* * *

— В шторм ты его встретил, в шторм с ним и уйдешь. Слова звучат как предсказание, когда Эймонд, обессиленный от поисков и отчаяния, приходит к ведьме. Он остаётся стоять в проёме, как мрачная статуя, с мокрым, капающим в тишине ведьминого убежища плащом. Белые, насквозь мокрые волосы расползаются по кожаным чёрным плечам, как серебристые щупальца, и с неподвижных ресниц успевает упасть капля. Эймонд не моргает. Он прожигает ведьму взглядом, истерзанный безумной идеей найти его. Отыскать. Изловить и приковать к себе. — Разрежь губу драконьим стеклом и возьми с собой подарок. Эймонд напрягается всем телом, как струна, словно бы желая впитать в себя каждое слово, запомнить каждый шорох чужих губ, чтобы не забыть. Чтобы найти. — Утонешь в этом мире, вынырнешь в том, — Алис склоняет голову, как хищная птица, и её глаза усмехаются агатовым блеском. Они такие же тёмные, как и волны, в которых укрылся русалочий хвост. Он мелькнул перед ним молочным бликом в ночи и утонул среди чернил морских глубин, оставив за собой только лунный свет, дрожащий серебром на неспокойной воде. Эймонд моргает и приходит в себя, снова поднимая взгляд на ведьму. — Он меня примет? — он вздрагивает и делает один трясущийся шаг вперёд. Скрипят половицы, непонятно затихает комната. Губы ведьмы надменно растягиваются и застывают, её глаза, чёрные и блестящие, как гранитные скалы самого Драконьего камня. Она мучает его своим молчанием, а потом странно отводит голову в сторону. Ни кивок, ни отрицание, и Эймонд с тоской понимает, что больше ему ничего не скажут. "И какой подарок я должен взять?" — он выскальзывает из лачуги, как тень на подрагивающих ногах. "Такой который будет достойным." — шелестит собственный голос, и Эймонд осторожно сглатывает, задерживаясь взглядом на отражении воды. Перед тем как залезть на Вхагар, ему кажется, что вместо второго глаза у него в глазнице сияет сапфир. Голубой-голубой, как сами волны. * * * Эймонду видятся в углу комнаты тёмно-фиолетовые, полностью заполненные глубоким цветом, как два аметиста, глаза. Они блестят в глубине, как сокровище мистических вод, и приходят к нему каждую ночь. Зовут. Подмигивают своим волшебным блеском. Руки его русалки, наверное, бледные и холодные, как белоснежный мрамор, и если он постарается, то сможет представить их на своей коже. Ему оставили лишь мгновение, чтобы увидеть себя, и Эймонд вспоминал белоснежный хрупкий силуэт с жемчужным хвостом и копну чёрных волос каждую ночь. Мокрые кудри неловко прикрывают нежное лицо, округлые плечи напряжены, когда создание выгибается и поднимает лицо к звёздам. Он такой же мягкий и бледный, сотканный из лучей луны. Совершенно прекрасный, невозможно манящий. Его личный мираж. Как бы его звали? Наверняка, мелодично и красиво, как чарующая песня волн, как шум океана, как отблеск солнца на воде. Эймонд слегка прикрывает глаза и пытается отгадать эту загадку, нащупывая нож из драконьего стекла под подушкой. За окном слышатся отдаленные песни драконов и шум волн, и эта спокойная песня провожает его до самого сна. * * * Молочно-белая, вытесанная из лунного света чешуя блестит и переливается под толщей воды, как настоящее сокровище. Её хозяин танцует с лунными бликами и разгоняет отражение на воде, выпрыгивая под аплодисменты звёзд и скал. Наконец он изгибается и встречается глазами с Эймондом. В фиолетовом цвете на мгновение вспыхивает лазурь, как отблеск молнии, и русалка смеётся ему в лицо. Он снова растворяется на глубине, разбивая его сон своим хвостом, как скалы крушат волны.  Эймонд просыпается в поту и сразу же валится на спину, преследуемый миражом. Видение приходит к нему каждую ночь, но потом снова ускользает от него, как вода сквозь пальцы. В слепой тишине Эймонд самозабвенно щупает ладонями влажные душные простыни, а потом до его слуха доносится гулкий треск зарождающегося грома. "Эта ночь будет другой," — обещает ему белый всполох первой молнии, и Эймонд выбегает из комнаты мимо стражи. * * * Оглушающий, надрывный грохот туч радует Эймонда до слёз в глазах, и он бежит к серому пляжу, не чувствуя ни ног, ни дыхания. Встревоженные людские крики позади становятся не важны, их больше не существует. Самое главное перед ним — раскрывающаяся пасть шторма. Молнии сверкают, заливают небо белым светом и подгоняют ревущие волны, и улыбка на лице больно растягивает лицо. "В шторм ты его встретил, в шторм с ним и уйдешь." Небо пропитывается водой и сгущается почти чёрным цветом, расколотым тёмно-синим цветом по краям облаков, там, откуда можно увидеть зарождающиеся всполохи. Эймонд не смеет сомкнуть глаз перед раскачивающимся морем, его собственные белые волосы беснуются серебряным огнем, когда он подходит к воде ближе. Ветер обносит лицо солью, и среди морского воя и глубин, как белоснежная звезда, к нему выходит его мираж. Он появляется, как родившийся клинок и протыкает чёрное небо и воду, выпрыгивая на острые скалы. Он — прекрасное и безымянное порождение хаоса, несокрушимый маяк среди шторма, на который бежит Эймонд. Стекло наконец-то режет губу, но боли нет, только воспаленное желание, размазанное красной меткой на лице. В одной руке у Эймонда ожерелье из самого крупного и белого, как слёзы луны, жемчуга, в другой — ритуальный клинок. Где-то с берега за ним косо наблюдает ведьма, несокрушимая ни ветром, ни морским холодом, и стража со слугами, в панике смотрящие, как их принц идёт жениться на сыне шторма. “Не забудь про подарок, не забудь про подарок, не забудь про подарок!” — кричат и торопят Эймонда чёрные волны под нетерпеливым взглядом белоснежной русалки. “Не забуду, я отдам самый достойный,” — обещает он, и лезвие вспыхивает на щеке. Короткий вскрик и последующий стон теряются в хохочущей буре, и шаг за шагом Эймонд движется к протянутой мраморно-белой руке морской бездны. Горячая драконья кровь струится по его лицу, и Эймонд зажимает рану одной ладонью. Нож теряется в воде. Он сдерживает стоны, но разрывающую боль, кажется, смягчает ласковый голос русалки и его красивое, блестящее от воды лицо. Аметистовые глаза с жадностью провожают каждую каплю крови на его лице, и Эймонд улыбается. Он отдает и своё сердце, и глаз, и море радостно клокочет. Волны бьют его по ногам, жадно проглатывают и щиколотки, и бёдра, пока не накрывают валирийского принца с головой. Море всколыхнулось в последний раз, сверкает лунным светом, как разбитыми осколками, и затихает под горький драконий вой об утрате.