Глава 20. Вот и ты

      Он проснулся с неприятным ощущением.       Это не было осознанной мыслью, просто мгновенный вердикт тела, вынесенный ещё до того, как сознание полностью пробудилось: что-то не так. Воздух был не тот. Поверхность под ним была не та. Запах был не тот. Место, из которого было вычищено всё человеческое, пахнущее пустотой, а под этой пустотой — чем-то химическим и неживым, что его тело восприняло как неизвестное, непроверенное, небезопасное.       Его нервная система так сильно взбудоражилась, что он задыхался.       —Хэй, —руки, тёплые и мозолистые, тут же оказались на нём. Знакомые руки, —Хэй, ты в порядке, ты…       —Фадель…!       —Стайл, —голос отца. Руки отца на его плечах, твёрдые и тёплые, —Ты в больнице. Ты потерял сознание. Ты в порядке.       Он открыл глаза, перед ним был потолок — белый, типичный для больниц, с пятном от воды в дальнем левом углу — и тихое гудение мониторов, полумрак больничной палаты, где свет приглушён для комфорта пациента, ничто из этого не было Фаделем.       Папа сидел в кресле у кровати, и на его лице было то выражение, которое появлялось, когда он был напуган, но решил вместо этого сохранять спокойствие. Под его глазами были тени, похожие на те, что были у Стайла.       —Где Фадель? —спросил Стайл, потребовал, слова вырывались из него, словно у них были когти.       Выражение лица отца изменилось, оно стало твёрдым.       —С ним всё в порядке. Я хочу, чтобы ты знал это в первую очередь.       Формулировка прозвучала не так, как надо. «Я хочу, чтобы ты знал это в первую очередь» — это не та фраза, которую используют перед простыми новостями.       —Что случилось?       —Ты потерял сознание. В комнате для посещений, —рука отца твёрдо лежала на его руке, —Кант тебя подхватил. Приехала скорая и привезла тебя. Сейчас утро пятницы.       —А ребёнок?       —С ребёнком всё в порядке. Врач выразился очень чётко. Его наблюдали всю ночь, и он здоров, —отец посмотрел ему в глаза, —Мы беспокоимся не о нём.       Стайл наклонился к нему.       —Расскажи мне о Фаделе, —потребовал он.       Папа рассказывал осторожно, подавая ему информацию понемногу. Стайл смотрел в потолок, слушал и чувствовал, как каждая деталь доходит до него и ложится на него всем своим весом.       Фадель у стекла. Руки Фаделя на стекле. Фадель пытается прорваться через дверь и охранников, и дверь открывается. Фадель не сдаётся легко. Фадель в конце концов падает.       —Я слышал, что он всё время пытался подняться, —тихо сказал папа, —Он пытался пробраться к тебе. Они не смогли успокоить его словами, поэтому дали ему успокоительное. Он падал, всё ещё спрашивая, в порядке ли ты.       Потолок размылся. Стайл яростно моргал, пока картинка снова не прояснилась. Затем он закрыл глаза, потому что всегда был уставшим, а держать глаза открытыми всё равно заставляло их гореть ещё сильнее. Но это только означало, что ему было легче мучить себя видениями Фаделя.              Он видел, как я падал.       Этот образ — Фадель, наблюдающий за происходящим через стекло, не имеющий возможности пробиться сквозь него, руки Фаделя на стекле, а никто не пропускает его, а наоборот, сбивает с ног, заставляя подчиниться — сложился в полном объёме. Затем появился другой — Фадель, просыпающийся в камере, не зная, дышит ли Стайл, и не имея возможности позвонить, не имея возможности связаться ни с кем из своей стаи.       Стайл открыл глаза и вернулся к реальности. Капельница в руке. Мониторы. Больничный воздух и его запах пустоты. Палата, которая по всем медицинским показателям была безопасной, но воспринималась им как глубоко и непреодолимо неподходящая.       —Я должен был сказать что-нибудь раньше, —пробормотал он. Слова прозвучали без выражения. Сейчас у него не было запаса драматизма, —Я должен был сказать ему, как плохо всё становится. Он бы не… Он пытался до меня добраться, а они вырубили его! —его голос сломался где-то на середине фразы, и он позволил этому случиться, —Чего они от него ждали? Что он будет сидеть и смотреть?       Папа ничего не сказал, только погладил большим пальцем тыльную сторону ладони Стайла.       —Он не пытался никому навредить. Он пытался до меня добраться.       —Я знаю.       —Его изолировали?       —На медицинском наблюдении, как мы думаем. Кант выясняет. Возможно, будут дисциплинарные меры.              —Но он не пытался никому навредить!       —Я знаю, Стайл.       —Я всё думал, что ситуация наладится. До того, как это стало тем, что ему пришлось увидеть.       Стайл прижал свободную руку к груди, где уже несколько месяцев ощущалось нечто — слабое постоянное давление, к которому он так привык, что перестал его замечать, пока сейчас оно не усилилось.       —Я знал, что он отреагирует плохо. Я знал, что он сделает, и думал, что если я просто… если я буду держать всё под контролем… —он замолчал, —Я только ухудшил ситуацию. Пытаясь защитить его, я сделал всё гораздо хуже.       Папа молчал.       —Он ушёл, не зная, дышу ли я, —сказал Стайл вслух, и это как-то ещё больше его ошеломило.       —Он скоро узнает, —сказал папа, —Кант передаст ему. Он узнает, что с тобой всё в порядке. Но Стайл, мне нужно знать… Как долго тебе на самом деле было так плохо?       Стайл подумал о том, чтобы соврать. Посмотрел на лицо отца и передумал.       —Недели. Сон был ужасным. И тошнота теперь не только по утрам, она почти весь день, но ты это знаешь. И это желание устроить гнездо… —он выдохнул, —Я спал на полу в шкафу, пап.       Папа смотрел на него, пока тот говорил, и впитывал всё это. Он замолчал так, что было видно, как ему больно.       —Почему ты мне не сказал?       Стайл вздохнул; его собственные действия и бездействие внезапно обрушились на него с жестокой тяжестью.       —Потому что ты ничего не мог сделать. По той же причине, по которой я не сказал Фаделю. Есть только одна вещь, которая действительно помогла бы, но он за стеной, так что…       Папа вздохнул и провёл ладонями по лицу.       —Чёрт возьми, Стайл, —наконец выпалил он, но тут же заметно сдержался, прежде чем снова посмотреть сыну в глаза. Стайл почувствовал, как влажный блеск в глазах отца пронзил его, словно ножом в грудь, —С этого момента ты должен держать нас всех в курсе. Понятно? Ты не можешь нести это бремя в одиночку. Время от времени вспоминай о своём старом добром папе. Я слишком стар, чтобы так за тебя переживать.       Стайл невольно фыркнул и быстро придал лицу виноватый вид, когда отец строго посмотрел на него.       —Прости.       Папа протянул руку и потрепал его по волосам, как будто ему всё ещё было пять лет. По этому Стайл понял, что его уже простили. Папа всегда был снисходителен и быстро успокаивался, когда дело касалось поступков Стайла.       Они сидели там минуту, под тусклым светом больничных ламп, пока монитор издавал свой ровный, безразличный писк.       —Знаешь… Есть кое-что, о чём я хотел тебе рассказать, —сказал тогда папа, —Когда ты почувствуешь себя…       Стайл сразу же оживился.       —Расскажи мне сейчас. Я бодр, я почти встаю, расскажи мне.       Папа залез в карман пиджака. Настоящий листок бумаги, распечатанный и сложенный. Стайл увидел, что это скриншот веб-сайта, когда развернул его.       —В тюрьме есть программа для семей, —сказал папа, —Я смотрел её некоторое время назад. Не был уверен, что она актуальна. Но после сегодняшнего дня я думаю, что она более чем актуальна.       Стайл взял бумагу. Его руки всё ещё не были совсем стойкими. Он развернул её.       Инициатива по совместному проживанию семей – Программа реабилитации и поддержки иждивенцев       Он прочитал это.       Он прочитал это ещё раз и почувствовал, как сердце начало биться чаще.       Папа пристально смотрел на него, пока он читал.       —Ты можешь переехать туда, —сказал он медленно, взвешенно, —К комплексу примыкает жилой корпус. У тебя будет комната, общие удобства с парой других семей. Это не самое удобное место. Личное пространство… ограничено.       —Насколько ограничено?       —Регулярные проверки. Некоторое наблюдение. Это тюремная программа, так что…       —Значит, вся моя жизнь будет кем-то контролироваться.       —Больше, чем сейчас, да.       Стайл опустил бумагу. Посмотрел на потолок. Подумал о полу в шкафу. Подумал об одежде Фаделя, о запахе, улетучивающемся из неё постепенно, как сигнал у радиоприёмника. Подумал о том, как Фадель проснулся сегодня утром или, может быть, вчера вечером, не зная об этом.              —Тебя придётся оценить, —сказал папа, —И тебя, и его. И ваши отношения тоже.       Стайл с трудом сглотнул.       —Ты имеешь в виду, что они будут задавать личные вопросы?       —Это точно не будет ничем романтичным.       —Да, —Стайл на мгновение закрыл глаза. Открыл их, —Ничего страшного. Я и так сейчас не настроен на романтику. Я просто хочу быть с ним в одной комнате.       Стайл посмотрел на бумагу. Он уже принял решение. Конечно же, принял. Не было ни одного варианта развития событий, при котором он упустил бы такой шанс.       —Какие там этапы?       Папа наклонился, и они вместе стали просматривать описание программы, критерии отбора и список необходимых документов.       —Нам понадобятся медицинские записи, —сказал Стайл.       —У тебя и у Канта уже есть копии всего, что находится в этой папке, —напомнил ему Джей.       —Нам нужно будет документально подтвердить тяжёлое состояние.       —Вчерашний приступ обморока уже занесён в больничную карту.       —И… —Стайл замолчал, скривившись от боли, —Фадель должен будет дать согласие.       Папа посмотрел на него, не понимая.       —Что ты имеешь в виду?       —Он скажет «нет», —сказал Стайл, будучи абсолютно уверенным в этом, —Он скажет, что тюрьма — не место для меня.       Он мог это услышать, мог представить себе точный тон, которым зазвучит голос Фаделя, — сдержанный и болезненно разумный.       —Он будет думать, что защищает меня.       —Он такой человек, да? —задумчиво произнёс папа, не осуждая, —Ну, может, мне и не стоит удивляться. Он всегда тебя защищал с тех пор, как ты начал за ним ухаживать, верно?       Стайл вздохнул и закатил глаза.       —И мне придётся объяснить ему, что нет такой защиты, которая предполагает оставить меня по ту сторону стекла на пять лет. И ему это не понравится.       Папа снова чуть не улыбнулся.       —Но, с другой стороны, ни один из вас никогда не делал того, что было бы проще.       Стайл снова взглянул на скриншот, рассеянно поглаживая живот. Административный язык системы, которая заставит их обосновывать свои отношения с клинической точки зрения, сидеть напротив людей, которые будут расспрашивать о зависимости, привязанности и истории альфа-агрессии, в то время как Стайл и Фадель будут пытаться объяснить то, что складывалось постепенно — сначала в течение нескольких месяцев, потом в комнатах для свиданий, а затем в письме о сердцебиении.       Он подумал о том, как Фадель впервые по-настоящему посмотрел на него. Не тем сдержанным, контролируемым взглядом. Тем, который длился на секунду дольше, чем нужно, и рассказал ему всё, что ему нужно было знать.       —Я буду настаивать на этом, —Стайл сложил бумагу и подержал её рукой, —Нам понадобится Кант. И мне понадобится твоя помощь, когда Фадель будет спорить со мной по этому поводу, потому что он будет спорить со мной, и это может привести к… —он замолчал и закусил нижнюю губу, —Он может сказать что-то из чувства вины, от чего мне захочется плакать, а я бы очень не хотел плакать перед какой-то комиссией, рассматривающей эти заявления.       —Я буду там, —сказал папа.       —И кто-то должен поговорить с Фаделем до меня, потому что, если он услышит это первым от меня в комнате для посещений через телефонную трубку, он отреагирует так, что я сейчас не смогу с этим справиться.       —Я позвоню ему сегодня.       Стайл кивнул.       —Я уже так злюсь, когда думаю о том, как он будет пытаться вести себя благородно. И мне придётся быть очень убедительным.       —Ты в этом хорош, —заверил его папа.       —Я в этом превосходен, —рассмеялся Стайл, и его сердце стало намного легче, —Именно так я его и завоевал.

***

      В течение следующей недели прошение обрело окончательный вид. Кант помог Стайлу и Джею его составить. Даже Бэйб включился в работу, всегда готовый принять участие, что, по сути, было кстати, ведь этот парень был очень сообразительным и, как выяснилось, много читал, в том числе материалы дел и юридические документы.       Стайл и Джей вместе сформулировали простую и выразительную формулировку, а затем Кант и Бэйб переработали и перефразировали всё.       Не: Стайл скучает по Фаделю. Не: они влюблены, и разлука тяжела. В прошении говорилось на языке, понятном учреждению:       «Нынешние условия содержания под стражей приводят к заметной физиологической и поведенческой дестабилизации как у пациента, так и у заключённого, что представляет собой растущий риск для здоровья беременного, благополучия плода и показателей поведения в тюрьме».       В нём упоминались симптомы. В нём упоминались анализы крови. В нём упоминался случай обморока и задокументированная реакция на поведение. В нём упоминалось образцовое поведение Фаделя в течение нескольких месяцев до инцидента, а сам инцидент был представлен как доказательство дисрегуляции в условиях острого стресса, а не как базовый риск поведения. В нём упоминался ребёнок. В нём упоминалась литература по реабилитации, результаты участия родителей и показатели осложнений беременности в условиях хронического стресса.       В нём не говорилось: тело Стайла пытается найти Фаделя в четыре утра и не может.       В нём говорилось: «Данные указывают на наличие закономерности ухудшения физиологического состояния, связанного со стрессом, которое коррелирует со снижением частоты посещений, что позволяет предположить, что нынешняя система посещений недостаточна для обеспечения благоприятного исхода беременности».       Теперь в больнице к Стайлу относились более серьёзно. Не всегда — по-прежнему были и полумеры, и осторожная нейтральность, — но тон изменился. Он терял сознание. Инцидент был зафиксирован. Цифры в его деле больше не были просто тенденцией, которую нужно отслеживать, а тенденцией, повлекшей за собой последствия, а последствия изменили тон.       Доктор Сухон была пожилой, но очень проницательной омегой и обладала особой энергией человека, который всю карьеру проработал на границах устоявшегося понимания и развил постоянное лёгкое нетерпение по отношению к этому устоявшемуся пониманию. Она просмотрела дело Стайла за тридцать пять минут, подняла глаза и сказала:       —Эта картина соответствует тому, что я ожидала бы увидеть у несвязанной пары, у которой неврологическая привыкаемость прогрессировала до функциональной зависимости без завершения связи.       Стайл уставился на неё широко раскрытыми глазами, полными надежды.       —А это значит, —продолжила она, —Что ваше тело проделало всю работу без каких-либо формальных биологических изменений. Реакция на разлуку реальна. Механизм реален. Просто у нас пока нет подходящего названия для этого явления, —последнюю фразу она произнесла с явно заметным лёгким раздражением, —Я подготовлю документы для подачи петиции. Также начну лечебный протокол, но хочу быть честной: самое эффективное средство — это близость. Всё остальное — это просто управление ситуацией.       Стайл сидел в её кабинете и чувствовал, как что-то в нем ослабло — какое-то напряжение, накопившееся за несколько месяцев, напряжение от того, что ему не верили.       На выходе он позвонил отцу, какое-то время молчал, и отец спросил:       —Стайл?       И Стайл ответил:       —Она мне поверила, —его голос дрожал и трепетал, и на этот раз он позволил отцу это услышать.

***

      Результаты оценки оказались такими, как все и предполагали: унизительными в том смысле, что превращение личной жизни в объект клинического исследования само по себе было унизительным.       Сотрудник тюремной социальной службы с блокнотом в руках спросил с той же профессиональной беспристрастностью, что и врачи с медсестрами:       —Опишите характер ваших отношений с заключённым.       —Мы вместе ждём ребёнка, —ответил Стайл, сохраняя полную вежливость, —Мы бы хотели воспитывать его вдвоём. Вот, в чём суть.       Сотрудник службы социальной поддержки сделал запись.       —Вы считаете, что ваша зависимость носит эмоциональный или биологический характер?       —И то, и другое, —ответил Стайл, —Специалист сказал мне, что с клинической точки зрения это различие не имеет значения.       Сотрудник службы социальной поддержки посмотрел на него.       —Проявлял ли заключённый собственническое или агрессивное поведение альфы?       —Он видел, как я упал, —решительно ответил Стайл, —И пытался проломить стену, чтобы до меня добраться. Я бы назвал это защитным поведением, —он удержал взгляд сотрудника службы социальной защиты, —Я бы назвал это именно тем, чего я от него и хотел бы.       Оценка Фаделя проводилась отдельно, что одновременно облегчало и вызывало беспокойство. Стайл не знал, о чём его спрашивали. Он узнал об этом позже, по крупицам. Что Фадель сначала сказал сотруднику службы социальной защиты, что, по его мнению, тюрьма — не подходящая среда и что ходатайство следует отозвать. Что Байзон, всегда информируемый Кантом, в отдельном разговоре по утверждённым каналам сказал своему брату:       —Ты не понимаешь, Фадель. Ему уже становится хуже. Вопрос не в том, подходит ли ему тюрьма. Вопрос в том, выдержит ли он пять лет разлуки.       На это Фадель долго молчал, а потом сказал:       —Он будет здесь. В этом месте.       А Байзон ответил:       —Он сам так решил, это совсем другое дело.       Стайл узнал об этом только позже. В течение недель ожидания он знал лишь то, что ходатайство подано, что документы поданы, что к ним приложен отчёт доктора Сухон, который координатор по защите прав пациентов назвал значимым с медицинской точки зрения, и что где-то в той же системе Фадель проходит через свою версию всего этого, отвечая на свою версию этих вопросов, и что они оба ждут.       На это время он вернулся к Канту и Бэйбу, потому что его комната у отца стала невыносимой и душной. Он проводил дни, свернувшись калачиком на диване, с Кантом и Бэйбом, прижавшимися к нему, иногда только с одним из них, иногда с обоими. Запах стаи был неполным. Ещё одна причина для Стайла скорбеть, если бы у него только хватило сил.       Они завтракали и ужинали вместе, Стайл ел больше, чем за многие недели — всё ещё недостаточно, но всё же больше, — а Кант сидел напротив него и почти не произносил ни слова, и это было самым близким к стабильности состоянием, которое Стайл мог найти в данный момент, что было скорее отражением не столько дома Канта и Бэйба, сколько того, насколько нестабильным было всё остальное.       Он разговаривал с малышом в течение всего дня.       —Мы почти у цели, —сказал он ему однажды вечером, положив ладонь на живот в темноте гостевой комнаты. Небольшая выпуклость, которую уже было невозможно не заметить, —Медленно, но дело идёт. Мы доберёмся до конца.

***

      Письмо пришло во вторник, через три недели после начала второго триместра.       Заявка на предоставление жилья для совместного проживания семьи в рамках Инициативы по реабилитации и поддержке иждивенцев была рассмотрена...       Стайл прочитал первый абзац, стоя в носках в прихожей у Канта, и язык текста был настолько бюрократическим, настолько осторожным и настолько стремящимся избежать того, о чём он на самом деле говорил, что ему пришлось прочитать его дважды.       ...утверждено на пробной основе, с учётом условий, изложенных в Приложении А, на срок шесть месяцев до пересмотра...       Кант вышел из кухни и посмотрел на него, стоящего там с письмом.       —У нас получилось? —спросил он, уже улыбаясь.       Стайл ответил, бросившись к нему и крепко обняв его.       —Чёрт, да, получилось!       Его руки дрожали. Не лёгкой дрожью. Настоящей, от переполняющих эмоций, такой, которая наступает, когда тело наконец получает то, чего ждало так долго, что уже забыло, каково это — получать.       Он сел на пол в прихожей, Кант сел рядом с ним, обняв его за плечи. Они сидели на полу вместе, а Стайл читал письмо в третий раз.       Условия для стабилизации беременности. Инициатива по реабилитации семьи. Проживание с целью поддержки иждивенцев. Испытательный срок.       Стайл перевёл: Одна комната. Без стекла. Один воздух.

***

      Социальный работник вручил им папку. Стайл прижимал её к груди обеими руками — он начал так делать где-то в середине процедуры оформления. Папка состояла из примерно четырнадцати страниц с правилами программы, требованиями к участникам и порядком действий в чрезвычайных ситуациях, но он ничего из этого не прочитал и держал её, как какое-то бюрократическое «утешительное одеяло».       В офисе пахло тонером принтера, обедом социального работника и нейтрализатором запахов, который делал всё, что мог в этих стенах. Стайл уже сорок минут дышал ртом, дверь только что закрылась за социальным работником с громким магнитным щелчком, и...       Фадель был в комнате.       В той же комнате. Без стекла, без приёмника, без часов. Просто комната со столом, двумя стульями и социальным работником, который с восхитительным профессионализмом только что удалился, а Фадель стоял напротив Стайла в тюремной одежде, глядя на него блестящими глазами из-под челки, будто не был уверен, позволено ли ему реагировать, будто ему нужно было, чтобы охранник дал ему разрешение прямо сейчас.       Стайл посмотрел на Фаделя.       Фадель посмотрел на Стайла.       —Привет, —сказал Стайл.       —Привет, —ответил Фадель.       Стайл разрыдался.       Не тихо, как он делал это в одиночестве последние несколько месяцев, а так, будто его тело копило эти слёзы специально для этого момента. И Фадель за несколько шагов оказался рядом, обнял его и прижал лицо Стайла к своей шее. Стайл уронил папку и сам обнял Фаделя.       Запах заполнил чувства Стайла, словно мягкое облако успокаивающих феромонов. Знакомые нотки кожи, чёрного чая и кардамона, а также оттенок стали — всё это медленно окутывало его, заполняя пустоты, выжженные в душе страданиями. Затем из широкой груди альфы донёсся едва уловимый гул мурлыканья — осторожный и короткий, вызванный этой близостью, которая теперь перестала быть лишь недосягаемой роскошью.       Стайл чуть не обмяк от того, насколько расслабленным внезапно стало его тело, и Фадель поддержал его в этой внезапной слабости, начав слегка покачивать его, словно успокаивая ребёнка. Он прижался лицом ещё глубже к предложенной шее, прижав нос прямо к железе, и пролил на неё свои слёзы.       —О боже, —пробормотал Стайл, слегка смеясь, —Я обещал себе, что не буду этого делать. Я специально сказал себе: «Стайл, если ты начнёшь плакать, как самый стереотипный омега, твоя репутация будет испорчена».       Фадель пробормотал что-то, поглаживая спину Стайла через чёрную майку, которая принадлежала ему, но которую омега решил надеть. Они стояли так, казалось, полчаса, а может, и совсем недолго, пока Фадель не отодвинул Стайла немного назад и не начал вытирать его слёзы большими пальцами.       —Ты в порядке? —спросил он.       Стайл кивнул и улыбнулся ему.       —Я в порядке. Сейчас я совершенно в порядке.       Он приподнялся и прижался губами к губам Фаделя — сначала легко и почти застенчиво, а потом внезапно влажно и жадно, Фадель принял этот поцелуй и ответил на него в полной мере. Когда они отстранились друг от друга, Фадель уткнулся лицом в шею Стайла, а его рука скользнула между ними, под край майки, и нашла живот Стайла. На пятнадцатой неделе он был уже немного округлым, и Фадель очень нежно погладил его и снова замурлыкал, на этот раз глубже и увереннее. Стайл задрожал от того, как хорошо это было.       —Каждую ночь я мечтал обнимать тебя так, —признался Фадель хриплым голосом.       —Я тоже, —сказал Стайл, —Мне так много нужно тебе рассказать. Я накопил столько всего. Столько сплетен, о которых я не успел тебе рассказать. Мне нужно научить тебя разговаривать с малышом. Через несколько недель он начнёт слышать, и важно, чтобы мы с ним разговаривали, чтобы мы включали ему музыку и…       Фадель дал ему выговориться, просто мурлыкая в ответ, вероятно, не закрывая глаз ни на минуту, пока Стайл отвлекался на разные темы. В конце концов Стайл на мгновение замолчал, обдумывая, что сказать дальше, и с неохотой принял решение.       —Я должен был тебе рассказать, —сказал он, —Всё, а не только одну версию. Я пытался защитить то, как ты меня видишь, но я был неправ, я сожалею.       —Я знаю, —пробормотал Фадель.       —И я буду надоедливым и эмоциональным, я буду говорить тебе вещи, которые тебе не понравятся, и я не буду сдерживаться, так что тебе не о чем беспокоиться, —он сглотнул, —Вот как всё будет выглядеть с этого момента. Если ты не против.       Фадель посмотрел на него, глаза его заблестели.       —Это всё, чего я хотел.       —Хорошо, —сказал Стайл.       Социальный работник дважды постучал, прежде чем открыть дверь.       —Готовы? —спросил он.       Стайл посмотрел на Фаделя.       —Да, —ответил он. А потом, потому что Фадель был в комнате, и его нервная система перестала быть начеку, что-то в нём снова заработало — то, что месяцами экономило энергию, — он взял его за руку, и они вместе вышли.       Офицер Даран сопровождал их. Тюрьма менялась вокруг них по мере того, как они углублялись внутрь — коридор переходил от суровой функциональности зон обработки в нечто, что явно и с ограниченными ресурсами пыталось быть чем-то другим. Более мягкое освещение. Фреска на одной из стен, нарисованная кем-то с настоящим мастерством: деревья, небо и горизонт, уходящий куда-то вдаль. Детские рисунки рядом с дверями блоков.       Стайл впитывал всё это. Фадель смотрел на Стайла, наблюдающего за всем этим.       Офицер Даран говорил с ними всю дорогу:       —Программа совместного проживания считается привилегией. Требования к соблюдению правил строгие.       —Вот оно, —пробормотал Стайл.       —Комендантский час обязателен. Проверки в жилых помещениях проводятся два раза в день. Несанкционированная физическая агрессия, манипуляции с запахами или нестабильное поведение могут привести к немедленному отстранению от участия в программе.       Стайл поднял руку.       Фадель медленно выдохнул через нос.       —Что считается нестабильным поведением? —спросил Стайл, —Спрашиваю для друга.       Офицер Даран оглянулся.       —Насилие. Серьёзные нарушения порядка. Невыполнение указаний офицера.       —Значит, обычные эмоциональные переживания всё ещё допускаются?       —Стайл, —сказал Фадель.       —Я просто уточняю, —он указал на папку с информацией для новичков, —Это важные моменты.       Офицер Даран снова посмотрел вперёд, но что-то в его осанке изменилось, он расслабился, услышав это.       —Обе стороны также должны будут посещать семейные консультации по реабилитации. Ежемесячно, а при необходимости и чаще.       Стайл ухмыльнулся.       —Обязательная уязвимость. Замечательно, —он лукаво посмотрел на Фаделя, —Тебе это понравится. Я с нетерпением жду, когда увижу, как ты будешь говорить о своих чувствах по расписанию.       —Я говорю о своих чувствах, —сказал Фадель.       —В большинстве случаев ты создаёшь впечатление человека, который, при определённых условиях, может признать, что чувства существуют.              —От вас не требуется наслаждаться консультациями, —сказал офицер Даран, не оборачиваясь, —От вас требуется посещать их.       —Это самое суровое тюремное наказание, о котором я когда-либо слышал, —сказал Стайл.       Затем они оказались там, в конце тихого коридора перед блоком C-14.       Комната была маленькая. Серая. Спроектированная скорее с учётом функциональности, чем комфорта. Мини-кухня. Узкий диван. Небольшой телевизор. Стол, привинченный к полу. Два стула. Ванная за раздвижной дверью. Одно окно, которое не открывалось, выходило во внутренний двор, где двое заключённых играли в карты за бетонным столом. У дальней стены стояла кровать, застеленная аккуратно сложенным тюремным постельным бельём.       Офицер Даран быстро провёл остальную часть вводного инструктажа — нормы выдачи предметов первой необходимости, часы работы столовой, правила действий в чрезвычайных ситуациях, вывешенные рядом с кроватью, — а Стайл медленно обошёл комнату по периметру, открывая всё подряд. Шкафчик. Ящик. На мгновение — дверь ванной.       —Удручающе, —вздохнул Стайл.       —Вы можете обустроить комнату по своему усмотрению в рамках правил, —сказал ему офицер Даран.       Стайл тут же обернулся.       —Насколько «по своему»? Потому что у меня есть свои соображения.       —Никаких структурных изменений.       —Этот ответ подразумевает, что у вас были инциденты.       Выражение лица офицера Дарана было шедевром профессиональной нейтральности. Он передал ключ-карту Фаделю — именно Фаделю, что Стайл отметил и решил обдумать позже — и сказал:       —Офицер проверит вас завтра утром в семь, —и ушёл.       Дверь закрылась. Замок защёлкнулся с твёрдым механическим жужжанием.       В следующую секунду Стайл набросился на Фаделя, прижав свои губы к его, засунув руки под его рубашку и начав изучать его тело, как будто боялся, что успел его забыть. Фадель обхватил его за талию, пытаясь не отставать от этой страсти.       —Нам нужно опробовать кровать, верно? —задыхаясь, пробормотал Стайл, вовсе не задавая вопроса, и, схватив Фаделя за рубашку, оттянул его назад, покрывая поцелуями всё лицо альфы.       Фадель усмехнулся.       —С тобой не получится не торопиться, да?       Стайл прикусил нижнюю губу.       —Для этой ерунды прошло уже слишком много времени.              —Ладно, —пробормотал Фадель, улыбаясь, —К твоим услугам.       Они упали на новую кровать и набросились друг на друга со жгучей страстью, быстро снимая и забывая одежду. Руки и губы Фаделя были горячими, когда он знакомился с этой новой, более мягкой версией Стайла. Стайл знал, что он слишком худой для беременного, но его бёдра и грудь всё же сумели найти достаточно резервов, чтобы сгладить форму живота. Фадель долго проводил по нему языком и губами, удивляясь тому, как кожа под его прикосновениями становилась всё податливее и мягче.       —Боже, ты такой сексуальный, —пробормотал он, прижавшись к выпуклости живота, и поцеловал его, действительно поцеловал с громким чмоканьем влажных губ. Его голос был низким и хриплым, Стайл чувствовал, как он резонирует с ним, внутри него. Он задался вопросом, может ли малыш тоже это чувствовать. Почувствовать близость своего отца.       Стайл задыхался, его бёдра извивались, а влага уже облегчала их скольжение друг по другу.       —Да? Расскажи мне поподробнее, —попросил он, звуча при этом чуть властно и очень жадно, что было интересной смесью даже для него. Он так долго был лишён похвалы Фаделя, что ему нужно было услышать, что альфа хочет его и нуждается в нём, даже несмотря на изменения в его теле.       Стайл не был из тех, кто стыдится своего тела, и не считал, что беременность ему не идёт, но он пропустил несколько месяцев, когда Фадель мог любоваться его изменившейся фигурой, и ещё не получил подтверждения, что альфа смотрит на него с должным обожанием.       Фадель улыбнулся ему — редкое и долгое выражение радости, которое Стайл глубоко запечатлел в своём сердце, чтобы хранить его там и достать, когда ему понадобится поднять настроение.       —В твоём запахе теперь есть что-то молочное. Ты пахнешь как настоящий десерт, —горячо проворчал Фадель.       Стайл сморщил нос.       —Ты называешь меня толстым?       Фадель поднялся по телу Стайла, остановившись, чтобы отметить его запахом на груди.       —Никогда. Ты восхитителен, вынашивая нашего ребёнка. Это тебе так идёт.       Стайл почувствовал, как его лицо покраснело, почувствовал отчаянное давление между ног.       —Да?       Фадель наклонился, чтобы поцеловать его.       —Да. Ты такой красивый, с округлыми формами и румяными щеками. Ты создаёшь новую жизнь, я не хвалил тебя за это достаточно. Но с этого момента буду. Я не могу отвести от тебя глаз. Я хочу, чтобы мои руки всегда были на тебе.       Удовлетворённое мурлыканье задрожало в груди Стайла, и он приподнялся, чтобы снова поцеловать Фаделя.       —Позаботься обо мне, альфа, —прошептал он.       —Я и собираюсь, всеми возможными способами, —сказал Фадель, сохраняя совершенно бесстрастное выражение лица, но его глаза пылали нежностью, когда он смотрел на Стайла.       —Да, это тоже, но я хотел сказать: пожалуйста, трахни меня сначала, —уточнил Стайл с улыбкой, которую можно было охарактеризовать только как развратную, —Я скучал по твоему большому красивому члену.       Фадель фыркнул и закатил глаза, но приподнялся и провёл рукой по телу Стайла, пока не смог просунуть пальцы между ног омеги. Стайл задыхался и дрожал, когда ищущие кончики пальцев коснулись его набухшего, влажного входа.       Фадель посмотрел вниз с жаждой во взгляде.       —Чёрт, ты действительно готов к этому. Прошло слишком много времени.       —Я в последнее время очень чувствительный, —сказал Стайл, раздвинув ноги пошире и покачивая бёдрами, чтобы усилить контакт, простонав, когда пальцы Фаделя скользнули внутрь, —О да, вставь их.       Фадель сделал, как ему велели, и завороженно наблюдал, как спина Стайла выгибается от простого проникновения сначала одного, а затем двух пальцев, прислушивался к его прерывистому дыханию и возбуждённым тихим стонам, сливающимся с ритмом его рук. Прикосновения Фаделя были как электрический разряд, оставляли за собой покалывание, которое распространялось по его позвоночнику. Альфа не забыл, какие точки нужно ласкать, чтобы Стайл полностью растаял.       —Ооо, блять, как хорошо, —пробормотал Стайл, не в полной мере контролируя свой рот.       —Я могу сделать это ещё лучше, —пообещал Фадель.       Не успел Стайл и слова сказать в ответ, как Фадель уже опустился между его ног и стал дразняще облизывать языком его промежность, при этом вводя и выводя пальцы. Стайл беспомощно стонал, вцепился в простыни и держался, пока его поглощало наслаждение, ошеломляя ощущениями после столь долгого воздержания. Фадель был жадным, впиваясь во всё, что мог, чередуя облизывание и посасывание входа и члена Стайла, шепча похвалы, когда его рот на секунду освобождался:       —Ты невероятно вкусный, ты такой красивый, мне так повезло.       Месяцы лишения улетучились из Стайла, когда он поднимался всё выше и выше на волне удовольствия от прикосновений Фаделя к нему, внутри него. Все бессонные ночи, рвота, фразы «все беременности разные» утекли из него, уступив место аромату, присутствию и благоговейному вниманию его альфы. Наконец-то показалось, что всё действительно будет хорошо.       Стайл кончил, прижимая свою мокрую дырочку к лицу Фаделя, задыхаясь и рыдая от полного расслабления, прокатывающегося по всему телу. Когда всё закончилось, он лежал там, тёплый и удовлетворённый, и едва мог держать глаза открытыми. Фадель сидел между его ног, успокаивающе проводя руками по его бокам, бёдрам и ягодицам, помогая ему успокоиться.       Стайл почувствовал, как его сердце сжалось от нежности до такой степени, что это было почти больно.       —Тебе понравилось? —спросил Фадель, поглаживая его живот.       —Ммм, очень, —пробормотал Стайл и почувствовал, как его ноги начали беспокойно подёргиваться. Его промежность по-прежнему горела и болела, вход сжимался вокруг пустоты, он чувствовал и видел, что член Фаделя был твёрдым и мокрым от предсеменной жидкости, которая размазывалась по коже его нижней части живота.       Он раскинул руки, приглашая Фаделя приблизиться и соединить их тела. Фадель, конечно же, так и сделал и, как только оказался рядом, поцеловал его страстно и жадно. Во рту у него был только вкус Стайла, и это заставило Стайла задрожать и тихонько вздохнуть в поцелуе.       —Войди в меня, —задыхаясь, прошептал он в рот Фаделю, впиваясь ногтями в спину альфы и царапая её, словно подчёркивая свою просьбу.       Фадель вошёл в него с протяжным стоном. Стайл чувствовал, как тот дрожит от накопившегося за месяцы желания и потребности, и прижался к нему ещё крепче, когда Фадель начал покачивать бёдрами, поначалу медленно, наслаждаясь неспешным движением и длительным трением возбуждённой плоти о другую.       Скольжение и растяжение были такими же потрясающими, как Стайл их запомнил, если не ещё лучше, благодаря обострённым чувствам — это было связано с кровообращением в области таза, и это было одной из первых вещей, о которых он прочитал, потому что, конечно же, ему нужно было знать о сексуальных аспектах беременности. Это действительно было так, как описывали, до такой степени, что его глаза пытались закатиться каждый раз, когда Фадель попадал в его самые чувствительные места.       И всё же, посреди всей этой страсти, было ещё нечто, не менее ценное. Близость. То, чего ему так не хватало за эти месяцы разлуки. Его руки цеплялись за спину и руки Фаделя, скользили по его густым чёрным волосам, его губы целовали линию челюсти альфы, зубы впивались в кожу его крепкой шеи и плеч, наполняя его невероятными ощущениями. Фадель вдыхал запах его шеи, лаская его губами, чтобы вытянуть аромат и те особые стоны и вздохи отчаяния, которые Стайл издавал, когда его трогали, медленно двигая бёдрами, постоянно подбирая наиболее приятную для них обоих позицию.       —Укуси меня, —выдохнул Стайл.       —Что? —пробормотал Фадель, ошеломлённый и растерянный от блаженства.       —Пометь меня, —потребовал Стайл громко, бесстыдно и нетерпеливо.       Фадель остановился. Стайл подумал, что это было очень глупо, и попытался продолжить действие, покачивая собственными бёдрами и намеренно сжимая член внутри себя. Он испытывал огромную гордость от того, как Фадель закрыл глаза и сдвинул брови, удовольствие явно овладевало им в такой степени, что до боли оставалось всего несколько мгновений.       —Сосредоточься, альфа, —дразнил Стайл, задыхаясь, —Я хочу, чтобы ты пометил меня. Сделай меня своим.       Его бёдра были зажаты в болезненной хватке, пока Фадель пытался заставить его остановиться.       —Но… —он слышно сглотнул, посмотрел на Стайла, как будто тот попросил заколоть его, —Разве это не… Разве не будет лучше, когда у тебя будет следующая течка? Так гораздо менее больно.       Стайл протянул руку и взял Фаделя за подбородок, заставляя их взгляды встретиться.       —Пометь меня, —настаивал он, не обращая внимания на то, насколько отчаянно это прозвучало, —Я не хочу больше откладывать.       В глазах Фаделя заблестело такое же отчаяние. Стайл почувствовал, что тот тоже этого хочет.              —Если ты уверен.       —Да, на все сто.       —Ты тоже должен укусить меня.       —Укушу. Повяжи меня, если сможешь, и укуси. Покажи, как ты владеешь своим омегой.       Фадель застонал и снова начал толкаться — влажно, медленно, идеально, а потом, когда Стайл нетерпеливо зарычал на него, чуть быстрее. Всё остальное отступило на второй план и долго не возвращалось.       Когда узел стал достаточно большим, чтобы зацепиться за вход Стайла при движении, Фадель наклонился и уткнулся лицом в левую сторону шеи Стайла, задыхаясь и постанывая в железу, потом начал покусывать её зубами, пока не вонзил их. Стайл сжал его ещё сильнее и впился ногтями в его спину, бормоча:       —Да, сделай это, пожалуйста, Фадель, сделай это.       И как только полностью набухший узел скользнул в Стайла и скрепил их вместе, Фадель сделал это. Он приоткрыл рот, и его клыки нашли железу, чувствительную и опухшую от всех этих ощущений. Он впился в неё, проткнув кожу. Боль взорвалась в местах прокола и вырвала хриплый крик из и без того измученного горла Стайла. Он чувствовал, как горячая струйка крови стекает по его шее и груди. Быть укушенным без защитной дымки и гормонального коктейля возбуждения было почти мучительно, и он чуть не отказался сделать это Фаделю, колеблясь даже тогда, когда его рот нашёл железу на шее альфы.       Фадель рыкнул на него, приказывая, всё ещё держа зубы в Стайле, и омега подчинился, вонзив клыки в горячую плоть под кожей. Его рот наполнился вкусом металла, вкусом Фаделя. Он услышал, как альфа хрипло застонал от боли, равной его собственной.       Затем пришло это ощущение. Оно медленно распространилось по нему, тёплое, тихое и прекрасное, как утренний туман, озарённый солнцем. Боль утихла и превратилась в нечто терпимое. Затем проникло ощущение присутствия — не просто какого-то присутствия, нет. Фаделя.       Стайл читал бесчисленные рассказы о том, как люди вступают в связь, о том, каково это, и теперь он понимал, что слов никогда не хватит, чтобы по-настоящему передать это чувство. Ему казалось, будто он ощущает присутствие Фаделя в своих костях, в своих венах, в самых потаённых уголках своего существа. Это было не просто запахом, не просто прикосновением, а чем-то, выходящим за их пределы, каким-то ощущением, которое не поддавалось описанию человеческим языком и которое распознавали лишь самые древние части его самого. Его мозг успокоился и сдался этому ощущению.       Стайл почувствовал, как Фадель расслабился, прижавшись к нему, и понял, что тот испытывает то же самое.       Когда они вытащили клыки, узел всё ещё оставался в Стайле. Фадель осторожно повернул их на бок и пристально изучил лицо Стайла — и глазами, и руками.       —Ты в порядке?       —Я связан с человеком, которого люблю, —сказал Стайл, нежно и почти смеясь от облегчения, —Я никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо.       Он почувствовал, как Фадель снова расслабился, и не только физически, но и эмоционально, с него спала тяжесть. Он прижался поближе и проспал до вечера.

***

      Они постепенно обустраивали свою комнату, так, как это делается, когда материалы подлежат утверждению, площадь ограничена, а время на уединение выделяется по графику. Стайл настаивал на том, чтобы принести как можно больше собственных вещей для обустройства, даже если каждую из них приходилось сначала показывать тюремной администрации, прежде чем её разрешали ему передать.       Как только это было сделано, он сорвал с кровати промышленное постельное бельё, предназначенное для утилизации, и начал превращать кровать в нечто более уютное с помощью множества подушек, одеял, пледов и одежды. Когда он придал кровати желаемую форму, он тут же провалился в неё. Фадель накрыл его одеялом и отправился закупать в тюремном магазине ещё закусок и ингредиентов для их всё ещё скудной кладовой, чтобы накормить голодного беременного омегу, когда тот проснётся.       Стайл также неизменно просыпал утренние проверки в семь утра. Офицер, проводивший их, к счастью, решил, что это личная потребность, а не проблема соблюдения правил. Пока Стайл высыпался, навёрстывая накопившийся дефицит сна, Фадель, в свою очередь, не мог заснуть. Он мог сидеть, казалось, часами, просто наблюдая за спящим Стайлом, чьи конечности были разбросаны во все стороны, рот приоткрыт, из него доносилось мягкое сопение, и он, наконец, был полностью умиротворён.       Фадель, с другой стороны, настораживался при малейшем шуме, словно в любой момент кто-то мог ворваться в их комнату и увести Стайла у него. Он гладил Стайла по животу через одеяло, пробовал разговаривать с их будущим ребёнком и с каждым разом всё меньше чувствовал себя глупо из-за этого. Иногда Стайл просыпался от его голоса и ласково дразнил его за это, прежде чем снова заснуть.       Аппетит Стайла стабилизировался во втором триместре. На самом деле он не просто стабилизировался — он вернулся с новой силой и стал настолько специфичным, что Фадель начал тщательно записывать всё, что имело значение, а для Стайла значимо было абсолютно всё. Рисовая каша из заведения в трёх кварталах от гаража, которую Джей приносил два раза в неделю в герметичном контейнере. Печенье из тёмного шоколада определённой марки, которое Бэйб и Кант по очереди приносили из пекарни и давали Стайлу во время посещений, не дожидаясь просьбы после первого раза.       Когда Фадель не был занят работой на тюремной кухне, профессиональным обучением или посещением консультаций, он становился личным поваром Стайла. Фрикадельки, пад кра пао, сом там, спагетти болоньезе, совершенно особый тост с индейкой, дополнительными маринованными огурчиками и огромными ломтиками зелёного манго, булочки с корицей, пропитанные сгущённым молоком, картофельные чипсы, обмазанные чили-джемом, маринованные сливы, на которых по какой-то причине был натёртый сыр. Всё, что только Стайл мог попросить — при условии, что ингредиенты можно было найти в тюремном магазине или заказать снаружи — Фадель готовил с серьёзным лицом, не задавая вопросов и делая всё, что в его силах.       Джей приходил каждую неделю без исключения, иногда дважды, с горячей едой и газетой. Он садился за стол, ел вместе с ними и рассказывал о гараже, его сотрудниках, ремонте машин и своих последних рыбалках. Он воспринял новость об их связи спокойно, поздравил их и лишь мельком взглянул на свежие следы укусов, как будто они были слишком интимными, чтобы он мог их видеть, что, вероятно, было справедливой оценкой.       Он разговаривал с Фаделем так, как Стайл всегда хотел, чтобы он с ним разговаривал — как с человеком, которого Стайл сам выбрал, как с зятем, расспрашивая о том, как прошёл день, и слушая ответы с искренним интересом человека, который решил, что это его семья. А Фадель отвечал ему. С той осторожностью, которая ему свойственна, но он говорил, Джей слушал, а Стайл сидел между ними и чувствовал, как то, что они создают, формируется глубоко в его груди.       Однажды, ближе к концу второго триместра, Джей пришёл с маленькой деревянной шкатулкой.              Он поставил её на стол без объяснений, Стайл открыл её, а внутри была фотография — они втроём, Стайлу, наверное, четыре года, Джей молодой и слегка неуверенный, как бывают неуверенны молодые отцы, а между ними женщина с глазами Стайла, с его губами и его улыбкой.       Стайл долго смотрел на неё.       —Я подумал, что ему стоит знать свою бабушку, —сказал Джей.       Стайл кивнул, на мгновение не доверяя своему голосу. Затем:       —У неё бы были свои мнения об этом месте.       —Она бы всё поняла за неделю, —согласился Джей.       Фотография оказалась в небьющейся рамке на полке.       Бэйб и Кант тоже приходили, когда не навещали Байзона. Бэйб, как только входил в дверь, сразу же пристально осматривал Стайла — с той тщательностью, которая свойственна человеку, кормившему его с тех пор, как он узнал о беременности, и лично заинтересованному в этом деле. Кант приносил вещи, которых не было в магазине и столовой: специи и приправы, любимый гель для душа Стайла, маленький суккулент в красочном глиняном горшке, набор маленьких гирлянд, которые, как оказалось, по одной технической детали попали в список разрешённых предметов для индивидуализации.       Гирлянды висели над окном, а суккулент стоял на подоконнике.       С гирляндой, гнездом и мелкими безделушками комната выглядела уже не столько как учреждение, сколько как место, где живут люди.       —Мило, —заметил Кант, впервые увидев всё в полном составе. Он также поздравил их с укреплением отношений, при этом рассматривая следы укусов с гораздо более явным любопытством. Возможно, обдумывая, как затронуть эту тему с Байзоном, полагал Стайл.       —Это тюрьма, —фыркнул Стайл.       —Теперь твоя тюрьма, —терпеливо сказал Кант.       Стайл оглядел помещение C-14 — привинченный к полу стол, беспорядочное гнездо, окно, которое не открывалось, и все вещи, которые они накопили в этом пространстве.       —Да, —сказал он, —Полагаю, что так и есть.       Байзон был так же в восторге от этой связи, как и тогда, когда узнал о беременности Стайла. Он звонил по вторникам, а иногда и по пятницам. Звонки проходили по разрешённой межучрежденческой линии, на которой была небольшая задержка, а качество связи было таким, что всё звучало, будто происходило на дне озера. Голос Байзона доносился уже тёплым, уже заинтересованным, уже вопрошающим, ещё до того, как связь полностью наладилась.       —Как малыш? —всегда спрашивал он.       —Растёт, —всегда отвечал Стайл, —Очень быстро.       —А Фадель?       —Стоит рядом со мной и корчит рожи.       —Он всегда корчит рожи.       —Да, это его основной способ общения.       Стоя рядом со Стайлом, Фадель ничего не комментировал. Байзон рассмеялся. Стайл заметил, что это как-то успокоило Фаделя, сняло некоторое напряжение, которое было просто неизбежной реальностью: его брат был там, а они были здесь. Они не могли это исправить. Но вторник и пятница наступали каждую неделю, связь была плохой, и Байзон смеялся над тем, что говорил Стайл, а Фадель — нет, и это уже было чем-то.       —Ты звучишь лучше, —заметил Байзон.       —Я лучше себя чувствую, —сказал Стайл, всё ещё испытывая облегчение от этого факта, —Значительно лучше. Малыш передаёт привет.       —Привет, малыш, —голос Байзона прозвучал мягко и непосредственно, —Я скучаю по нашей стае.       Стайл прикусил нижнюю губу, и его настроение испортилось.       —Я тоже. Мы провели вместе так мало времени.       —У нас будет больше времени, когда мы все выйдем. Мы снова будем обниматься, даже если это меня убьёт, —Байзон сделал паузу, а затем тихо продолжил, —Скажи Фаделю, что я рад, что он рядом. Искренне. Передай ему.       Стайл посмотрел на Фаделя и сказал:       —Он говорит, что рад, что ты рядом.       Фадель наклонился ближе, поднёс рот к трубке. Он говорил так, будто ему было немного неловко, вероятно, ещё не совсем привыкнув к такой нежной эмоциональной открытости со стороны своего младшего брата.       —Я тоже, Байзон. Правда. Береги себя там, ладно? Вернись к нам.       —Обещаю, что вернусь, —Байзон на мгновение замолчал в трубке. Затем, —Я хочу с ним познакомиться. С малышом. Как только мне разрешат приблизиться к кому-нибудь, я хочу быть первым, кого этот ребёнок увидит, кроме врача или охранника.       Фадель задумался.       —Это очень высокая планка, учитывая сроки.       —Я имею в виду одним из первых…       —Он узнает своего дядю Байзона, —сказал Стайл, —Я позабочусь об этом. Задолго до того, как он встретится с тобой.       Он услышал, как Байзон улыбнулся, когда тот снова заговорил.       —Эй, малыш. Твой дядя Байзон работает над тем, чтобы выбраться отсюда. Стайл, не дай ему родиться слишком быстро.       Стайл хмыкнул.       —Байзон, я на шестом месяце, и мне уже как-то хочется, чтобы он появился на свет.       —Я просто говорю. Не торопись, пожалуйста.       —Кант разбирается с твоей ситуацией, —сказал Стайл однажды, ближе к концу их разговора.       Байзон промычал:       —Да.       —У него есть папка. Ты знаешь, что это значит.              —Это значит, что работа уже сделана, —ответил Байзон, —Просто он мне ещё не сказал.       И так продолжалось.

***

      Всё началось в три часа ночи, когда прошло ровно 39 недель и два дня. Стайл замер. Именно так Фадель и понял — не по звуку, а по отсутствию движения, по тому, как характер неподвижности Стайла изменился с сонного на что-то другое. Затем появился странный запах — плотный и слегка сладковатый, не похожий на запах Стайла.       —Хэй, —сказал Стайл, странно осторожно. Он откинул одеяло и посмотрел на промокший матрас.       —Да, —ответил Фадель, насторожившись, но всё ещё не догадываясь.       —Думаю, —сказал Стайл, —Это оно.       Фадель вскочил с кровати, как разъярённая фигурка из коробки-сюрприза.       Следующий час прошёл по процедуре — кнопка вызова, медицинский сотрудник, спокойная и эффективная машина родового протокола учреждения, запускающаяся вокруг них. Фадель читал этот протокол. Он прочитал его четыре раза за два месяца, запомнил все этапы, спланировал каждый непредвиденный случай, задавал подробные вопросы врачам и медсёстрам. Теоретически он знал, что будет дальше на каждом этапе.       Но знание не делало это таким же, как реальное проживание.       Родовая палата была небольшой и практичной, её обустройство учитывало специфику программы совместного проживания: отдельное пространство для альфы, отдельное для медицинской бригады, а также стул рядом с кроватью, на котором сразу же занял место Фадель и с которого больше не вставал. Медсестру-омегу звали Кла, в ней чувствовалась та энергичная доброжелательность, которая присуща людям, прошедшим через это много раз, но по-прежнему относящимся к делу с искренностью. Там также присутствовали акушер и ещё одна медсестра, но Кла играла главную роль, когда дело доходило до практических моментов.       Она помогала Фаделю поддерживать Стайла, когда тот ходил, держать его или оставаться рядом, когда он становился на колени или хотел покачиваться. Они втроём делали дыхательные упражнения, причём руки Фаделя всегда лежали где-то на Стайле. Фадель следил, чтобы Стайл пил, а потом почти на руках отнес его в ванную, чтобы тот опорожнил мочевой пузырь; его лицо было настолько нелепо серьёзным, что Стайл в какой-то момент даже рассмеялся.       Смех быстро угас, когда схватки усилились.       —Это, —прорычал Стайл на четвёртом часу, между схватками, держась одной рукой за поручень, а другой за руку Фаделя, —Это полностью твоя вина.       —Я знаю, —сказал Фадель.       —Я хочу, чтобы ты это признал.       —Ты отлично… —начал Фадель.       —Если ты скажешь что-нибудь ободряющее, клянусь, я… —Стайл задыхался и остановился на время схватки, пережил её, вернулся, —Знаешь что, неважно. Скажи что-нибудь ободряющее. Я позволяю.       —Ты так хорошо справляешься, —похвалил Фадель.       Стайл дрожащим голосом выдохнул.       —Ладно. Продолжай.       —Малыш уже почти здесь.       —Хватит нести чушь, а то я тебе яйца откушу!       Фаделя бесконечно увлекало то, как Стайл, чувствуя приближение очередной схватки, уходил куда-то вглубь себя, в места, которых Фадель никогда раньше не видел. Не испуганный, не совсем, но очень сосредоточенный, полностью погружённый в себя, как животное, — под поверхностью бурлило нечто древнее и непреложное.       Когда следующая схватка отступила, Стайл уткнулся лицом в плечо Фаделя, а Фадель прижался губами к линии его волос и, к своему удивлению и удивлению Стайла, начал мурлыкать — непроизвольно и тихо. Звук жил в его груди, в плече, где лежало лицо Стайла, и эффект был таким, каким всегда: нервная система принимала сигнал, отвечала на него, напряжение спадало.       —Не переставай, —пробормотал Стайл, уткнувшись в его плечо.       —Да, сэр, —прошептал Фадель и поцеловал его в потный висок.       Фадель знал, что будут крики. Роды — это боль и трудности, кровь и слёзы, он читал об этом. Ничто не могло подготовить его к тому, как Стайл кричал на поздних стадиях схваток, когда они становились чаще и длились всё дольше и дольше. Он никогда не слышал такого звука — это был гортанный крик, чистая боль и сосредоточенное усилие. Это заставляло альфу внутри него метаться и скулить. Ему приходилось сдерживать звуки собственной муки, чтобы не усугубить страдания Стайла, чтобы не отвлекать его от этого.       На девятом часу Стайл, измождённый и дрожащий, резко приказал Фаделю перестать дышать рядом с ним, а через минуту схватил его за воротник, притянул к себе и ни словом не обмолвился об этом противоречии. Фадель прижался носом к волосам Стайла и снова взял его руку в свою.       —Вот, —прошептал он, —Я здесь. Ты со мной.       На десятом часу Стайл уже не мог говорить, общаясь в основном с помощью хватки — хватки за перила, хватки за руку Фаделя, той особой хватки, которую Фадель научился понимать за месяцы наблюдения за тем, как Стайл мужественно справляется с трудностями.       —Ты почти у цели, —сказала медсестра Кла, стоя у изножья кровати.       Стайл засмеялся, слегка в бреду.       —Почти у цели, —повторил он, —Она говорит, почти у цели.       —Стайл, —голос Фаделя, совсем рядом, —Посмотри на меня.       Стайл посмотрел на него. Лицо Фаделя, так близко. Уверенные глаза. Выражение, в котором не было никакой игры, это был просто Фадель, присутствующий и непоколебимый, как небесное тело.       —Почти у цели, —мягко сказал Фадель.       Стайл вздохнул. Удержался. Посмотрел на него.       —Хорошо, —сказал Стайл, —Хорошо.

***

      Малыш появился на свет в шесть вечера. Это произошло не тихо. Когда он появился, он уже имел своё мнение по этому поводу, которое, судя по всему, формировалось у него в течение девяти месяцев, и его крик наполнил комнату с такой силой, что не оставлял никаких сомнений ни в его присутствии, ни в его отношении к недавним событиям.       Стайл услышал это, ещё не до конца осознав, где он находится. Медсестра Кла что-то сказала. Акушер что-то сказал. Стайл не воспринимал речь, единственное, что он чувствовал, — это радость от того, что всё закончилось. Он чувствовал себя опустошённым, разорванным на части, по-другому это не описать.       А потом медсестра Кла снова что-то сказала, он почувствовал тепло на своей обнажённой груди, и посмотрел вниз.       Он посмотрел вниз, и там был он.       Сначала его поразил запах — новый и чистый, и каким-то образом уже конкретный, уже отчётливый, особый запах этого ребёнка, а не какого-то другого, и тело Стайла узнало его раньше, чем его разум, так, как это делают тела, — тот неопровержимый факт, «мой», «наш», который пришёл сюда целиком и без вопросов. Маленькая розовая ручка сжалась у него на груди.       —Ох, —выдохнул Стайл, дрожа и не находя слов. Ох. Вот и ты.       И Фадель всё ещё был там, тогда он понял.       Он был рядом с ним в каждый момент, и теперь он был рядом и в этот момент, наклонившись близко, так что его успокаивающий запах наполнял всё пространство. Стайл слегка повернулся, чтобы дать ему возможность заглянуть, и Фадель посмотрел на малыша. Затем, очень медленно, он протянул руку и коснулся головы ребёнка всего двумя пальцами. Едва заметно. Это было самое осторожное действие, которое Стайл когда-либо видел у него, а Фадель всегда был осторожен, но это было иначе, это была осторожность человека, обращающегося с самым ценным.       Стайл наблюдал за лицом Фаделя, когда до него дошло. Он наблюдал за тем, что промелькнуло в его чертах, и то, что осталось после, было чем-то, для чего у Стайла не было слов, кроме как «человек, узнавший то, чего ждал, не зная об этом».       Ох, говорило лицо Фаделя. Вот ты где.       —Он идеален, —прошептал Стайл.       —Вы оба, —хрипло ответил Фадель.       Стайл почувствовал, как наворачиваются слёзы. Рука Фаделя переместилась с головы малыша на лицо Стайла, обхватив его, большой палец лежал под его глазом и смахнул падающие капли.       —Мне нужно, чтобы ты не говорил таких вещей, когда я такой уставший, —пробормотал Стайл, —П-потому что у меня нет защитных механизмов, а ты этим пользуешься…       Фадель прижался губами к его лбу и остался в таком положении. Стайл заурчал — мгновенно, беспомощно, это был первый язык его тела, когда Фадель был рядом — и малыш на его груди ответил звуком, чем-то тихим и инстинктивным, повернувшись в сторону вибрации.       —Он будет так громко кричать, —сказал Стайл.       Фадель промычал так, что было ясно: да, конечно.       —Это он от тебя унаследовал.       Фадель издал звук, отчаянно пытаясь не рассмеяться.       Малыш прижался лицом к груди Стайла, ища тепла, и успокоился. Стайл почувствовал это и почувствовал, как его собственное тело отвечает на это — глубокое чувство: запах, тепло и присутствие его альфы рядом с ним, его малыша, прижавшегося к нему, и комнаты, которая была маленькой, практичной и была сейчас всем их миром.       За окном во дворе было тихо. Территория была пуста в тусклом вечернем свете. Где-то в конце коридора слышалась жизнь учреждения, раздавался голос, играло радио.       Байзон находился в учреждении в получасе езды отсюда и вёл обратный отсчёт.       Кант позвонит в подходящее время, а потом, вероятно, и в неподходящее.       Бэйб принесёт еду. Джей придёт, как только его впустят.       Мир снаружи ждал, полный людей, которые их любили.       Но сейчас, до всего этого, были только они трое в сгущающихся сумерках: малыш тихонько пищал у Стайла на груди, руки Фаделя, тёплые и уверенные, лежали на них обоих, в его груди слышалось мурлыканье, а в груди Стайла — ответ.       Вот и ты, —говорили они, снова и снова.       Вот и ты. Вот и ты. Вот и ты.

***

      Они решили назвать его Джейди — это было одно из первых имён, которые они в качестве эксперимента обсуждали, когда он ещё не родился («Я хочу, чтобы он был добрым», —сказал Стайл Фаделю, и у Фаделя не было никаких возражений).       В первую ночь после возвращения в свою комнату никто не спал. Это не было неожиданностью и в то же время, в некотором смысле, было полной неожиданностью. Стайлу рассказывали, он дважды прочитал литературу и статьи в интернете, и, казалось, он запомнил примерно сорок процентов из этого. Он думал, что понял.       Он не понял.       Джейди плакал с особым упорством, как будто у него была конкретная жалоба и он намеревался донести её до всех, пока она не будет решена. Жалоба менялась. В этом-то и дело. Ты решал то, что казалось жалобой, и тогда плач прекращался на время, достаточное, чтобы ты подумал, что решил проблему — и тут начиналась следующая жалоба.       Стайл сидел в гнезде в четыре утра с Джейди у груди и сказал, не обращаясь ни к кому конкретно:       —Чего ты хочешь?       Джейди на мгновение замолчал, словно понял.       —Я спрашиваю искренне, —прошептал ему Стайл, смягчая голос, —Я действительно готов выслушать.              Джейди продолжил.       Фадель стоял на ногах. Он не садился почти всю ночь, двигаясь с той же тщательной эффективностью, с которой он подходил ко всему: приносил Стайлу еду и воду, водил его в туалет и изо всех сил старался помочь. Наконец, осторожно, сосредоточив взгляд и нахмурив брови, он взял Джейди на руки и прошёлся с ним по комнате один, два, три раза. С каждым кругом голос Джейди становился всё тише.       —Вот так, —пробормотал Стайл, ложась и закрывая глаза предплечьем, —Что бы это ни было. Вот в чём дело.       —Я не знаю, что я делаю, —сказал ему Фадель.       —Но ты это делаешь.       —Я просто угадываю.       —Вот что значит «делать», Фадель, никто из нас не знает.       Стайл убрал руку и посмотрел на них — на Фаделя и Джейди в тусклом свете, на большие осторожные руки Фаделя, которые казались огромными на Джейди, и на испуганную сосредоточенность на лице Фаделя.       —Хэй.       Фадель посмотрел на него.       —Ты это делаешь, —повторил Стайл, уже более уверенно. На этот раз это не была шутка. Просто правда.       Фадель снова посмотрел на Джейди. Его горло сдавило.       —Он такой маленький, —заметил он, голос его был ужасно тихим. Слова вырвались из него, лишенные всего — как будто он об этом думал уже несколько часов и только сейчас произнёс это вслух, потому что было достаточно поздно, и фильтры ослабли.       —Он станет больше, —сказал Стайл.       Фадель на мгновение замолчал, глядя на лицо Джейди.       —А что, если я что-то сделаю не так?       Стайл приподнялся.       —Иди сюда, —сказал он.       Фадель подошёл и сел на край кровати, а Стайл прислонился к его плечу, и они оба посмотрели на Джейди, который значительно успокоился.       —Мы будем поступать не так, как надо, —сказал Стайл Фаделю, —Это… это, наверное, и есть суть дела. Просто так оно и есть, —он прислонился головой к плечу Фаделя, —Но мы здесь, с ним. Это самое главное.       Фадель бросил на него быстрый взгляд исподлобья, а затем снова устремил взгляд на их сына.              —Ты говоришь об этом с полной уверенностью.       Стайл фыркнул.       —Я веду себя очень по-взрослому, и тебе следует быть благодарным. По крайней мере, это работает?       Фадель помолчал. Затем ответил:       —В некоторой степени.       —Знаешь что? Я слишком устал, мне хватит и «в некоторой степени».       Стайл упал на спину и закрыл глаза.       —Разбуди меня через двадцать минут.       Он сразу же заснул.       Фадель сидел в полумраке и слушал, как дышат его партнёр и их сын.

***

      Первые недели были борьбой за выживание. Стайл позже охарактеризовал их как «прекрасную катастрофу», сделав акцент на слове «катастрофа», и обещал рассказать об этом подробнее, как только сможет поспать больше трёх часов подряд.       Фадель никому об этом не рассказывал, потому что он вообще не делился с людьми своими внутренними переживаниями, но то, в каком состоянии он находился в те недели, было очевидно любому, кто на него смотрел. Гипербдительность никуда не делась, просто обрела ещё одну цель помимо Стайла — постоянную низкочастотную настороженность, его внимание следило за Джейди с той же сосредоточенностью, с которой когда-то искало выходы из комнат. Каждый звук. Каждое изменение дыхания. Ночью он просыпался ещё до того, как Джейди начинал плакать, что Стайл находил одновременно впечатляющим и слегка жутким — то, как его альфа выныривал из сна, уже сориентировавшись.       —С ним всё в порядке, —сонно говорил Стайл.       —Мне нужно проверить, —отвечал Фадель, уже стоя рядом с кроваткой.       —Фадель.       —Он издал звук.       —Он издаёт звуки. Это всё, на что он сейчас способен.       Фадель мгновение смотрел на Джейди, может быть, заглядывал в кроватку и один-два раза проводил рукой по спинке малыша. Затем, когда он оставался доволен или, по крайней мере, почти доволен, возвращался в постель.       Но Стайл чувствовал, что он лежит там, всё ещё бодрствуя, стоя на страже в горизонтальном положении.       —С ним всё в порядке, —пытался успокоить его Стайл.       Фадель напевал так, будто не до конца в это верил.       Стайл слегка толкал его локтем.       —Не нужно так сильно бодрствовать.       —Я хочу, —отвечал Фадель, и этим его слова ставили точку в разговоре.              Стайл прижимал лицо к шее Фаделя, к месту их союза, Фадель обнимал его рукой. На самом деле ни один из них не спал, но они лежали неподвижно и вместе прислушивались к тихим звукам, которые издавал Джейди в темноте. Все трое существовали вместе в этом странном пространстве, определяемом постоянной, проникающей до костей бдительностью и неизбежной силой их совместного присутствия.

***

      Порядок посещений в блоке C-14 отличался от стандартной процедуры в комнате для посещений. Одна из небольших особенных привилегий программы совместного проживания: семейные посещения проходили в самом блоке, с офицером, стоящим в коридоре снаружи, с открытой дверью, с относительной, но реальной приватностью. Это означало стол и стулья вместо стеклянного окна. Это означало, что пришедшие люди могли действительно войти в помещение, могли увидеть растения и гнездо, привинченный к полу стол и полку с растущим количеством безделушек на ней.       Фадель думал об этом три недели. Думал об этом, пока Джейди учился жить, а он сам стоял на страже у кроватки в два часа ночи. Стайл восстанавливался тем медленным и невзрачным образом, которым восстанавливается тело, совершившее нечто грандиозное.       Трёх недель хватило как раз для того, чтобы послеродовая территориальность ослабила своё давление на Фаделя, а это означало, что он больше не испытывал такой сильной потребности рычать и принимать угрожающие позы, когда офицеры стояли у двери, или прижимать к себе и Стайла, и Джейди, удерживая их в плену в своих объятиях, пока проводились обязательные осмотры помещений. Он всё ещё немного нервничал, впуская людей в их логово, когда и его партнёр, и его ребёнок были так уязвимы — несмотря на то, что все они были семьёй и стаей.       Но Стайл был так взволнован этим визитом, что Фаделю не хватило духу высказать свои противоречивые чувства. И вот они пришли в гости все вместе — Джей, Кант и Бэйб. Они прошли мимо охранника у входа, вошли в комнату, и все вместе устремили взгляд на Джейди, уютно устроившегося в объятиях Стайла посреди комнаты, после чего наступила тишина. Не неловкая и не напряжённая, а просто тишина людей, которые только что столкнулись с чем-то, к чему нужно время, чтобы привыкнуть.       —Ох, —выдохнул Джей, первым заговорив, словно ему сказали, что это произойдёт, но он всё равно оказался совершенно не готов к этому.       Стайл усадил отца на стул за столом, и в тот момент, когда Джейди оказался в объятиях старшего альфы, с лицом Джея произошло то, что, как представлял себе Фадель, отражалось на его собственном лице каждый раз, когда он смотрел на сына — полное и мгновенное смягчение, словно фотография, которая фокусируется, словно последний кусочек пазла, который встал на своё место. Джей посмотрел на Джейди и мгновенно стал дедушкой. Это звание осело на нём и подошло идеально, словно всегда ждало своего часа.              —Привет, —поздоровался Джей низким, гулким, но тёплым голосом, с той же грубоватой нежностью, с которой Фадель обычно разговаривал с Джейди, —Привет. Я твой дедушка. Но ты можешь называть меня как хочешь, когда дойдёшь до этого.       Джейди, который до этого шевелил своими маленькими конечностями, не зная, как реагировать на это новое событие в своей жизни, замер. Он посмотрел на Джея — или, вернее, посмотрел в сторону Джея, поскольку пока что именно так Джейди представлял себе процесс «смотреть». Джей выдержал его взгляд, понимая, что его видят, несмотря на технические сложности.       —Он похож на тебя, —сказал Джей, —Вот здесь, —он очень осторожно, одним пальцем, коснулся места между бровями Джейди, —Твой папа делал точно такое же лицо, когда был сосредоточен. Он всегда был сосредоточен. Был период… Сколько тебе было лет? —последнюю фразу он адресовал Стайлу.       —Ты рассказываешь ему истории обо мне? —спросил Стайл.       —Был период, —продолжил Джей, обращаясь к Джейди, как будто Стайл ничего не сказал, —Когда ему было около пяти лет, он просыпался утром и сразу же начинал какой-нибудь проект. Очень сосредоточенно. Очень увлечённо. Он находил какую-нибудь вещь и работал над ней. Обычно это было что-то, что не должно было быть проектом. А это значит, что обычно это была одна из моих вещей.       —Папа.       —Однажды он разобрал часы. Он был очень этим горд, —Джей тёпло посмотрел на Джейди, довольный тем, что поделился такой важной информацией, —Он не смог их собрать обратно, но всё равно был очень горд.              Он бросил взгляд на Стайла.       Стайл прикрыл рот рукой.       —У тебя такое же выражение лица, как у него, —сказал Джей Джейди, —Когда он собирается сделать что-то, что считает достойным. У тебя оно сейчас такое же, —он слегка изменил хватку, с той непринуждённостью, которая свойственна тому, кто делал это давным-давно, но помнит всю тяжесть этого, —С тобой будет нелегко.       Фадель смотрел, как отец его партнёра обращается с их сыном, и всё ещё ждал, когда начнётся рычание, когда беспокойство и желание защитить взойдут по его позвоночнику. Но его тело было благословенно спокойно, альфа не чувствовал нужды рычать или принимать угрожающую позу.       —Я расскажу тебе анекдот, —продолжил Джей, —Почему велосипед упал?       —Папа… —сказал Стайл.       —Потому что он был двух-усталым, —Джей произнёс это Джейди с серьёзностью человека, делящегося подлинной мудростью, —Вот и весь анекдот. Ты поймёшь, когда станешь старше.       Джейди издал звук.       —Видите? —сказал Джей, поочередно глядя на Стайла и Фаделя, —Он ценит мои усилия.       —Он так звучит, когда смотрит на потолок, —усмехнулся Стайл.       —Он сделал это из-за анекдота, —сказал Джей с полной уверенностью, —Ты не понимаешь.       Фадель почувствовал, как уголки его рта непроизвольно поднялись вверх.       Джей долго сидел с Джейди и не предлагал передать его кому-то другому. Кант и Бэйб присели на край узкого дивана и наблюдали, ждали, а Стайл сидел на стуле рядом с Джеем, не сводя глаз с Джейди. В конце концов он коснулся отца, взял малыша на руки и подошёл к двум братьям на диване.       Фадель тоже подошёл поближе и с большим интересом наблюдал, как Кант нервничал. Это было любопытно, ведь в боулинге Кант вёл себя с восьмилетним мальчиком очень естественно и непринуждённо. Похоже, он привык к детям постарше — к тому возрасту, когда можно вести более длительные разговоры и когда во взаимодействии ощущается некая взаимность. Джейди было три недели, он был размером примерно с большую булочку и в данный момент пристально, но рассеянно смотрел на лицо Стайла.       —Он замечательный, —заверил Стайл, почувствовав нервозность Канта.       Кант посмотрел на Стайла. На то, с какой лёгкостью Стайл держал его — одна рука под головой, другая обхватывала маленькое тельце, — поза, которая стала естественной примерно через неделю и теперь была совершенно неосознанной. Стайл всегда двигался по миру с уверенностью, всегда чувствовал себя комфортно в своём теле и с другими, но это была иная лёгкость, нечто, выросшее как из инстинкта, так и из сознательных размышлений.       —Хочешь его подержать? —спросил Стайл.       —Может, через минутку, —ответил Кант.       Стайл посмотрел на него, не впечатлённый.              —Он же не стеклянный.       —Я знаю. Просто… —Кант посмотрел на Джейди. Джейди теперь смотрел в сторону голоса Канта, и его расфокусированный взгляд делал своё дело.       Стайл слегка повернул Джейди.       —Хэй. Это твой дядя Кант. Он большой страшный альфа и, судя по всему, испуган кем-то, кто весит четыре килограмма. Кант бросил на него взгляд.       —Диди, —продолжил Стайл, —Он буквально шантажировал полицию, чтобы та пошла на поводу у него, и разобрал аргументы врача на их же языке, а теперь он тебя боится, так что это уже твой плюс.       Джейди что-то пробормотал.       —Видишь, —сказал Стайл, —Он согласен.       —Я просто… —пробормотал Кант, выглядя почти застенчиво, —Он очень…       —Маленький, —подсказал Бэйб. Он практически не произносил ни слова с тех пор, как вошёл, явно не зная, какое место ему занимать в этой компании.       —Маленький, —согласился Кант.       —Кант, —сказал Стайл тем строгим тоном, которым он привык командовать Кантом до всего этого, —Сядь и возьми племянника на руки.       Стайл с решительной уверенностью положил Джейди в руки своего лучшего друга, и Кант принял его с сосредоточенной заботой человека, обращающегося с чем-то важным и не желающего допустить ошибки. Он поправил его. Ещё раз поправил. Нашёл правильное положение.       Джейди сразу же направил всё своё исследовательское внимание на лицо Канта. Несфокусированный взгляд, пытающийся сфокусироваться. Мелкие черты лица, подстраивающиеся под задачу понять эту новую вещь. Кант опустил взгляд.       —Привет, —сказал Кант, его голос был совершенно не похож на любой из тех, что Фадель слышал раньше. Ни капли контроля, уловок или скрытности, просто что-то обнажённое, немного испуганное и очень впечатлённое.       Джейди продолжил своё изучение.       —Поговори с ним, —уговаривал Стайл, —Ему нравятся голоса.       —Я твой дядя Кант. Я буду учить тебя разным вещам, —Кант сделал паузу, обдумывая, что сказать, —Полезным вещам. Не тем, чему учит тебя твой папа.       —Прости, что? —выдохнул Стайл.       —Важным вещам, —сказал Кант, обращаясь к Джейди, —О том, как устроен мир. Твой папа научит тебя очарованию. А я научу тебя, что делать, когда одного очарования недостаточно.       —Моего очарования всегда достаточно, как ты смеешь, —фыркнул Стайл.       —Кант прав, —сказал Фадель, прикрывая улыбку рукой.       Стайл ахнул от возмущения и посмотрел на него.       —Ты же должен быть на моей стороне!       —Сейчас я на стороне Джейди. Ему стоит поучиться у Канта.       Кант смотрел на него так, что в этом взгляде одновременно читались удовлетворение от признания и недоумение от того, что признал его именно Фадель. Тот, кто не так давно хотел застрелить его. Кто рычал на него с недоверием, когда они делили одно гнездо стаи и случайно соприкасались.       Стайл широко жестом указал на них обоих.       —Итак, —сказал он Джейди, —Вот что сделают твой отец и твой дядя. Они объединятся против меня. Запомни это.       Джейди, находясь на руках у Канта, издал звук, направленный прямо в лицо Стайлу.       —Он со мной согласен, —торжествующе заявил Стайл.       —Он смотрит на тебя, потому что ты громко кричишь, —рассмеялся Кант.       Бэйб взял Джейди третьим. Кант осторожно передал его, и Бэйб принял Джейди с выражением полной сосредоточенности, словно сдавал экзамен, к которому не подготовился как следует, и собирался сдать его одной силой воли.              —Привет, —сказал Бэйб, подражая старшему брату и поздоровавшись с малышом, как только он освоился. Затем он поднял глаза на Стайла, —Что мне… Есть что-нибудь, что я должен…       —Просто держи его, —ответил Стайл, —Остальное он сделает сам.       Бэйб снова опустил взгляд. Джейди смотрел на лицо Бэйба с присущей ему внимательностью. На лице Бэйба было такое выражение сосредоточенной доброжелательности, что смотреть на него было почти больно.       —Привет, малыш, —сказал Бэйб, —Я твой дядя Бэйб. Мы ждали тебя, —он снова взглянул на Стайла, —Он смотрит на меня так, будто что-то знает.       —Он на всех так смотрит, —заверил его Стайл.       —Да, но он… Он смотрит по-настоящему.       —Он запоминает твоё лицо, —сказал Фадель, —Он так делает со всеми.       —Это… —Бэйб выглядел слегка ошеломлённым, —Это действительно нечто.       Джейди издал звук. Не от беспокойства, а от любопытства. Но это было что-то новое, звук был незнакомый, и на лице Бэйба быстро сменилось несколько выражений.       —Это… Что это значит?       —С ним всё в порядке, Бэйб.       —Ладно, —выдохнула он, —Ладно, —он снова обратился к Джейди, —Прости. Я новичок в этом деле. Твой папа ко всему относится очень спокойно, не знаю, как ему это удаётся.       —Я не спокоен, —сказал Стайл, —Я просто смирился с тем, что не знаю, что делаю, и всё равно делаю это.       —Это самое типичное для Стайла высказывание за последнее время, —усмехнулся Кант.       Джейди снова издал этот звук, и на этот раз протянул руку к лицу Бэйба, а Бэйб слегка наклонилась, чтобы встретить его, и рука Джейди нашла его щёку.       Бэйб замер.       —Он меня трогает! —прокричал он, поочередно глядя на всех взрослых в комнате, широко раскрыв глаза.       Стайл рассмеялся. Фадель, удивлённый, фыркнул.       Бэйб снова посмотрел на Джейди, который положил свою маленькую сжатую ручку на его щёку и посмотрел на него.       —Ладно. Я тебя вижу, —сказал Бэйб, —Кстати, я приносил еду твоим родителям. Несколько недель подряд. Я хочу, чтобы ты это знал. Я вложился в это ещё до того, как ты стал настоящим младенцем. Я буду таким хорошим дядей.       —Ты уже им являешься, —сказал Стайл.       Бэйб поднял глаза, и в них явно заблестели слёзы.       —Не надо, —предупредил его Стайл, —Потому что если ты начнёшь, я тоже начну.       —Я не начну! —фыркнул Бэйб. В его голосе прозвучала едва уловимая дрожь.       Джейди погладил его по щеке.       Бэйб издал звук, который был не совсем смехом и не совсем чем-то другим, и одновременно был и тем, и другим.

***

      Звонок поступил во вторник. Стайл ждал его — Байзон, конечно, по-прежнему звонил каждую неделю, благодаря связи между учреждениями, документы на которую оформил Кант, и в этот вторник Джейди был бодр и находился в том особом состоянии бдительности, которое Стайл научился интерпретировать как «готов к взаимодействию с миром».       —Привет, —прощебетал Байзон.       —Привет, —ответил Стайл с такой же энергией, —Он проснулся.       Он практически слышал, как Байзон оживился.       —Да?       —Да, —Стайл посмотрел на Джейди, который лежал на толстом одеяле на полу и изучал свои руки, которые он недавно открыл для себя, —Он сейчас увлечён своими руками. Подожди, —Стайл взял трубку и лег на пол рядом с Джейди, наклонив телефон, —Скажи что-нибудь своему дяде.       —Джейди, —поздоровался Байзон тихо, осторожно и удивительно нежно, —Привет, это твой дядя Байзон.       Джейди, прижав трубку к лицу, замер так, как он замирал при появлении нового звука. Затем он повернулся к трубке, и, хотя его выражение лица практически не изменилось, он, казалось, глубоко о чём-то размышлял.       —Я ждал, чтобы поговорить с тобой, —сказал Байзон, и его голос сделал нечто, что он категорически отрицал бы как дрожь, —Я ждал очень долго. Ещё до твоего рождения. Я ждал ещё до того, как ты появился на свет, в некотором роде.              Джейди издал звук.       В трубке наступила долгая пауза.       —Байзон, —сказал Стайл.       —Да, —голос Байсона звучал хрипло, —Да, я здесь.       —Он передаёт привет.       —Я слышал его. Стайл, я… —Байзон замолчал. Стайл слышал его дыхание, то, как он едва заметно собирался с мыслями, —Расскажи, как он выглядит.       —Как мы оба, —ответил Стайл, —У него волосы Фаделя и его характерная суровость. У него мой нос и моё обаяние.       —И твой талант к драматизму?       —Ты же знаешь, что это у него от нас обоих, ничего не поделаешь.       Байзон хрипло рассмеялся.       —Он… Он в порядке? Он здоров?       —Он отлично. Он просто идеален, Байзон. Он только что научился улыбаться. Он умеет читать по лицам, он только изучает всех и, наверное, запоминает на будущее, —Стайл замолчал, задумчиво покусывая нижнюю губу, —Он узнает твой голос, Байзон. К тому времени, как ты выйдешь, он будет знать твой голос так же, как знает наши.       Байзон долго молчал, снова собираясь с мыслями.       —Я выйду, —это прозвучало твёрдо. Не просьба, не надежда — констатация, —Я всё делаю правильно. Я выйду, как только они меня отпустят.       —Мы на это рассчитываем.       —Я хочу обнять его, —сказал Байзон, и его голос снова дрогнул, —Я хочу обнять его и хочу, чтобы он смотрел мне в лицо так, как ты говорил. Я хочу снова быть со своей стаей.       —Ты это сделаешь, —заверил Стайл, столь же твёрдо, —Ты возьмёшь его на руки, а он схватит тебя за лицо и посмотрит на тебя так, будто ты — самое интересное, что он когда-либо видел, и это полностью разобьёт тебе сердце.       Байзон издал звук, в котором одновременно слышались и плач, и смех.       —Ладно, —сказал он, —Ладно. Приложи трубку ещё раз.       Стайл снова поднёс телефон к Джейди.       —Хэй, —сказал Байзон, —Джейди. Я к тебе приеду. Понятно? Я приеду, как только смогу, и стану лучшим дядей, который у тебя когда-либо был. Я знаю, что Кант и Бэйб опередили меня, но у меня тоже есть что предложить, клянусь, —его голос снова оборвался, а потом вернулся, —Просто подожди меня. Я буду.       Джейди издал звук. Потом ещё один.       —Он с тобой разговаривает, —пробормотал Стайл.       —Я слышу, —голос Байзона был едва слышен, —Я слышу.       После этого они ещё некоторое время оставались на линии: Стайл держал трубку под углом к Джейди, издающему свои тихие звуки, а Байзон был на другом конце перегруженной линии, в другом учреждении, в другой комнате, ещё не пришедший в себя.       Но голос Джейди доходил до него. Следующим шагом было возвращение домой.