Вернутся к фанфику
Часть 1
2 марта 2026, 00:00Звон разбитой посуды давно стих, сменившись иным звуком — влажным, ритмичным, настойчивым. Пыльный воздух в кабинете поместья Хитклиф был густ от запаха пота, кожи и греха. На массивном дубовом столе, откуда только что сметали кипу документов, лежал Иисус. Его худощавое тело, некогда несшее на себе тяжесть креста, теперь было изогнуто в немой мольбе. Белая ткань хитона, грубо сорванная, темнела в луже вина на полу.
Гедеон стоял между его широко разведенных ног. Его руки, сильные и уверенные, сжимали бледные бедра Иисуса так, что под кожей проступали багровые следы — новые стигматы, нанесенные не римскими гвоздями, а человеческой жаждой. Он двигался не с нежностью, а с животной, поглощающей силой, каждый толчок, заставляющий тяжелый стол скрипеть и содрогаться.
— Ну же, — голос Гедеона был низким, хриплым от возбуждения. Он наклонился, губы почти коснулись уха Иисуса. — Ну же, сын Божий. Дай мне услышать твои стоны. Твой Отец на небесах слышит? Он видит, как ты трешься спиной о грубый дуб ради моего члена?
Христос вскинул голову, глаза закатились. Из его сжатых губ вырвался стон, больше похожий на молитву, обращенную не к небесам, а в темноту сводов.
— Не… не кощунствуй…
— Это не кощунство, — парировал Гедеон, ускоряя темп. Звук их тел, шлепающих в такт, эхом отражался от стен. — Мы с тобой всего-лишь отдаемся похоти как грязные грешники. Ты — человек, который сотни лет назад стал жертвой, искупившей грехи людей сейчас сам отдаешься греху.
Он вытащил член почти полностью и с резкой, властной силой вогнал его обратно. Иисус взвыл. Его собственный член, твердый и игнорируемый, дернулся, выплеснув струйку прозрачной жидкости на живот. Гедеон усмехнулся.
— Смотри на себя. Вроде бы сын Божий, а лежишь подо мной, раскинувшись, как последняя, отчаянная шлюха. Твоё небесное царство здесь, между моих ног. Признай это.
Он сменил угол, наощупь двинул бедрами то место внутри, что заставило Иисуса вздрогнуть всем телом и закричать — громко, без стыда, эхом заполняя пустой.
— Гедеон, пожалуйста!
— «Пожалуйста» что? — прошипел Гедеон, — Назови это. Назови меня.
— Пожалуйста… трахни меня… глубже… мой… мой…
Слово застряло в горле, но тело уже говорило за него, судорожно сжимаясь вокруг Гедеона, моля о продолжении, о завершении, о грехопадении.
И они не знали, что у этого падения был свидетель.
В узкой щели полуоткрытой двери, ведущей в коридор, замерла тень. Уильям стоял неподвижно, прижавшись лбом к прохладной древесине. Его дыхание, сдавленное и частое, образовывало туманное пятно на темном дереве. Глаза, широко раскрытые, впитывали каждую деталь: изгиб позвоночника сына, напряженного в движении, влажный блеск на спине Иисуса, его пальцы, впившиеся в края стола, белые от напряжения.
Рука Уильяма медленно, почти против его воли, сползла вниз, к пряжке ремня. Металл звякнул тихо, но в грохоте страсти этот звук потерялся. Он расстегнул брюки. Его собственная плоть, тяжелая и горячая, оказалась в его руке. Стыд жёг его изнутри, кислым комком подступая к горлу, но это пламя было ничто. Он смотрел, как его сын, его плоть и кровь, заполняет до краёв того, кого долгие годы называли Святым. И в этом была чудовищная, непотребная святость.
Каждое движение Гедеона, каждый стон Иисуса Уильям ощущал на своей коже. Его рука двигалась в такт этим толчкам, грубо, поспешно. Он видел, как мышцы спины Гедеона играют под кожей, как тот наклоняется, чтобы укусить за плечо бледную фигуру на столе, слышал его хриплый шёпот: «Иешуа… Моя… моя шлюха… Моя омега». И Уильяму казалось, что это он сам там, в этой пыльной ауре греха, что это его плоть сливается с плотью божества. Он подавил стон, впиваясь зубами в мягкую кожу фаланги пальцев, вкушая железный привкус крови. Его наблюдение было осквернением, молитвой, исповедью и соучастием.
В кабинете страсть достигла апогея. Гедеон, почувствовав знакомое, неотвратимое сжатие внизу живота, вогнал себя в Иисуса до предела и замер. Его крик был низким, рычащим, лишенным слов — чистый звук животной победы. Он излился внутрь, горячими, щедрыми толчками, заполняя туго, метя в самую глубь, как бы стремясь запечатать, пометить, присвоить навсегда.
Иисус вздрогнул, его тело выгнулось в немой судороге, и он тоже кончил, молча, лишь с тихим выдохом, словно из него наконец вырвалась обитавшая веками душа.
Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием.
Гедеон, всё ещё дрожа, медленно выскользнул из Иисуса. Белая, густая жидкость смешалась с более темными, алыми следами на внутренней стороне бедер — кровь стекала по бедрам, разбавленная семенем, создавая новый, богохульный союз плоти и искупления.
И тогда Иисус, не открывая глаз, с губами, припухшими от поцелуев и укусов, прошептал. Голос его был тихим, хриплым, но слова прозвучали с пугающей, безоговорочной ясностью в гробовой тишине захламленного кабинета:
— «Mihi deus meus es tu…»
(Ты — мое божество…)
За дверью рука Уильяма судорожно сжалась. Тихий, сдавленный звук вырвался из груди, и он, сползая по косяку на колени, ощутил, как по его собственному бедру стекает струйка тепла и стыда. Он закрыл глаза, но образ — его сын, властно стоящий над разметавшимся на столе телом Спасителя, — выжегся на его веках навсегда.
В кабинете Гедеон, услышав шепот, медленно провел большим пальцем по окровавленному бедру Иешуа, собрал смесь их сущностей и поднес к своим губам. Он не сказал ничего. Просто вкусил.
700
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!