Вернутся к фанфику
Глава 2. Коэффициент трения
6 июля 2026, 07:33POV Кагеяма Тобио
Пробуждение выдало себя сухим, стойким металлическим привкусом на самом корне и свинцовым онемением, намертво прижавшим плечи к сырому матрасу. Сила притяжения в комнате казалась искусственно завышенной минимум вдвое, словно на грудь уложили каменную плиту. Попытка просто шевельнуться отозвалась глухим, глубоким ноющим протестом крошечных суставов. К привычной, въевшейся в мышцы после вчерашней изнурительной пятисетовой игры усталости примешивался совсем другой, незнакомый прежде, изнуряющий износ. Всё существо затекло до основания, окончательно превратившись в неподвижную, перегруженную опору. Сдерживать на себе этого бразильца всю ночь без единой смены позиции оказалось объективно сложнее любой многочасовой прыжковой тренировки у сетки. Грудь и живот налились тупой, горячей, пульсирующей болью от давящего сверху мелкого придурка. Кислорода в душной спальне катастрофически не хватало для дыхания. Воздух казался застоявшимся, намертво пропитанным едкой солью высыхающего пота и мускусным ароматом разгоряченной кожи. Взгляд неподвижно уперся в пожелтевший потолок, фиксируя тонкую паутину на белом налете штукатурки. Окна были закрыты изнутри, консервируя в четырех стенах липкую, удушливую влажность сендайского утра. За мутным стеклом, зажатое между высотками и пышными кронами деревьев, медленно закипало раскаленное, белесое марево городского летнего зноя. Потребовалось колоссальное усилие духа, чтобы повернуть голову набок, преодолевая сопротивление затекшей шеи. Рядом, глубоко уткнувшись носом в изгиб левого плеча, неподвижно лежал этот невыносимый эгоист. Без своей привычной формы «Шакалов» Шоё казался непривычно крепким, собранным из литых, жестких мышц, выкованных пляжным песком. Медовый бразильский загар в сером рассветном свете выглядел неестественно темным, почти бронзовым, разительно контрастируя с собственной бледной кожей. Левая ладонь все еще покоилась чуть ниже смуглой талии, плотно обхватывая круглый бок чужой ягодицы. Всё их взаимное расположение было излишне близким, полностью лишенным каких-либо зазоров. Мужчина лежал почти полностью сверху, вжимаясь грудью прямо в мои ребра, заставляя улавливать кожей сторонние, мерные выдохи. Приходилось дышать в один рваный такт, словно за эти душные часы мы превратились в единое, сросшееся за ночь существо. Так и не выпустил из захвата до самого рассвета, удержал рядом, связывая в один узел без всяких искусственных барьеров. Живой, обжигающий жар до сих пор заполнял внутреннее пространство напрямую, без потерь. Всю ночь неосознанно, вжимал правую ладонь в бедро. Фиксировал на себе, заставляя смуглую спину оставаться в неестественном прогибе долгие часы. Это был изнуряющий дух тонус мышц, так и не расслабившихся до самого утреннего звонка будильника. Кисть медленно, со скрытым, проминающим нажимом проскользила вверх по позвоночнику. Кожа, покрытая жесткими, старыми волейбольными мозолями от тысяч соприкосновений с мячом, методично прощупывала каждую натянутую мышцу, скрупулезно фиксируя линии знакомой фигуры. Всё в месте контакта было влажным и горячим, транслируя лихорадочное утреннее тепло. Этот неторопливый, собственнический осмотр заставил смуглый силуэт судорожно вздохнуть. Веки наглеца дрогнули, и открылись глаза — карие, мутные от остатков хмурого сна, но мгновенно, снайперски сфокусировавшиеся на чертах напротив. В спальне повисло звенящее, почти осязаемое безмолвие. Никаких лишних слов. Стальные клещи хватки, сформированные годами тренировок, только сильнее сжали смуглую талию, вжимая Шоё в себя. Всё поведение выражало упрямое и собственническое нежелание совершать хоть какое-то движение. Никаких запланированных утренних пробежек по асфальту, никакого душного тренировочного зала, никаких обязательств перед администрацией клуба. Окружающий мир полностью перестал существовать, сузившись до жестких пределов этой измятой влажной постели. Этот придурок предпринял слабую попытку приподняться, упираясь в широкую грудь. Сверху навалился сильный нажим. Наглухо заблокировал малейший шанс разорвать контакт. Нахмурился, в упор разглядывая упрямую физиономию под растрепанными волосами. В карих глазах напротив вспыхнул знакомый, дерзкий, раздражающий азарт. Резкое движение выгоревших бровей, короткий, требовательный прищур — этот безмолвный знак сработал лучше любого тренерского приказа. Смысл был предельно ясным: немедленный подъем. Утро наступило, впереди ждал волейбол и выверенный режим. Разлеживаться в кровати — непозволительная роскошь для профессиональных атлетов высшей лиги. Челюсти сжались, но хватка медленно, неохотно ослабла. Суставы разжались, освобождая чужое бедро. Коротышка мгновенно воспользовался этой секундой тактического послабления. Резко подался вперед, сокращая остаток дистанции, и со всей силы впился в губы — зубы столкнулись с сухим, резким щелчком. Сразу после этого рванулся вверх, разрывая опасную близость. Из обжигающего, липкого нутра со скользким звуком выскользнул член. В ту же секунду на освобожденные участки навалилась резкая, зудящая, вымораживающая пустота. Недовольно повел левой бровью, фиксируя взглядом этот поспешный, выверенный побег. Расплата за эту внезапную гиперактивность наступила незамедлительно, прямо на глазах. Стоило перенести всю нагрузку на колени, пытаясь резко встать, как перенапряженные, забитые за ночь мышцы поясницы выдали жесткий, блокирующий спазм. Глубинная область спины отказалась подчиняться. Из горла вырвался глухой, хриплый вскрик, мгновенно перешедший в яростный поток сочных, ломаных португальских ругательств. Согнувшись пополам и судорожно вцепляясь в собственный крестец, упрямец с глухим стуком рухнул с кровати прямо на жесткий деревянный пол, кряхтя и шипя от пронзительной, ослепляющей боли в зажатом мышечном узле. Привыкшая к постоянным высотным прыжкам плоть сейчас наглядно изображала дряхлого деда. Мышцы, находившиеся всю ночь под статичной нагрузкой, выдали предельную, суровую крепатуру. Подорвался с матраса в ту же секунду, отбросив остатки сна. Лихорадочная скорость собственных движений отозвалась резким всплеском адреналина. Свалился на пол рядом с ним и без лишних слов подхватил под лопатки и подкошенные, дрожащие бедра. С усилием взметнул вверх налитую мышцами ношу, намертво прижимая к своей голой груди. Хината испуганно уставился в ответ, побледнел и выдал горячий выдох прямо в шею, обжигая рваным, неровным дыханием. — В туалет мне надо, Bakayaro. Неси уже, — просипел тот, бессильно утыкаясь лбом в плечо. Дорога до санузла превратилась в отдельный вид сложной задачи на координацию. Короткие, веские шаги отдавались глухой, неприятной вибрацией в зажатом в охапке упрямце. В чистом, прохладном пространстве, сплошь выложенном серым кафелем, пришлось изрядно повозиться. Кое-как, непрерывно цепляясь друг за друга локтями и балансируя на затекших, непослушных ногах, общими усилиями справились с физиологической необходимой нуждой. Каждое мимолетное, неосторожное движение отзывалось прерывистым, болезненным шипением прямо возле уха: Шоё тихо кряхтел, сквозь зубы яростно понося токийский удушливый климат и лично виновника этого утреннего коллапса. После завершения процедур снова сгреб коротышку в охапку, жестко перехватывая поперек ребер, и оттащил обратно в полумрак спальни. Сбитая ноша бережно, но крепко впечаталась обратно в матрас. Тот мгновенно перевернулся на живот, утыкаясь носом в подушку и полностью подставляя под удар самую изнывающую, пострадавшую часть мышечного пояса над тазом. Большие, сухие раскрытые кисти сильным прессом легли на основание бедер, намертво фиксируя упрямца на матрасе. Жар от кожи мгновенно, глубоким импульсом прошил разгоряченную поясницу. Нажатие. Фаланги с пугающей, запредельной точностью профессионала с ходу впились в тугие, каменные жгуты мышц поясницы. Это был не нежный массаж, а грубое, силовое разминание забитых узлов, напоминающее жесткое ручное выжимание. Он судорожно дернулся под этим сокрушительным давлением, намертво вцепившись в простыню и сминая грубую ткань до треска. Под безжалостным силовым нажимом его лопатки судорожно затряслись, а в подушку полетел новый, сдавленный поток хриплых «caralho», глухо резонирующих в чистой тишине спальни. Подушечки с треском вонзились в затвердевшие волокна, заставляя забитый узел под ними сдаться и разойтись. Снизу донеслось глухое, рваное шипение, перешедшее в задыхающийся португальский рокот. Надавил основанием кисти сильнее, впечатывая со всей силы в постель, выбивая из легких сопротивляющегося остатки воздуха. Атлет под нажимом был крепким, литым, как стальной брус — два года на раскаленном песке Ипанемы превратили его в вылитого из сухих мышц терминатора. Никакой прежней хрупкости. Только жесткая, упругая плоть, которая сейчас податливо, но яростно содрогалась от каждого силового движения, возвращая рабочую эластичность. Ткань под его лицом мгновенно взмокла от пота и слез, узел за узлом, сухожилие за сухожилием — жесткие пальцы вминали спину, заставляя пострадавшую область плавиться под этим давлением. Зафиксировал лопатки локтем. Дожал последний мышечный спазм в подвздошном гребне. Резко отстранился. Кожа горела от жесткого трения. В комнате пахло солью, перегретым паркетом и липким, удушливым жаром. Оставив противника лежать пластом на простынях, поднялся с кровати. Суставы отозвались сухим, глубоким гулом. Напомнили о вчерашнем пятисетовом износе на стадионе. Весь объем мышц превратился в перегруженную, ноющую опору. Шагнул на кухню. Миновал брошенную в темноте коридора форму. На ходу сорвал с крючка у раковины темный фартук. Перекинул петлю через голову. Завязал тесемки сзади, прямо поверх кожи, покрытой свежими спортивными ссадинами. Желудок сводило от голода. Профессиональный метаболизм после изнурительной игры и бессонной ночи требовал немедленной заправки углеводами. Вытащил крупную чашу рисоварки. Сыпанул зерна. Врубил максимальный режим. На раскаленную чугунную сковороду швырнул толстые куски говяжьего отруба. Волокна мгновенно зашипели. По кухне пошел густой, дурманящий пар. Раскаленный жир брызгал на грубую ткань передника и на кафель у плиты. Сверху разбил четыре яйца. Желтки растеклись по дымящемуся мясу, запекаясь в сочную корку. Через час в дверном проеме послышался шаркающий шаг. Хината приполз, толкаясь локтями о деревянный косяк. С трудом балансировал на неслушающихся стопах. Физиономия была бледной. Челюсти сжаты от пронзительной боли в пояснице. Заснувший суставной замок всю ночь держал мышечные волокна в судорожном, каменном тонусе. Он подошел к столу. Шипел сквозь зубы при каждом минимальном смещении таза. Опуститься на жесткий стул оказалось отдельным испытанием. Усаживался медленно. Жестко вцепился пальцами в край деревянной столешницы. Поставил перед ним огромную, исходящую паром пиалу Tamago kake gohan. Сел напротив. Взгляды скрестились над дымящейся едой. Суровые. Лишенные утренней мягкости. Полные привычного, злого азарта. — Itadakimasu. Прозвучало одновременно. Хмуро. На автомате. Как в прежних тренировочных лагерях Карасуно. Палочки замелькали на запредельной скорости. Уничтожали углеводы и протеин молча, остервенело. Без манер. Слышался только стук дерева о керамику и глубокое, ровное дыхание. Заправляли изношенные организмы силой. Еда исчезала. Мгновенно превращалась в чистую энергию, которая требовалась забитым тканям. Пиалы опустели дочиста. Он шумно выдохнул. Попытался откинуться на спинку стула. Тут же поморщился. Глухо зашипел от прострела поясницы. Никаких разговоров за жизнь. Слова — лишний мусор. Язык общения всегда был другим. Переместились в гостиную. Устроился на краю дивана. Шоё сразу лег рядом на живот. Вытянул мощные, прыгучие конечности вдоль подушек. Придвинулся вплотную, укладывая растрепанную голову прямо на мои бедра. Открылся доступ к шее. Не говоря ни слова, накрыл затылок рукой. Пятерня легла на основание головы. Властно перебирали жесткие вихры. Мягко прижимали к моим коленям. Зафиксировал собственническим нажимом. Дал понять: теперь он здесь, полностью под контролем. Дергаться бесполезно. Воздух в комнате замер, не пропуская ни единой звуковой волны. Только после этого врубил огромный экран. Запустил запись вчерашнего матча Schweiden Adlers против MSBY Black Jackals. Пространство гостиной тут же сузилось до размеров волейбольной площадки. Как только замелькали первые кадры подачи, тишина лопнула. Лежащий рядом подорвался на локтях, полностью забывая о боли. От этого резкого движения захват соскользнул с его затылка. Заорал, тыча в сторону экрана: — Ты видел это?! Видел, как прочитал твой пас во втором сете? Был под прицелом! Твои кисти выдали траекторию еще до касания мяча! — Boke! — рявкнул в ответ, подаваясь вперед. На шее напряглись мышцы от прилива крови. — Это был случайный отскок от блока. Твоя позиция в четвертом сете — чистая лажа. Провалил линию защиты на три шага. Нарушил весь командный ритм. — Ничего не лажа! Чувствовал воздух! В ту же секунду ладонь грубо вернулась обратно на его затылок. С силой зафиксировал, уложил растрепанную голову назад, на бёдра. Хватка больше не ослабевала. Спорили до хрипоты, до бешеного оскала и вздувшихся на лбу сосудов. Чертили линиями по обивке дивана схемы, разбирали движения до миллиметра. Орали прямо на телевизор, пока на экране по кругу крутился повтор игры. Взгляд разбирал каждый кадр. Третий сет, счет девятнадцать-восемнадцать. Момент собственной передачи. Защита должна работать как идеальный фиксатор. Оценивал время взлета нападающего на той стороне сетки. Траектория собственного паса шла по резкой, обманной дуге — малейшая ошибка в координации на миг означала бы срыв атаки «Adlers». Этот мелкий стервец на экране прыгал на перехват с запредельным выносом тела вверх. Точка съема у него находилась на высоте трех с половиной метров. Всё чужое движение строилось на взрывной силе бедер. Он компенсировал недостаток роста идеальным углом наклона торса в воздухе, пытаясь прочитать траекторию. Но наш блок уже выстраивал стену. Требовалось изменить вектор передачи в самый момент касания, обманув чутье этого прыгучего придурка. Кисть скользит по кожаной сфере, гася вращение. Изменить угол вылета, перевести мяч в четвертую зону за миг до того, как тройной блок сомкнулся перед сеткой. Чистая математика, а не интуиция. Ближе к вечеру тишину нарушил резкий стук в дверь. Прибыл курьер. Швырнул на стол доставленную термокоробку с калорийным карри. Еда стала необходимой технической паузой. Ели молча, набивая желудки, чтобы заткнуть голод изношенных мышц. Перебрасывались короткими, рублеными репликами. Были зажаты в этом лихорадочном, спортивном забытьи. Весь этот день квартира была волейбольным бункером. Существовали только траектории мяча, время и резкий запах соли. Перед выходом нужно было смыть этот износ. В тесной душевой кабине воздух мгновенно стал густым от пара. Воздух замер, вырезав из себя любой шорох. Пока шло параллельное, быстрое намыливание собственного торса, мелкий самостоятельно, аккуратно очищал себя спереди. Старался лишний раз не двигать корпусом. Закончив, замер. Уткнулся лбом в холодный кафель. Согнуться или дотянуться до низа самостоятельно заклинивший крестцовый отдел ему по-прежнему не позволял. Пришлось взять остальное на себя. Жесткая губка скребла его литые лопатки. Смывала липкий пот и пену. Методично тёр смуглую, горячую спину. Спускались ниже, к крепким икрам. Помогал не поскользнуться на скользком поддоне душевой. Закончив с его ногами, быстро домыл собственные остатки пены. Смыли всё прохладной водой, заставляя мышечные волокна сократиться от перепада температур. Часам к девяти метаболизм взял свое. Ткани немного отошли, вернув подвижность. Переоделись. Молча поднялся. Подхватил большую спортивную сумку, перекинув ремень через плечо. Хмуро кивнул на выход. Вышли в сырую ночную прохладу города. Быстро преодолевали первые метры по тротуару. Шагал на полшага впереди, задавая темп. Спустились в подземку. Доехали на метро до центрального вокзала Сендай. Уже внутри вокзала снова пришлось пробивать дорогу сквозь гудящий поток вечернего мегаполиса. Увлекал Шоё за собой к терминалам. На платформе синкансэна пахло озоном и раскаленным металлом. Подтолкнул в лопатки, направляя его внутрь вагона «Хаябусы» до Токио, где их ждала пересадка на Осаку. Жестко всунул сумку прямо в чужой захват. Времени не оставалось, график отправления был безжалостен. Хината обернулся, вставая в проеме тамбура. Очертания напротив резко изменились. Брови взлетели вверх. Подбородок дерзко задрался. Распухшие губы растянулись в широком, зверином оскале. Это был беззвучный, вызывающий вызов перед следующей очной игрой на арене. Сетка снова разделит их по разные стороны. Двери захлопнулись с шипением. Остался стоять на перроне. Челюсти сжались. Плечи одеревенели. Руки скрестились на груди, фиксируя взглядом уходящий состав. Красный хвост поезда быстро растворился в темноте мегаполиса.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!