Часть 35: В паутине лжи

      Июльское солнце стояло в зените, когда Кэллиан вернулся в поместье. Воздух, тяжёлый и раскалённый, дрожал над мостовыми Сильмариэна, и тёмный маг с неудовольствием отметил этот факт, ускоряя шаг, чтобы побыстрее укрыться в спасительной прохладе каменных стен.       Внутри поместья царила благословенная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старинных часов в холле да приглушёнными голосами, доносившимися откуда-то из глубины дома. Кэллиан, уже собравшийся подняться наверх, проведать Палладиума, столкнулся с Эариэль.       Девушка, которую последние дни не было в поместье — она гостила у подруги — сияла от радости при виде него. Её медово-рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам мягкими, пушистыми волнами, обрамляли веснушчатое лицо с остреньким носом и большими глазами, в которых плескалось озорное, почти детское любопытство.       — Кэллиан! — воскликнула Эариэль, подлетая к нему с такой стремительностью, что подол платья взметнулся, открывая изящные лодыжки. — Как я рада вас видеть! Я уже начала скучать по вам и по брату! В доме стало так тихо без наших разговоров…       Она явно хотела завязать беседу — о путешествиях, о дворце, о расследовании, о чём угодно, лишь бы не отпускать его. Её глаза горели тем самым нетерпением, которое бывает у юных девушек, жаждущих новых впечатлений, новых историй, новых героев. Кэллиан, однако, сославшись на дела, вежливо, но твёрдо отклонил приглашение поболтать.       Эариэль обиженно надула губы — трогательно, капризно, но приставать не стала. Лишь проводила его взглядом, в котором читалось разочарование пополам с надеждой, что в следующий раз ей повезёт больше.

***

      Палладиум сидел за письменным столом, склонившись над раскрытым фолиантом. Его пальцы быстро водили пером по бумаге, оставляя на ней аккуратные, каллиграфические строки, а лицо выражало сосредоточенность, почти отрешённость. Увидев тёмного мага, эльф отложил перо и удивлённо приподнял брови.       — Ты быстро, — заметил он, откидываясь на спинку стула. В его ровном и спокойном голосе слышалось неподдельное, искреннее удивление. — Я думал, тебя не будет до вечера.       — Дела пошли быстрее, чем я предполагал, — ответил Кэллиан, присаживаясь на край стула напротив. — Чем это ты так увлечён?       Палладиум, чуть смутившись, отодвинул бумаги в сторону. Кончики его ушей, заострённые и изящные, порозовели — так же, как и щёки, когда он чувствовал себя неловко.       — Изучаю дополнительную литературу по высоким технологиям, — признался он, и в его голосе, несмотря на смущение, звучала гордость. — Для работы с комнатой симуляции в новом учебном году. Хочу быть готовым ко всем неожиданностям.       Кэллиан, услышав это, ощутил, как в груди разливается тепло. Даже во время болезни Палладиум не упускает возможности улучшить свои навыки. Гордость, тихая, тёплая, всепоглощающая, захватила его.       — Ты удивительный, — сказал он низко, чуть хрипло, и в этом прозвучала такая искренность, что эльф смущённо улыбнулся и опустил взгляд.       — К слову о расследовании… — Кэллиан помолчал, тщательно подбирая слова. — Всё и правда закончилось слишком быстро. И, к сожалению, это только начало.       Палладиум, уловив в его тоне загадочность и скрытую тревогу, посмотрел на него с непониманием.       — Что ты имеешь в виду? — его тихий и напряжённый голос дрогнул.       Кэллиан рассказал всё. О том, что преступника якобы нашли — конюха Тормира. Об обыске в его доме, о книге с проклятиями, найденной под половицей, о главе, посвящённой Серебряной Петеле. О том, как Канниэль закрыла дело, не дожидаясь полноценного расследования, как она торжествовала, как смотрела на него победным, хищным взглядом.       Палладиум слушал, не перебивая, и его лицо, ещё минуту назад такое расслабленное, всё больше бледнело, пока не стало белым, как полотно. Глаза, широко распахнутые, застыли — в них виднелось неверие, смешанное с ужасом.       — Быть не может, — выдохнул он, когда Кэллиан закончил, и голос его сорвался на шёпот. — Конюх, который обожал лошадей… который проработал во дворце больше ста лет… он не мог их убивать. Да и не похож он… на опасного мага. Совсем.       — Я тоже так считаю, — согласился мужчина. — Я говорил с леди со Эйтар, высказывал свои сомнения, но она словно не хотела меня слушать. Словно у неё была своя цель — закрыть дело любой ценой.       Он рассказал эльфу и о других деталях — о метеоритном железе, о троих старых слугах, умерших за последние месяцы, о своих догадках и о том, что следовательница наверняка кого-то покрывает.       — Кстати, — спросил он, — тебе знакома фамилия Морэн? Я заметил её на форзаце той самой книги.       Палладиум нахмурился, напрягая память.       — Что-то слышал, но подробности… стёрлись из памяти. — Он помолчал, а затем добавил: — Тебе лучше уточнить у отца. Он наверняка знает. Семья Морэн — из старых родов, если я не ошибаюсь.       Кэллиан кивнул, принимая совет, и затем, помедлив, произнёс:       — Сегодня я иду на ужин к леди со Эйтар. Надеюсь выяснить там что-то полезное.       Палладиум замер, не в силах поверить своим ушам. Его лицо стало восковым, и тёмные круги под глазами, которые Кэллиан заметил ещё вчера, проступили с новой, пугающей отчётливостью. Губы сжались в тонкую линию, брови сошлись к переносице, и в широко распахнутых глазах застыла тревога.       — Ты волнуешься? — в низком и ровном тоне Кэллиана послышалось удивление. — Не переживай, она ничего мне не сделает.       — А вдруг она подольёт тебе какое-нибудь зелье? — Палладиум, нервничая, заговорил быстрее, слова срывались с губ, обгоняя мысли, и его бледные щёки залил густой, пунцовый румянец. — Для помутнения рассудка… ну или… — он запнулся, опустил глаза, и голос его стал почти неслышным, — приворотное. Её интерес к тебе невозможно не заметить.       — Тогда я ничего не буду пить, — уверенно заявил Кэллиан, — возьму воду с собой.       Палладиум, однако, не выглядел успокоенным. Его пальцы, сжимавшие край стола, дрожали, и дыхание, прерывистое и поверхностное, выдавало плохо скрываемое волнение. Он смотрел на Кэллиана — на его мощную фигуру, на его непроницаемое лицо, на его тёмные, глубокие глаза — и видел в нём не опасного мага, не профессора проклятий, а единственного человека, который стал ему дороже жизни.       — Будь осторожен, — тихо, почти неслышно, вымолвил он.       — Буду, — ответил Кэллиан коротко, и в этом слове, сказанном с твёрдой, непоколебимой уверенностью, прозвучало обещание.       В кабинет Иридиана Кэллиан зашёл уже после. Глава семейства, восседавший за массивным письменным столом, склонившись над ворохом бумаг, поднял на него вопросительный взгляд. Его всегда непроницаемое лицо было чуть утомлённым — кажется, тяжёлые дни выдались не только у тёмного мага.       — Месье Осборн, — произнёс он, откладывая перо. — Вы сегодня рано. Что-то случилось?       — Мне нужна информация, — без предисловий сказал Кэллиан, присаживаясь в кресло напротив. — Вы что-нибудь знаете о семье Морэн?       Иридиан изменился в лице. Губы его сжались в тонкую линию, на лбу проступили морщины, а из груди вырвался короткий, презрительный хмык.       — Ещё бы, — ответил он сухо, и в этом звучании, холодном и отстранённом, слышалось плохо скрываемое презрение. — Это был громкий скандал. Глава рода Морэн служил королевским казначеем. Его уличили в хищении — он годами воровал из казны, и никто не замечал. Король не простил такого предательства. Всех причастных казнили. — Он помолчал, и в его холодных и острых глазах мелькнуло что-то похожее на злорадство. — Насколько я знаю, из той семьи никого не осталось в живых. Имущество конфисковали, земли распродали. Если хотите узнать больше, ищите в архивах.       Кэллиан поблагодарил и вышел, погружённый в размышления.       Что же всё это значит? И как Канниэль со Эйтар связана с семьёй Морэн?       Сегодня он должен выяснить это.

***

      Вечер опустился на Сильмариэн, когда Кэллиан, получив от следовательницы сообщение с адресом, отправился в путь. Солнце, клонившееся к горизонту, окрашивало небо в багряные и золотистые тона, и длинные тени от зданий ложились на мостовую, предвещая скорое наступление ночи. Вдалеке, на главной площади, зажглись первые фонари — их мягкий, магический свет разгонял сгущающуюся темноту.       Он уже неплохо ориентировался в столице — да и карта, прихваченная из поместья, лежала в кармане на всякий случай. Шаг его был уверенным, неторопливым, и лишь напряжение в плечах выдавало ту внутреннюю бурю, что клокотала в груди.       Для этого визита он выбрал тот самый наряд цвета глубокой ночи, расшитый золотыми звёздами, в котором был на королевском приёме. Торжественность костюма должна была усыпить бдительность следовательницы: пусть думает, что он воспринимает её приглашение всерьёз. Пусть тешит себя иллюзиями, что он, Кэллиан Осборн, падок на её чары. Ткань, мягкая и приятная на ощупь, облегала плечи, подчёркивая их ширину, и золотые нити, вплетённые в узоры, вспыхивали при каждом движении, словно звёзды на вечернем небе.       Особняк, где жила Канниэль, оказался роскошным, не уступающим поместью Сильванор. Высокие колонны из светлого, почти белого камня, поддерживали кованый балкон, увитый диким виноградом; мраморные ступени, гладкие и холодные, вели к массивной дубовой двери, украшенной резьбой.       Сама хозяйка встречала его на пороге.       Канниэль была в облегающем бордовом платье с вызывающим разрезом на бедре и глубоким декольте, открывающим изящную шею и плечи. Струящаяся ткань подчёркивала каждый изгиб её статной фигуры. Волосы цвета воронова крыла свободно спадали на плечи. Её намерения на этот вечер становились совершенно ясными — и тёмный маг, внутренне поморщившись, заставил себя не выдать отвращения.       — Кэллиан, — женщина, с хищной, торжествующей улыбкой, шагнула ему навстречу. — Вы выглядите великолепно. Я оценила этот костюм ещё на приёме, но сейчас… — она сделала паузу, окинув его долгим, оценивающим взглядом, скользнув по плечам, по груди, по лицу, — сейчас он сидит на вас особенно эффектно.       Мужчина, надев маску безупречно вежливого гостя, вернул комплимент. Его низкий и ровный голос прозвучал спокойно, без тени того напряжения, что кипело внутри.       — Вы тоже неотразимы, леди со Эйтар, — каждое слово, отточенное и вежливое, оставляло в вечерней тишине невидимый глубокий след.       — Я отпустила прислугу на сегодня, — добавила она, как бы невзначай. — Мы совершенно одни.       «Тем лучше», — подумал Кэллиан. «Без лишних свидетелей. Без тех, кто может помешать».       Канниэль пригласила его в дом и, взяв под руку, повела за собой. Её тонкие и прохладные пальцы лежали на его предплечье — слишком легко, слишком интимно для случайного прикосновения, — и Кэллиан, чувствуя это, заставил себя не напрягаться. По пути он осматривался, запоминал коридоры, расположение комнат, количество поворотов, выходы, лестницы. Привычка, въевшаяся в подкорку, от которой невозможно избавиться.       В одной из гостиных их ждал низкий, роскошно накрытый стол. Белая скатерть, расшитая золотыми нитями, зажжённые свечи, создающие приватную, почти давящую атмосферу. Закуски, изысканные, дорогие, разложенные на фарфоровых тарелках, источали дурманящий, пряный аромат. В воздухе пахло вином, цветами и чем-то ещё неуловимым, сладковатым. Кэллиан тяжко вздохнул про себя. Главное — найти информацию. Главное — спасти невиновного конюха.       Они расположились на софе. Канниэль, усевшись рядом ближе, чем следовало, взяла бокал и, глядя на него поверх хрусталя, спросила:       — Расскажите о себе, Кэллиан. Мне хочется узнать вас получше.       Он коротко, безрадостно хмыкнул, и в этом тихом и горьком звуке послышалась та самая усталость, которую он так старательно скрывал.       — О, поверьте, это не та информация, которую вы хотели бы услышать.       — От такой загадочности я становлюсь ещё более заинтригованной, — произнесла она бархатным, вкрадчивым голосом, и её губы, накрашенные тёмной, вишнёвой помадой, изогнулись в лукавой, почти кокетливой улыбке.       Кэллиан рассказал то, что можно было рассказать. О Мелодии в общих чертах, умалчивая о детстве, о родителях, о той боли, что пропитала каждый уголок родной планеты. О профессорской должности, не уточняя, в какой именно школе, чтобы не вызывать лишних вопросов. Об увлечениях музыкой и живописью, о любви к фортепиано и скрипке, о том, как краски могут выразить то, что не подвластно словам.       — Как мало информации, — Канниэль, пригубив вино, не сводила с него глаз. В этом пристальном, изучающем выражении читался голод, тот самый, жадный, который бывает у охотника, почуявшего добычу. — Я привыкла знать о собеседнике всё.       — Боюсь, сказать больше нечего. Моя жизнь действительно скучна по сравнению с вашей, — непринуждённо ответил он, отводя взгляд.       Она не поверила, лишь ехидно улыбнулась; и в этой улыбке, холодной и оценивающей, чувствовалось: эльфийка не купилась на его скромность. Она помнила его тёмную магию, мощную, давящую ауру, когда он осадил профессора-медика. Помнила его безупречные манеры на королевском приёме, то, как он выдерживал давление и ставил на место заносчивых аристократов, как играл на фортепиано, заставляя зал замирать. Всё это было слишком неординарно для обычного преподавателя, коим он себя называл.       — Вы надолго в Сильмариэне? — спросила она.       — Раз расследование закончено, полагаю, меня ничего больше здесь не держит, — равнодушно бросил он.       Канниэль нахмурилась, и её расслабленное лицо исказилось недовольством. Пальцы, сжимавшие бокал, побелели.       — Ну что же вы, останьтесь ещё на пару дней, — в её сладком и вкрадчивом голосе слышалась плохо скрываемая настойчивость. — Ведь Атриэль и его обитатели столь интересны…       — Это вы про себя? — спросил он прямо, глядя ей в глаза, и в его тёмном и глубоком взгляде зажглась искра вызова.       Она ухмыльнулась — не смутившись, не обидевшись, а, наоборот, принимая его дерзость как должное. В этой ухмылке, хищной и откровенной, читался вызов.       — Вы слишком необычны для простого человека. Это трудно не заметить, — её низкий и тягучий голос сочился томлением. — Хочу разгадать ваш секрет.       — Только если вы расскажете свой.       — О, я могу многое вам рассказать и показать… — она наклонилась ближе, понизив голос до интимного шёпота, так близко, что Кэллиан почувствовал запах её духов — сладких, дурманящих, почти приторных, но в более приватной обстановке.       Кэллиан, слегка обескураженный такой прямотой, не нашёлся, что ответить. Но ему повезло — раздалась мелодия телефонного звонка, резкая, пронзительная, разрывающая тишину подобно ножу. Канниэль, зло сощурившись, нехотя поднялась.       — Прошу прощения, мне нужно ответить, — бросила она и быстрым шагом вышла из комнаты.       Её голос, сперва сдержанный, затем всё более агрессивный, доносился из коридора. Она с кем-то спорила, резко, зло, не скрывая раздражения. Кажется, разговор предстоял долгим.       Кэллиан, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, подумал: «Вот он, шанс».       Он быстро вскочил и, убедившись, что это осталось не замеченным, скользнул в другой выход из гостиной. Тени, почуяв его напряжение, зашевелились, обвились вокруг ног, делая шаги бесшумными, скрывая фигуру.       Миновав несколько коридоров, длинных, полуосвещённых, с высокими потолками и старыми, потрескавшимися от времени картинами на стенах, он заметил в дальнем конце дома дверь, которая слишком сильно привлекала внимание своей… непримечательностью. Обычная деревянная дверь, ничем не отличающаяся от десятка других, но годы, проведённые в криминальном мире, отточенное чутьё и огромный опыт краж в богатых домах, где он изучил тысячи планировок, подсказывали — за ней скрывается нечто важное.       Кэллиан дёрнул за ручку. Дверь не поддалась, заперта магией. Он почувствовал это сразу: тонкие, пульсирующие, почти невидимые нити, оплетающие замок. Но мужчина сталкивался с подобными хитросплетёнными схемами не раз, быстро снял заклинание, чувствуя, как магические нити распадаются под его напором.       Обычную кладовку не запирают так тщательно. Что же Канниэль прячет за этой дверью?       Внутри царил полумрак. Спёртый и пыльный воздух тяжко давил на лёгкие. Комната разительно отличалась от роскошных залов: здесь не было ни бархата, ни золота, ни хрусталя, только старые, запылённые вещи, накрытые тканью, и тяжёлый, древний дух, пропитавший стены.       Включив фонарик, Кэллиан принялся осматриваться. Чутьё, отточенное годами, подсказывало, где и что искать. Он перебирал вещи — старые книги, пыльные фолианты, коробки с безделушками — и вдруг замер.       В старом, покрытом паутиной столе, в потайном ящике, лежал перстень, массивный, серебряный, с крупным, тёмно-синим камнем. Герб на нём и подпись: «Семья Морэн». Рядом — письмо, сложенное в несколько раз, пожелтевшее от времени, с выцветшими чернилами, начинавшееся со слов, от которых Кэллиан оцепенел.       «Оттилия, прости. Король не слушал. Ты должна выжить. Наши знакомые примут тебя. И никогда не возвращайся. »       Обдумывать было некогда. Кэллиан, чувствуя, как кровь пульсирует в висках, как каждая секунда растягивается в вечность, быстро, но аккуратно положил и перстень, и письмо в карман. Напряжённая обстановка, полумрак, бешено колотящееся сердце, будто он вернулся в годы юности, когда каждый такой визит мог стоить жизни. Когда каждый шорох, каждая тень, каждый вздох могли стать последними.       В углу, под накрытой тканью, он обнаружил картину. Стянул покрывало — и замер.       Семейный портрет. Эльфийская пара и маленькая девочка с тёмными волосами и зелёными глазами — удивительно похожая на Канниэль. Подпись внизу, выведенная изящным, каллиграфическим почерком: «Оттилия Морэн с родителями».       Кэллиан, не теряя времени, уменьшил портрет заклинанием и убрал в свой зачарованный чемоданчик — тот самый, что всегда лежал в кармане. Затем, по-быстрому создав копии — не точные, но, если не всматриваться, вполне убедительные, вернул всё на места. Перстень, письмо, портрет — всё заняло свои прежние позиции.       Он вышел из комнаты, запер дверь, наложив точно такое же заклинание, какое сорвал. И, быстрым шагом направляясь обратно, завернул за угол и едва не столкнулся с Канниэль.       Она стояла, уперев руки в бока, и её лицо выражало хмурое недовольство. Острые глаза впились в него, словно пытались прочитать мысли, и Кэллиан, чувствуя, как внутри всё напрягается, заставил себя не отводить взгляда.       — Вот вы где, — произнесла она сердито, и в её голосе слышалось плохо скрываемое раздражение. — А я уж подумала, вы сбежали.       Мужчина, натянув на лицо лёгкую, непринуждённую улыбку, спрятал все следы беспокойства. Эта улыбка, безупречная, отрепетированная годами игры, не дрогнула, не выдала его.       — Искал уборную, — ответил он низко и ровно, без тени той бури, что бушевала внутри.       — Нашли?       — Да.       Канниэль, прищурившись, окинула его долгим, испытывающим взглядом, но, видимо, удовлетворилась ответом. Она расслабилась: плечи опустились, напряжение, сковавшее её лицо, спало, и позвала его за собой, обратно в гостиную.       Кэллиан выдохнул тихо, незаметно и последовал за ней. Кажется, она ничего не подозревает. Хотя, как глава Следственной Палаты, она должна была быть начеку. Но, видимо, алкоголь сделал своё дело — маг видел, что эльфийка за время их трапезы выпила немало.       Они вернулись в комнату. Канниэль села на софу и, придвинувшись ближе, чем раньше, положила руку на спинку рядом с его плечом так, что это трудно было не заметить. Её пальцы, украшенные кольцами с крупными камнями, почти касались его волос, и от этого жеста, такого интимного, такого намеренного, по спине тёмного мага пробежал холодок.       — Кэллиан… — её тягучий голос сочился томлением и намёком. — Так на чём мы остановились?       — Кажется, вы говорили о продолжении нашего разговора в более приватной обстановке, — ответил он ровно, без тени эмоций.       Эльфийка, восприняв это как приглашение, посмотрела на него с ликованием и восторгом.       — Да, именно так… — прошептала она, подаваясь вперёд.       Кэллиан презрительно хмыкнул. Он нашёл всё, что нужно. И больше притворяться не намерен. Маска вежливого, галантного гостя сорвана и разбита.       — Помнится, на королевском приёме вы говорили об особях, по ошибке называющих себя аристократами, — произнёс он ледяным тоном, и каждое отточенное слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. — Вы недалеко ушли от них, леди со Эйтар.       Канниэль, не ожидавшая такого поворота, замерла. В её глазах, ещё недавно столь торжествующих, появилось непонимание, смешанное с растерянностью. Губы приоткрылись, но слова застряли где-то в горле.       — Кто вообще позволил вам нарушать моё личное пространство? — продолжил Кэллиан, и его спокойный голос зазвучал жёстче, острее, опаснее. — Не говоря уже об этих грязных, попросту нелепых намёках, которыми вы разбрасываете весь вечер.       Он говорил так, как отчитывал провинившихся студенток, холодно, властно, с уничтожающим презрением. Его тёмный и непроницаемый взгляд вонзился в лицо Канниэль, и она, не выдержав, отшатнулась.       — Что?! — воскликнула она. — Да как вы смеете?! Я думала, что…       — Думали, что? Что вы мне интересны? — перебил он, и в его насмешливом и пренебрежительном тоне зазвучала издёвка. — Спешу вас разочаровать. Такая наглая и высокомерная личность, как вы, меня бы никогда не заинтересовала.       Эльфийка злобно рыкнула, нечеловечески, по-звериному, и вскочила с софы. Её лицо, искажённое гневом, было страшным: глаза горели, щёки пылали, губы дрожали. С ненавистью смотря на него сверху вниз, она выкрикнула:       — Зачем вы тогда вообще пришли?!       — Чтобы посмотреть, как низко вы можете пасть в своих попытках меня соблазнить, — ответил он невозмутимо.       — Убирайтесь! Вон! — её голос сорвался на неистовый крик, и в этом крике, полном ярости и унижения, слышалось всё — и разбитые надежды, и оскорблённая гордость, и бессильная злоба. В порыве гнева вся её красота исказилась, превратившись в отвратительную, пугающую гримасу.       Кэллиан неторопливо встал — нарочито медленно, словно желая разозлить её ещё сильнее, и не спеша направился к выходу. Каждый его шаг, каждый стук каблука по мраморному полу, каждое размеренное, уверенное движение вызывали у Канниэль новый приступ ненависти. Но она не могла ничего сделать — её жестоко унизили, а она не нашла достойного ответа.

***

      Кэллиан вышел из особняка и, оказавшись на свежем воздухе, почувствовал, как с плеч свалилась огромная гора. Ночь окутала Сильмариэн своей бархатной, прохладной тьмой, и звёзды, яркие и холодные, сияли над головой. Где-то вдалеке слышался приглушённый шум ночного города, но здесь, в аристократическом квартале, царила тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра в кронах деревьев да отдалённым лаем собак.       Да, виновник ещё не найден, но одно стало ясно: Канниэль подставила Тормира, пытаясь как можно скорее замять дело. То ли чтобы выслужиться перед королём, то ли для чего-то ещё. Раньше она называлась Оттилия Морэн? Других вариантов, чтобы хранить письмо на её имя, перстень с фамильным гербом и портрет, где девочка подозрительно похожа на Канниэль, не было.       Кэллиан решил не терять времени и отправился в королевские архивы.       Во дворце он оказался быстро. Королевский жетон, всё ещё бывший при нём, открыл все двери; стража, увидев печать, почтительно расступалась, провожая его взглядами, в которых смешались любопытство и подозрение.       В огромном, пыльном архиве, заставленном стеллажами, теряющимися в полумраке, пахло старым пергаментом, чернилами и стариной. Магические светильники, парящие под потолком, отбрасывали бледный, призрачный свет, и длинные и причудливые тени плясали на стенах. Кэллиан, не без труда, но нашёл дело семьи Морэн.       Всё, как говорил Иридиан. Отец — казначей, обвинён в хищении. Мать — соучастница. Оба казнены. А дочь, Оттилия Морэн, погибла за несколько дней до казни родителей — несчастный случай, пожар в поместье. Тело не найдено — сгорело дотла, или так было сказано в отчёте.       Кэллиан сопоставил возраст с делом Канниэль. Совпадало. Всё совпадало.       Он листал дело Морэнов, страница за страницей, строка за строкой, впитывая информацию, пока не наткнулся на кое-что…       Он перелистнул страницу — и замер.       Имущество семьи Морэн конфисковано. В том числе — шахты с метеоритным железом.       В голове помутилось. Он впал в ступор, осознавая.       Так вот оно что… Тогда этот факт меняет всё! Канниэль никого не покрывала. Она сама — виновница. Месть королю за смерть близких — мотив донельзя простой и понятный. Всё это время она пыталась найти преступника, сама являясь им, и направляла расследование туда, куда ей было выгодно.       Кэллиану пришлось признать её способности — это было гениально. Занимать пост Главы Следственной Палаты и одновременно совершать преступления, которые ты же и расследуешь, — это требовало недюжинной смелости, хладнокровия и расчёта. Он уважал противников, которые могли играть в такие игры. Но это не означало, что он позволит ей победить.       Но какова её настоящая цель? Просто подставить невиновного и раскрыть преступление, чтобы выслужиться? У неё и так уже есть репутация и высокая должность.       Убить нескольких лошадей и слуг для мести за смерть родителей слишком мелко. Такая личность, как Канниэль — хладнокровная, расчётливая, жестокая — вряд ли на этом остановится.       Кэллиан размышлял, и его мысли путались, наскакивали друг на друга, рассыпались, не давая ухватиться за главное. Усталость, накопившаяся за день, смешалась с возбуждением, и он чувствовал себя измотанным, опустошённым.       Внезапно за дверью раздалась возня и голоса. Мужчина приоткрыл дверь магией ровно настолько, чтобы слышать, и затих, ловя каждый звук.       Прислуга, несколько женщин, судя по голосам, обсуждали приготовления к завтрашнему дню.       — Надо всё подготовить… кухню, залы, покои…       — Да, нужно спешить. Его Высочество не любит, когда его заставляют ждать…       — Принц возвращается утром. Говорят, он приедет прямо к завтраку.       Кэллина осенило. Он действительно ни разу не видел принца и даже не задумывался о существовании других родственников короля. На приёме, на банкете, среди всей этой череды аристократов, он не заметил никого, кто мог бы быть наследником. Получается, у Аэлиона есть сын, который завтра приезжает во дворец.       Вот оно.       У тёмного мага вышибло дух. Его словно окатили ледяной водой, и кровь застыла в жилах. Вот для чего Канниэль испытывала проклятие на молодом слуге. Проверяла, как быстро оно действует, как проявляется, как убивает. Её настоящая цель — принц.       Он в опасности. И нужно срочно что-то предпринять, раскрыть всем истинную сущность этой эльфийки.

***

      В поместье Кэллиан вернулся около полуночи. Луна, огромная и бледная, висела над Сильмариэном, заливая сад поместья серебристым, призрачным светом. Фонтан с эльфийской девой журчал тихо, успокаивающе, и где-то в ветвях старого дуба заливался соловей; его трели, чистые и звонкие, разносились в ночной тишине.       Кэллиан решил, что прямо с утра пойдёт во дворец. У него были улики — перстень, письмо, портрет. И то, что на найденной в доме конюха книге стояла подпись дома Морэн. Но хватит ли этого?       Он пребывал в тягостных сомнениях. Канниэль — глава Следственной Палаты, зарекомендовавшая себя за многие годы безупречной службы. Кому поверят — ей или ему, человеку без титула и веса при этом дворе? Она опытная интриганка, мастер манипуляции, и у неё наверняка есть связи, союзники, готовая защита. А он — чужак, тёмный маг, приехавший неизвестно откуда.       Мужчина должен поймать её с поличным. Только тогда у неё не выйдет отвертеться.       Но когда она начнёт действовать? Кэллиан усмехнулся своим мыслям. Эльфийка разозлена его сегодняшним поступком: унижена, оскорблена, растоптана. А гнев, как он знал не понаслышке, толкает на необдуманные поступки, заставляет действовать быстрее, чем следует, рисковать, ошибаться. Завтра она наверняка попытается осуществить задуманное.       Кэллиан быстро набросал письмо Палладиуму, объяснил всю ситуацию, не скрывая деталей. Про Канниэль, про её истинную личность — Оттилию Морэн, про шахты с метеоритным железом, про принца, который завтра утром возвращается во дворец. Рассказывать лично было некогда — нужно было беречь каждое мгновение.       Он засыпал взбудораженный, напряжённый, с пульсом, гулко стучащим в висках, и мыслями, путаными и бессвязными, что не давали покоя. От него зависела жизнь невиновного существа. И в первый раз ему было не всё равно.