2

      Вечером галерея меняется. Когда уходит последний посетитель и залы тонут в полумраке, пространство между холстами заполняется почти осязаемой тишиной. Генри стоит у фуршетного стола, приготовленного для завтрашнего закрытого показа, и критически осматривает расстановку декораций. Уилл наблюдает за ним со стороны, прислонившись к дверному проёму.        Уилл ловит себя на мысли, что нормальный человек сейчас бы просто ушёл домой, к тёплым разговорам и понятному будущему. Но вместо этого он стоит здесь, добровольно изучая недолюбовника.       — Ты снова это делаешь, — негромко произносит Уилл, заставив Генри обернуться.       — Делаю что? — Генри приподнимает бровь, и в уголках его губ играет едва заметная дразнящая улыбка.       — Пытаешься всё контролировать. Расслабься, Генри. Инвесторы не разбегутся, если одна свеча будет стоять на миллиметр левее.       Генри сокращает дистанцию плавно, не оставляя пространства для манёвра. Он не касается Уилла, но стоит так близко, что его парфюм — дорогой табак и ваниль — заполняет всё пространство вокруг.       — Если я расслаблюсь, Уилл, мир вокруг станет невыносимо скучным. Тебе ведь не нравятся скучные люди, не так ли? — он наклоняется чуть ниже, его голос становится тише, глубже. — Иначе бы ты не задержался здесь на два года.       У Уилла перехватывает дыхание. Горло сдавливает сухой спазм — смесь страха и азарта, который он ненавидит в себе больше всего. Генри всегда провоцирует, он отбивается, и оба получают от этого болезненное удовольствие.       — Иногда я думаю, что задержался здесь только из жалости к твоим сотрудникам, — парирует Уилл, глядя прямо в эти невозможные светлые глаза. — Кто-то же должен говорить тебе «нет».       Генри усмехается. В нём нет злости — только признание достойного противника. Он возвращается к столу, снова поправляя драпировки из ткани и цветы.       Уилл всё так же наблюдает за ним из тени дверного проёма. Для всех они — идеальный босс и ассистент, но пустые залы галереи знают правду.       Прошло два года с того дня, как он впервые переступил этот порог, и год с того момента, как их отношения перестали быть просто рабочими. За время их отношений фраза «я люблю тебя» так и не была произнесена. Между ними всегда висит нечто иное — тягучее, сладостное, лишённое той ясности, которой требует здравый смысл.       Он помнит себя два года назад: вчерашний студент, неловко мнущийся в этих залах. Генри тогда готовил первую большую выставку и был похож на оголённый провод. Крил почти довёл его до истерики резкими высказываниями. После он извинился и долго, непривычно путанно объяснил срыв давлением инвесторов.       Именно тогда между ними проскользнуло нечто личное. Постепенно они начали сближаться, разговоры об искусстве стали вытесняться рассказами о прошлом, о себе, о чувствах.       Байерс знал, что эта искра рано или поздно превратится в пожар. Уже тогда Генри флиртовал — тонко, на грани, заставляя Уилла впадать в ступор, но этому сопутствовало наслаждение. Им было необходимо лишь немного больше времени, чтобы переступить черту.       Уилл до сих пор помнит весеннюю поездку в загородный дом. Генри обещал вечер в кругу коллег, но из-за внезапной непогоды там оказались только они вдвоём. Вино, романтичный полумрак и желание, зудящее где-то глубоко под кожей, сделали выбор за него.       Байерс и сейчас, глядя на ровную спину Генри у фуршетного стола, подозревает, что тот всё подстроил. Он до сих пор помнит то, как в моменте его терзали сомнения о правильности, но чувственный поцелуй Крила и шёпот ласковых глупостей пленили. Была ли это ошибка? Уилл всё ещё не знает ответа.       Уилл моргает, возвращаясь в реальность, где Генри всё так же стоит у стола, не оборачиваясь. В зеркальном отражении витрины Байерс ловит его прищуренный, понимающий взгляд.       — Твоё молчание всегда слишком красноречиво, — Генри наконец оставляет стол в покое и поворачивается к Уиллу всем корпусом. — Опять ищешь в моих действиях второй смысл?       — Я просто вспомнил ту поездку, — честно признаётся Уилл, делая шаг из тени в мягкий свет ламп. — Ты ведь так и не признался, что изначально звал туда только меня.       Генри тихо смеётся, и этот звук в пустом зале кажется удивительно интимным. Он подходит к Уиллу, на этот раз не останавливаясь на границе личного пространства. Его рука медленно поднимается, кончики пальцев едва касаются подбородка Уилла, вынуждая поднять голову.        — Я был готов на многое, чтобы увидеть тебя смещённым, — хриплым голосом отвечает Генри, медленно очерчивая нижнюю губу большим пальцем. — И тебе тогда всё понравилось. К чему эти вопросы?       Жар приливает к лицу Уилла. Он искренне не понимает, как Крилу удаётся выбивать из него сладостные, романтичные, но при этом пугающе эмоции. Но нехотя признаёт, что Генри мастерски играет на струнах его тщеславия и желания, не давая при этом никаких твёрдых обещаний.       — Пойдём? — Генри убирает руку, и Уилл почти физически ощущает потерю этого тепла. — Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днём.       Они выходят из галереи вместе. Вечерний воздух обжигает лёгкие после запахов краски. Генри предлагает подвезти, и Уилл не находит в себе сил отказаться — не сегодня, когда воспоминания так остро обнажили его привязанность.       В машине пахнет кожей и парфюмом Генри. Они едут молча и наслаждаются тишиной. Уиллу даже кажется, что они слишком хорошо знают мысли друг друга, чтобы что-то говорить.       Когда автомобиль останавливается у дома Уилла, Генри не спешит глушить мотор. В полумраке салона, подсвеченном лишь тусклым светом приборной панели, напряжение становится почти осязаемым. Он тянется к Уиллу через подлокотник и, перехватив его за затылок, увлекает в горячий, требовательный поцелуй.       Генри целует властно, глубоко, его губы жестко вжимаются в губы Уилла, то сжимая их, то резко покусывая до лёгкой вспышки боли. Его пальцы, запутавшиеся в волосах на затылке, заставляют Уилла чуть запрокинуть голову, открываясь полностью. В этом жесте — весь Крил: он берёт то, что хочет, не спрашивая разрешения.       Уилл не пытается отстраниться. Напротив, он вцепляется пальцами в лацканы пальто Генри, сминая ткань, и с силой тянет его на себя, желая быть чуточку ближе. Его пальцы судорожно сжимаются, ища опору в человеке, который одновременно является его и погибелью, и единственным спасением от пресной реальности.       — Знаешь, Уилл, — Генри говорит это прямо в его губы, едва отстранившись. Его дыхание сбито, а в светлых глазах горит опасный триумф и желание. — Ты единственный, чьё «нет» мне действительно нравится слышать. Это напоминает мне, что ты — другой.        Уилл не разжимает пальцев. Он чувствует, как под ладонями бешено колотится сердце Крила — такое же живое и неидеальное, как его собственное. Слова Генри эхом отдаются внутри, но он не хочет сейчас думать о смыслах. Ведомый этой вязкой сладостью, он подаётся вперёд, не давая Крилу окончательно разорвать контакт.       Он перемещает руки выше, обхватывая лицо Генри ладонями, заставляя его склониться ещё ниже. Уилл вовлекает его в новый поцелуй — медленный, тягучий, почти деликатный. Он мягко ведёт губами по губам Генри, пробуя их на вкус, словно пытается загладить ту резкость, что была мгновением ранее.       Генри на секунду замирает от неожиданности, его тело под руками Уилла напрягается, а затем медленно расслабляется, позволяя этой тихой обезоруживающей нежности взять верх.       — Увидимся завтра, — шепчет Уилл, отстраняясь и глядя в глаза Генри, а затем наконец отпускает его.       Ладони ещё покалывает от прикосновения к его коже. Уилл выходит из машины, чувствуя себя так, будто только что совершил прыжок с обрыва, и только в подъезде прислоняется к стене, пытаясь осознать, почему от этой близости сердце болит сильнее, чем от любой лжи.

***

      Утро пятницы врывается в квартиру протяжным звоном будильника. Вчерашний запуск выставки прошёл безупречно: успех, довольные инвесторы и Генри, который к концу вечера стал непривычно расслабленным. Уилл до сих пор чувствует на коже его пальцы, ту обжигающую навязчивость мимолётных касаний, которые в пустой галерее переросли в большее.       Приняв душ и пытаясь смыть остатки сонной истомы, Уилл заваривает кофе. Кухня наполняется горьким ароматом, и в этот момент телефон на столе вибрирует от уведомления.

Henry❤️

      Доброе утро. Заеду за тобой через пару часов       Уилл медленно потирает виски, глядя на экран. Генри в этот раз настоял на сюрпризе, не раскрыв локацию, но Уилл не сомневается: это будет в стиле Крила — красиво, масштабно и немного чересчур.       С наслаждением потягивая горячий кофе, прикрывает глаза. Утренняя лень приятно обволакивает, но где-то в глубине груди уже начинает затягиваться тугой узел. Уилл знает: сегодня его привычное «нет» будет звучать гораздо тише.       После неспешного завтрака он принимается за сборы. Долго копошится у шкафа, перебирая вешалки и выискивая что-то подходящее. Вчерашние намёки Генри не давали покоя: «одеться по-элегантнее», что на языке Крила означало грань между безупречным вкусом и собственной индивидуальностью.       В итоге выбор падает на светло-голубую рубашку. Уилл тщательно застёгивает пуговицы, поправляет воротник и надевает светлые брюки. Сверху он накидывает коричневое пальто и повязывает светлый шарф.       Он останавливается перед зеркалом в прихожей. В этом отражении он выглядит взрослее, увереннее. Нет больше того испуганного выпускника, который боялся лишний раз вздохнуть в стенах галереи. Есть Уилл Байерс, который знает цену своему таланту и осознаёт всю глубину своей привязанности к Генри.       Уилл поправляет прядь волос и ловит себя на мысли, что Майк, скорее всего, даже не узнал бы его в этом виде. Тот привык видеть его в старых джинсах и растянутых свитерах. Но для Генри Уилл хотел быть немного лучше, возвышеннее.       Короткий знакомый гудок заставляет Уилла вздрогнуть. Он в последний раз поправляет шарф перед зеркалом и выходит на улицу, где чёрный седан Генри уже ждёт у тротуара. Как только Уилл садится в салон, его окутывает тепло и приевшийся аромат: дорогая кожа и табак с ноткой ванили. Крил сидит, опираясь локтём на руль, и смотрит на него с мягкой полуулыбкой.       — Доброе утро, — бурчит Уилл, пристёгивая ремень.       — Доброе, — голос Генри звучит бархатисто, пока он медленно скользит взглядом по образу Уилла. — Ты выглядишь поразительно мирно для человека, который вчера грозился уволиться из-за криво повешенного эскиза.       — Я грозился уволиться, потому что кто-то вёл себя как тиран. Тебе очень идёт эта роль, Генри, но она утомляет, — Уилл фыркает, отворачиваясь к окну, но стекло предательски отражает дрогнувший уголок его губ.       — Тиран? Я всего лишь стремился к совершенству, — Генри протягивает руку и кончиками пальцев поправляет шарф Уилла, задерживаясь на секунду дольше необходимого. — И, как видишь, оно того стоило. Выставка — успешна, а ты сегодня превзошёл сам себя.       — Ты просто рад, что я надел то, что вписывается в твой вкус, и не более, — парирует Уилл, бросая на него лукавый взгляд. — Так куда мы едем? Или это часть твоего «плана» держать меня в заложниках?       Генри смеётся — тихим, низким смехом, от которого у Уилла по коже пробегают мурашки. Он заводит мотор, и машина плавно трогается с места.       — Именно так. Если я скажу сейчас, куда мы едем, ты начнёшь много думать. Просто доверься мне. Обещаю, там будет достаточно красиво, чтобы ты простил мне вчерашнее «тиранство», — он на мгновение накрывает ладонь Уилла своей, прежде чем переключить передачу.       — Ты слишком самоуверен, Крил, — бормочет Уилл, но ладонь не убирает. — Посмотрим, насколько хватит твоего красноречия, когда я увижу твой «сюрприз».       За разговорами об искусстве путь кажется коротким. Наедине с Уиллом Генри сбрасывает маску светского сноба; его суждения становятся острыми и живыми. Но стоит машине свернуть с шоссе на ухоженную аллею, как Уилл замолкает. Впереди, сквозь нежную дымку первой весенней зелени, они видят знакомое здание.       Над верхушками деревьев величественно возвышается огромный купол, сверкающий на солнце. Уилл замер. В последний раз он был в оранжерее ребёнком. Кажется, мама привезла их с Джонатаном в один из редких выходных, когда у неё не было смен. В памяти всплывают обрывки ощущений: влажный воздух, крики птиц и павильон с бабочками, где нужно было замереть и не дышать, чтобы коснуться чуда.       — Ты… — Уилл оборачивается к Генри, не скрывая изумления. — Как ты догадался? Я не был здесь целую вечность.       Генри плавно тормозит и глушит двигатель, а его взгляд наполнен невозмутимостью и лукавством. Он точно знает, какую струну в душе другого нужно задеть.       — Я не гадал, Уилл. Я просто помню, как однажды в галерее ты засмотрелся на один из пейзажей и упомянул, что тебе не хватает настоящей зелени. А это место — самое подходящее в штате.       Он выходит из машины и, обойдя её, открывает дверь со стороны Уилла. Весенний ветерок доносит запах влажной земли, но он не успевает им насладиться. Генри уже делает приглашающий жест в сторону входа.       — Идём? Насколько я знаю, павильон с бабочками всё ещё там. И сегодня он открыт только для нас.       Уилл заторможенно кивает, расплываясь в искренней улыбке. Генри осторожно берёт его за руку и ведёт к массивным дверям. Стоит им миновать минималистичный холл и войти вглубь оранжереи, как на них обрушивается плотный, влажный жар. Воздух здесь кажется почти осязаемым, пропитанным ароматами сырой земли и цветов.       Нежная близость Генри в этой душной тишине заставляет сердце Уилла биться вдвое быстрее. Они неспешно идут по извилистым тропинкам, периодически останавливаясь у особенно приглянувшихся растений. Байерс то и дело останавливается, делая снимки и короткие заметки в телефоне: причудливые изгибы листьев и яркие пятна бутонов кажутся ему идеальными эскизами для будущих работ. Он уже предвкушает, как позже, в тишине, будет искать значения каждого цветка.       Насмотревшись на цветы, они идут в сад бабочек. Уилл замирает на пороге, заворожённо наблюдая за живым, трепещущим вихрем. Он делает пару нерешительных шагов внутрь и невольно задерживает дыхание. Байерс старается уследить за каждой из них, но они то и дело улетают вглубь.       Уилл медленно идёт дальше, а после останавливается в центре и осторожно вытягивает руку, выжидая. Одна из бабочек — с бархатистыми крыльями глубокого синего цвета — опускается прямо на кончики его пальцев спустя несколько минут. Он не может сдержать тихой, восторженной улыбки.       Генри стоит чуть позади, храня молчание, но даже не оборачиваясь, Уилл кожей чувствует его взгляд. В нём нет привычной иронии — только что-то глубокое, почти благоговейное.       — Спасибо, — шепчет Уилл, не отрывая взгляда от хрупкого существа на своей руке. — Я не понимаю, как ты это делаешь. Как ты находишь именно то, что мне нужно?       Генри делает шаг вперёд и обнимает Уилла со спины, мягко смыкая руки на его талии. Тот доверчиво прижимается к нему, чувствуя кожей его мерное дыхание рядом с ухом. Они оба замирают, вместе наблюдая за неспешным танцем бабочек.       — Я просто чувствую тебя чуть лучше, чем тебе кажется, — шепчет Генри.       Уилла пробирает дрожь. Генри знает его слабые места, его детские воспоминания, его голод по «настоящему». Крил кормит его впечатлениями, как редкую птицу в этой самой оранжерее. Байерс это осознаёт, но не сопротивляется.       «Это любовь или дрессировка?» — мелькает в голове Уилла. Но синяя бабочка на пальце была такой красивой, а руки Генри — такими тёплыми, что Байерс позволяет себе раствориться в переполняющей нежности.       Уилл неспешно разворачивается в кольце рук, не разрывая объятий, и обвивает шею Генри. Он тянется выше и мягко целует его, стараясь вложить в это касание каждую частицу себя и своих чувств.        Крил отвечает не сразу, на секунду замирая, словно смакуя момент, а затем ласково углубляет поцелуй. Его ладони плотнее сжимают талию Уилла, но в этом движении нет привычного желания — только ответное тепло.       В душной, напоённой ароматами цветов тишине павильона они изучают друг друга иначе, разделяя сладкую истому на двоих. Здесь, под стеклянным куполом, среди порхающих бабочек, их близость — единственное, что имеет значение.