его Сереженька стоял и выкуривал уже вторую сигарету. И так аппетитно он обхватывал губами фильтр и делал затяжки, что у Кая в животе заурчало. Но увы.        — Бля, ты напугал, — Сережа выдохнул, отвернув голову в сторону, чтобы дым не попал Ицкову в лицо, заботливый ведь.       — Сорян, не специально... Ты поговорил с отцом?       — Ну-у... Да?       — И как?...       — Относительно нормально, — он тушит сигарету и кидает ее в отеческую пепельницу, — а ты с мамой?       — Нет, она... Плакать начала, — чуть кашляет, не то от дыма, не то просто психосоматически.       Майс на все сказанное только поджимает губы, потому что слова на сегодня у него закончились. Видимо, Люцифер поскупился.       Дима же тянется за объятиями, чтобы спрятать лицо в худом плече возлюбленного, осознавая, как он в этом нуждался все эти часы. В такой простой близости, но такой важной, что аж по коже шли мурашки, наверняка на самом деле вызванные ветром. Октябрь, как никак. Совестно, что он уже дал слабину, хотя и вся беседа и близко не подошла к концу, но ничего поделать увы не может, ведь уже жмется к Сереже как загнанный кот.       Руки гладят спину и поднимаются к макушке, задерживаясь в волосах. Хочется еще больше прикосновений, и, вообще, хочется домой в Москву, чтобы все проблемы иссякли, и остались они вдвоем... Жаль, что в жизни все не так просто, потому приходится быть сильным и держать лицо. Трудные времена порождают сильных котят.       На кухне уютно и тепло, по сравнению с балконом, и это, будто бы, должно расслабить вернувшихся Диму с Сережей. И могло бы, не увидь они поникших лиц родителей. Хотя важно отметить, что их смирение и принятие ситуации ощущалось куда явнее, чем было каких-то полчаса назад.       Присев обратно на свои места, чувство незавершенности взыграло в них, чем сильно давило и заставляло тревожиться. Но молчали все, думая о чем-то своем и одновременно об одном и том же. Молчание решается нарушить женщина, весьма героически, но с явной заботой, что свидетельствовало о ее полном осознании и все том же замечательном принятии, в коих они все так нуждались:       — Дим, скажи, а на какой ты неделе? — хоть ее голос и тихий, но не утаивается в нем ее тревога за, ого, будущего внука.       Она ведь так хотела и мечтала понянчить малыша, при встрече вопрошала сына, нет ли у него случаем невестки, и не планирует ли он с ней завести ребенка. Сережа всегда отнекивался, мол, нет у меня никого! А вот, как оказалось, что невестка все это время была ближе, чем они могли подумать, просто не в платье.       И, в целом, если абстрагироваться от некоторых деталей, новость крайне счастливая, и уж если их сынок счастлив, то они готовы постараться закрыть глаза на вещи, к которым в силу возраста и особенностей воспитания они не привыкли. Чем бы дитя не тешилось, как говорится в народе...       — На четырнадцатой, — он чуть опускает голову вниз, как провинившийся ребенок. Возможно, совсем отчасти, так и есть.       — Ты был у врача?       — Да, когда в Париже были, но, — кашляет, — на учет встать не успел. Думал, вернусь в Москву, и...       — Дим, ну так нельзя, — ее взгляд в мгновении ока меняется, — а если с ребенком что-то?...       Правильно говорят, что материнская любовь сильна и безусловна.       — Слушай, Дим, — женщина тянет руки к поверхности стола и на ней аккуратно захватывает Димины ладони, точь-в-точь, как делала его же мама, когда говорила с Сережей, — давай я свою хорошую знакомую попрошу тебя принять, ладно? Ради ребеночка и моего спокойствия, а потом улетите обратно в Москву и сделаете, как посчитаете нужным...       Ицков смотрит на скрепленные с чужой матерью ладони и поджимает губы. От каждой формулировки его как-то пробивает изнутри, все резко становится каким-то слишком уж трогательным, что в груди появляется жгучее чувство, описать которое он не в состоянии, потому что в нем будто нарастает ком: вот-вот, и он расплачется. А почему — он не знает. Наверное, тому виной гормоны, разыгравшиеся из-за беременности, а может просто общий стрессовый фон.       Хотя, какая разница? Руки женщины ведь с нежностью держат его и даже чуть гладят, и что, как не такие жесты, говорят о том, что самое сложное — уже позади?