Вернутся к фанфику

Глава 3. Kala suraj. Часть 1.

14 августа 2026, 09:00
Двадцать девятое апреля 1995 года, город Ито, префектура Сидзуока, отель «Кавана».       Ветер врывался в неосторожно распахнутые окна. Он раздувал тяжёлые портьеры как паруса, стучал ветками сосен по крыше и подоконникам, играл бумагами на столе, то и дело сбрасывая их на пол.       — Проклятье, сегодня так ветрено, — мужчина средних лет невольно поёжился, собирая разбросанные ветром бумаги и вслушиваясь в трескучие переговоры по рации. Как не вовремя изменилась погода. Ещё немного — и будет шторм.       — И не говорите, сихайнин. Кажется, Сусаноо-сама сегодня не в духе, ветер-то какой, — пожилая женщина рядом с ним поправила сбившуюся от быстрого шага косынку на шее. — Надеюсь, это не доставит нашим гостям на поле неудобств.       — Тоже на это надеюсь, Яцу-сан. Идёмте, надо проверить столы и начать разносить напитки.       — И желательно горячие, — пробормотала женщина, семеня за управляющим.

***

      — Всё это неправильно.       — Что именно?       — То, что всё спокойно. Слишком спокойно.       — Мичи…       — Ты же тоже чувствуешь это, — почти простонала женщина, сжимая руки так сильно, что побелели пальцы. На столе блеснуло солнечным зайцем зеркало, призывая заглянуть в него. — Почему нас привели именно сюда?       — Потому, что Аполлон ясно сказал — надо охранять Сецуну. — Хару взъерошила волосы.       — Я знаю. Но почему именно сюда, Хару? Что Сецуна тут забыла? Здесь нет ничего, только храмы и курорты, — женщина разжала руки и принялась их разминать.       — А какой был вариант? Сидеть в Токио, слушать разговоры и искать Минако? Увы. Она мертва. Чтобы ни говорили Феб и Усаги, Минако больше нет. И ты это знаешь прекрасно, — Хару покачала головой и взглянула на перекатывающиеся волны океана. — Да и, в конце концов, Сецуна может просто быть медсестрой.       — Знаю. Но… Проклятье, — тонкие длинные пальцы с лазурными ногтями сжали ручку зеркала. — Да, Минако умерла там, в посольском квартале, но остальные живы. И всё время, что мы охраняем Сец, мы видим только, как она пытается смириться с новой жизнью. Лучше бы сидела в Токио, — досадливо бросила Мичи.       — Да, лучше, когда все вместе. Но мы и так знали, что придётся разделиться. Снова.       — Снова, — тихо повторила Мичиру. — Знаешь, там океан так не кричит от боли и ужаса, как здесь.       — Мичи, — блондинка с короткими волосами устало потёрла руками лицо, вытягивая длинные ноги в клетчатых штанах, — я знаю, что твои предчувствия сбываются, но сейчас мне кажется, что ты нагнетаешь обстановку. Сколько мы уже в Сидзуоке? Почти месяц. Расслабься, ничего не происходит. Здесь твоя стихия, здесь тории. Демоны не должны пройти.       — Но Токио уже показал, что иногда даже этого недостаточно, — Мичиру откинулась на спинку стула, рассеянно крутя в руках старинное зеркало. Золотое, украшенное редким камнем сине-зелёного цвета. — Послушай, Хару, океан в панике.       — Он всегда волнуется, — фыркнула блондинка, отпивая поданный официантом коктейль. Мята, дыня, немного брюта и капля джина. Идеально. — Иногда мне кажется, что океан единственный из нас, кто умеет открыто выражать свои чувства.       — Сегодня что-то иное.       — Мичи, — Харука снова вздохнула, — ветер — моя стихия, он сегодня… нервный, — тонкие губы на мгновение скривились от подобранного слова. — Но я не навожу панику! Так что успокойся, прошу тебя. Вот, выпей коктейль, попробуй нанохану, она великолепна. И куса-моти — они просто тают во рту. Так что насладись сегодняшним днём, очень прошу тебя.       — Я постараюсь, — нахмурилась Мичиру, вглядываясь в зеркало. — Ты не закажешь у официанта зелёный чай с сакурой?       — Конечно. И закажу ещё сливовый пирог. Ты его любишь.       — Спасибо большое.

***

      — Это невыносимо! Вы опять не подготовили никаких лекарств?! Вы вообще понимаете, какая на вас ответственность?! — кричал пожилой мужчина. — Здесь столько людей, и ничего от давления!       — Такаки-сэнсэй, простите, сестра всё подготовила, — испуганно залепетала совсем молоденькая девушка, судорожно вспоминая, а надо ли давать доктору в таких ситуациях лекарство или ему просто надо выпустить раздражение? Ками, это же её первая работа.       — Подготовила?! Это называется подготовкой?! Где лекарства? Почему их до сих пор нет на месте? После мероприятия пусть немедленно зайдёт ко мне!       — Сэнсэй… — слёзы готовы были покатиться из глаз. Если сейчас опять всё перепутает, Такаки-сэнсэй точно решит, что она ни на что не годится. Всё, её подработка закончится здесь и сейчас, если Мейо-сан не придёт и не разберётся. И зачем она послушала маму и поступила в медицинский колледж? Надо было идти на ветеринара… — Сэнсэй, я сейчас всё проверю и унесу. Простите, пожалуйста.       — Такаки-сэнсэй, что-то случилось? Я вас слышала даже на первом этаже, — наконец-то. Ками-сама, спасибо, что услышали молитвы и прислали сестру Мейо.       — А, пришла, — доктор скривился при виде её мягкой улыбки. — Где лекарства?       — Всё давно на поле и под присмотром Яцу-сан. Я сама проверяла перед отправкой, — женщина даже не изменилась в лице. — Но, если вы хотите, то я могу пойти и узнать лично, всё ли в порядке.       — Конечно, но проверю всё я. Вы не справляетесь со своими обязанностями, — процедил сквозь зубы доктор, приближаясь к Мейо. — Я скажу управляющему, чтобы он досрочно расторг ваш контракт.       — Если вы считаете это необходимым, прошу вас так и сделать, — ответила женщина, поправляя без спешки выбившуюся из тяжёлого пучка прядь волос, — а пока позвольте мне выполнять свои обязанности. Мэгуми, идём со мной.       — Мэгуми, ты остаёшься здесь, — приказал Такаки, резко разворачиваясь к девушке. — Приготовь ватные шарики и кушетки для тех, кому понадобится помощь.       Молоденькая помощница перевела взгляд с Мейо на Такаки, не понимая, кого слушать первым.       — Конечно, Такаки-сэнсэй, — пролепетала она, судорожно думая, что делать. Как же неловко.       — Мэгуми, попроси принести мятный лимонад. Он понадобится тем, кому станет плохо, — мягко произнесла Мейо.       — Идём, — бросил доктор, направляясь к двери.       Злость. Такое противное чувство, от которого тяжело отделаться как и от его верного спутника — раздражения. Они были вечными любовниками, приносящими лишь хаос.       Это было видно в каждой детали — в складках бордовой ковровой дорожки, выцветшей и истёртой по краям от постоянно открывающихся дверей гостиничных номеров; не выводимые ничем полосы от пальцев рук на светлых стенах; затхлый, чуть кисловатый запах от давно не чищенной вентиляции.       Хаос? Нет. Скорее упадок некогда считавшегося одним из лучших на всю Японию и ближайшие государства отеля.       Широкие удобные лестницы, покрытые той же дорожкой — и шатающиеся перила. Того и гляди, кто-то из подгулявших постояльцев, поднимаясь к себе, свернёт однажды шею, и отель ждут неприятности. Сколько уже было ремонтов — три, четыре? Такаки уверенно мог назвать два, бывшие при нём.       … Один ремонт пришёлся как раз на период реконструкции в семидесятых. Тогда же обновили и медицинский кабинет — оставили буквально пару футонов для совсем консервативных постояльцев и стены выкрасили в нежный кремовый цвет, чтобы не походить на больницу. Он до сих пор помнил те новые кушетки — мягкие, с регулируемой высотой. Наконец-то персоналу не нужно было вставать на колени и класть тэнугуи5 на лоб гостям, перегревшимся в онсэне. Достаточно было немного склониться. Конечно, старшим постояльцам, ратующим за традиции, это не нравилось, но вот молодым пришлось по душе. Также провели телефон в медицинский кабинет и купили минимальную аппаратуру для реанимации, пока едет скорая помощь. Слава всем ками, не пришлось этим ни разу воспользоваться. А сейчас?.. Нет, не надо думать об этом.       … Хотя придётся. Сколько же людей! Обе террасы поля для гольфа просто забиты.       — Такабаяси-сихайнин разрешил прийти не только постояльцам и членам гольф-клуба, но и просто желающим посмотреть затмение, — голос Мейо заставил вынырнуть из раздумий. — Всего сто йен за вход и прилагается бесплатный напиток на выбор.       — И сколько людей? — голос внезапно осип. Бездна, это же катастрофа! Их всего два с половиной человека. Мэгуми ничего не умеет, она даже укол поставить боится!..       — По подсчётам с кухни — около тысячи человек, — невозможная женщина. И эти проклятые гранатовые глаза, в которых нет ни капли паники. Спокойная, даже слишком.       — Напомните, где вы работали? — набор старый, но ещё пригодный к использованию. Он сам лично проверял перед затмением. Мэгуми сможет подавать препараты под контролем и заниматься простыми процедурами. А Мейо… Она точно сможет оказать помощь.       — Больница святого Стефана при французском посольстве в Токио, — она снова чуть улыбнулась. И эта помада — дань моде. Ах, как же хочется заставить смыть этот оттенок, делающий губы тёмно-фиолетовыми, как у покойника недельной давности. Нельзя. Не сейчас. Но позже он проведёт беседу с персоналом. И особенно с Мэгуми. Взяли моду краситься на работу.       — Такаки-сан, мы справимся. Не думаю, что сегодня будет что-то… неординарное, — спокойно улыбнулась Мейо. Перебирает и проверяет лекарства в аптечках. Невозможная женщина. И эта мода на цветные причёски… Волосы Мейо тёмно-зёленые, почти с фиолетовым отливом, как и её помада. Любая другая выглядела бы нелепо с такими оттенками, а она — словно красавица с южных островов. Что ж, с младшими сотрудниками придётся поговорить самому: нельзя, чтобы совсем решили, будто правила больше не имеют значения. А что касается Мейо… пожалуй, стоит попросить Яцу-сан деликатно поговорить с ней.       — Будем надеяться. Итак, присаживайтесь. День будет долгим, — Такаки вздохнул и выдвинул стул.       — И что мы имеем? А ничего. Спокойствие, — Харука широко зевнула, прикрывая рот рукой. — Сецуна выглядит довольной.       — Не сказала бы, — Мичиру сделала глоток чуть остывшего чая и покачала немного кружку, рассматривая получающийся узор из чаинок и лепестков сакуры. — Судя по перешёптываниям персонала, этот доктор рядом устроил скандал.       — М-да? А так не скажешь. Хочешь, попрошу ветер передать их разговор?       — Может, позже. Сейчас важнее понять, что будет в затмение. Океан…       — Да-да, волнуется, шумит. Я поняла. Давай лучше обсудим затмение.       — И что именно? — как-то устало спросила Мичиру, поставив кружку и убирая зеркало в сумочку. — Может, лучше обсудим ещё раз декабрьские события? Знаешь, мне кажется, что эта история с Астат и Хотару…       — Прошу прощения. Официант сказал, что среди наших гостей находится госпожа Мичиру Кайо. Не ошибся ли он? — к столику подошёл мужчина, держа в руках рацию.       — Да. Вы хотите мой автограф? — Мичиру улыбнулась краем губ. — Или, судя по рации, у вас ко мне рабочий вопрос?       — Можно сказать и так. Меня зовут Гэнрин Такабаяси, я здешний управляющий.       — Хорошо. Простите, у меня нет с собой сайн кард6, но я с удовольствием оставлю автограф на любой бумаге, — Мичиру продолжала улыбаться, разглядывая управляющего. Ничего в нём не напоминало людей из этого круга, которых она привыкла видеть. Обычно за такими именами стояли высокие, безупречно одетые мужчины с холодными взглядами — люди, привыкшие, что другие выполняют их распоряжения, пока сами остаются в стороне. Гэнрин Такабаяси был другим: невысокий, пожалуй, даже чуть ниже среднего роста, коренастый, с необычайно светлой для своего возраста кожей и изящными, почти женственными руками без следов тяжёлой работы.       — Что вы, это большая честь для меня. Когда я узнал, что вы здесь, мне захотелось предложить вам небольшой вечерний концерт для наших гостей. Конечно, только если это не нарушит ваши планы, — она знала этот взгляд — полную детской надежды веру в то, что сегодня, может быть, станет исключением. Глупо. Бесплатные концерты она давала только для детских домов и больниц, но никак не для отелей средней руки.       — Я подумаю. Это слишком неожиданное предложение, — улыбка женщины сделалась чуть холодной.       — Разумеется, мы оплатим.       — Я подумаю. Что же, если вы позволите, то мы бы хотели насладиться предстоящим затмением.       — Конечно. Прошу прощения, что потревожил вас.       — Сихайнин, если вы собираетесь продолжить переговоры о концерте, хотя бы дождитесь конца затмения. Даже знаменитости иногда хотят спокойно посмотреть на небо, — Харука энергично замахала руками, призывая обратить внимание на темнеющее небо.       — И правда. Садитесь, — странно. За всё время разговора ей ни разу не захотелось коснуться зеркала и посмотреть его ауру. А ведь обычно она делала это, даже не замечая.       Небо начинало темнеть. Постепенно стихали голоса и смех, становился тише шум от пододвигаемых стульев, звона бокалов и приборов, шороха доставаемых тёмных очков. Тишина. Даже ветер и океан замолкли, не желая напоминать о себе.       Свет исчезал. Не было даже привычного суморочья, предшествующего тьме. Нет. Никаких оттенков лаванды и малиново-рыжего, только чернота, пришедшая со стороны океана. Оглушающая и быстрая в своём великолепном безмолвии.       Дыхание казалось чем-то кощунственным. Будто этот тихий звук был слишком грубым для окружающего безмолвия. И биение сердца было нарушением — напоминанием о том, что она здесь и всё ещё принадлежит миру.       Она застыла, стараясь не двигаться. Харука была рядом. И этот смешной управляющий, мечтающий о бесплатном концерте. Но самой Мичиру больше не было. Она растворилась в этой темноте, пришедшей со стороны океана. В этой невозможной тишине, где исчезли расстояния, время и даже собственное имя.       Осталось только небо, чёрное и безмолвное.       Показалось, что где-то залаяли собаки и забилось испуганно сердце. Нет. Это лишь мираж. Тень звука. Ничего нет и не может быть. Ничто не может нарушить эту тишину и черноту. Всего лишь мираж.       … Или нет?       Кажется, что мир взорвался. Чернота исчезала под натиском тысяч маленьких солнц, растворялась под звон колокольчиков и запах горящего дерева.       — Надо же, как темно.       Этот управляющий, Гэнрин, всё испортил. Что ему стоило промолчать? Просто посидеть рядом и позволить этому мгновению остаться нетронутым? Не разрушать его голосом, не возвращать её обратно в обычный мир. Вот уж действительно — чёрный лес. Точнее, человек. Слишком живой, слишком яркий, не могущий промолчать даже перед лицом чего-то великого.       Слишком человек.       Чернота исчезала под натиском колокольного перезвона и багрово-золотистой пелены пожара. Надо же, молния прошла незамеченной и подожгла что-то деревянное, если верить запаху. Проклятье. Никакого чуда. Никакой тайны. Просто случайность, просто огонь, просто обычный мир, который слишком упрямо продолжает существовать.       — Ками-сама, как темно! Кайо-сан, вы в порядке? Я не могу разглядеть ничего!       Что значит — «темно»? Разве управляющий не видит, как огонь охватывает здание отеля и бежит по полям огненно-белым цветком, распускающим лепестки во все стороны? Разве он не чувствует запах горящего дерева, не слышит треска лака, падения бетонных стен? Разве он не слышит криков всех этих людей?!       — Мичи? — Харука. Только она так может звать громко и тихо одновременно. Не нарушая тишины, а будто проходя сквозь неё.       Настоящий ветер.       Не тот, что касается кожи и колышет волосы. Тот, что приходит издалека, меняет направление течения и заставляет мир двигаться.       Тот, который невозможно не заметить.       — Кайо-сан, вы в порядке?       «Гори-гори ясно, чтобы не погасло», — кажется, это уже было. Как тогда, в декабре, когда пылал Токио. Раздался треск. Что это — рушится здание или лопнуло зеркало в сумочке? Непонятно.       Пламя разгоралось, неслось волной, сметающей всё на своём пути. Надо только поднять руку и призвать всю мощь океана, чтобы потушить огонь.       Не выходит.       Надо. Лишь. Поднять. Руку.       Нет.       Она проиграла. Надо принять этот факт и дать огню поглотить себя.       Больше нет смысла бороться.       — Мичи!..       — Кайо-сан!       Мир погас.       Исчезли голоса.       Запах дыма.       Холод воздуха и ощущение собственного тела.       Осталось только странное чувство падения — не вниз, а куда-то внутрь: будто океан, который так долго звал её, наконец раскрыл глубину и увлёк за собой.       Она попыталась вдохнуть, но не почувствовала воздуха.       Попыталась открыть глаза — и не увидела свет. Только слабый отблеск чего-то, похожего на огонь, бегущего по тёмной толще воды.

***

      Огонь пылал. Неровные языки выхватывали из темноты стены красно-коричневого цвета, то затемняя их до черноты, то освещая, отчего цвет становился почти розовым.       Огонь не грел. Но странным образом не было холодно ни от каменных стен, ни от пола.       Огонь принёс запахи апельсина и соли. Они смешались с ароматом полыни, такой горькой и сладкой одновременно.       Огонь молчал. Не было ни треска углей, ни гула раскалённой медной чаши.       Тишина.       Она, как густой горько-сладкий мёд, обволакивала со всех сторон, приглашала сесть у молчаливого огня и смотреть сквозь языки пламени.       Что неверный друг покажет в этот раз?       Нет ответа. Огонь лишь чуть трепещет языками пламени, словно насмехаясь над сомнениями.       Что же, от того, что она подойдёт и заглянет во внутрь, ничего не будет. Вряд ли огонь покажет то, чего она ещё не знает.       Шаг. Такой невесомый и неслышный. Только лишь память подсказывает, что под ногами шуршат камни.       Огонь пахнет сиренью и вербеной, чуть припорошенной пеплом от сгорающих поленьев кедра. Да он и сам похож на один большой цветок, сошедший с полотен импрессионистов, написанный в пурпурных, сиреневых и жёлтых тонах, подсвеченный оттенками меди, белёсого пепла и красноватыми точками горящих углей.       Она смотрит вглубь пламени, напрягая глаза до слёз. Зачем огонь позвал её сюда? Что она должна увидеть? Какое заклинание прочесть снова?       Нет.       Огню не нужны жертвы от неё. Он всего лишь приглашает посмотреть.       Звуки врываются резко шумом прибоя и звоном колокольчиков. Бьют по барабанным перепонкам, заставляя закрыть уши руками и отступить на несколько шагов назад, спасаясь от шума.       «Тихо, не бойся», — шепчет знакомый голос. От голоса веет спокойствием и нагретыми солнцем шалфеем и лимоном. — «Просто посмотри, что будет».       Она медленно опустила руки. Шум отступал, становясь всё глуше и тише — затихали колокольчики, прибой становился далёкой мерной волной.       Дыхание становилось глубже, спокойнее. Вот так. Просто дышать.       На мгновение она прикрыла глаза и помотала головой, сбрасывая вязкую паутину непрошеных мыслей.       — Что я должна увидеть? — прошептала она, стараясь дышать размеренно и спокойно.       «Нечто необычное. Может, это поможет найти ответы на все вопросы», — чуть грустно ответил голос.       — Совесть, я не хочу, — усталость пришла внезапно и легла на плечи тяжёлым камнем. Как тогда, когда она убегала от Мимет и той женщины, на которую походила как две капли воды. — Я не хочу.       «Нет больше выбора», — кажется, голос совсем сник. — «Надо закончить начатое».       — Maar dala, — шёпот сам собой слетел с губ.       Пламя изменилось.       Теперь оно не было похоже на цветок, нет. Цвета становились темнее, языки пламени короче. Огонь начал походить на змею, медленно перекатывающуюся по красным углям. Терпкость цветов и сладость апельсина сменила полынь — горькая, резкая, будто только-только растёртая между пальцев.       Она почувствовала, как что-то тёплое стекает по ладони. Опустив взгляд, увидела тонкую полоску крови — кожа лопнула сама собой, без боли, будто давно ждала этого. Капля сорвалась и упала на камень. Звук был неожиданно громким.       «Она идёт».       — Кто идёт, совесть?       «Она. Просто посмотри».       Пламя погасло, чтобы тут же вспыхнуть с новой силой, становясь зелёного цвета.       Раздались шаги. Тяжёлые, медленные, будто тому, кто шёл, была невыносима сама мысль, чтобы быть тут.       Из темноты проступил силуэт мужчины. Судя по осанке и седине свисающих волос — совсем немолодой. Он нёс с собой большую сумку, от которой невыносимо тянуло гнилью и болотом.       Он остановился у самой границы света. Зелёное пламя не отражалось в его глазах — будто он смотрел сквозь него, видя что-то другое, гораздо более важное. Или страшное.       — Пора начинать, — прошелестел глубокий голос. Такой знакомый…       Понимание пришло резко, будто удар по голове. Геката. Та самая женщина, что вытащила всех в соборе.       — Maar dala, — шёпот слетает сам. Поздно.       Чтобы тут ни происходило, теперь она только наблюдатель.       «Просто смотри. Нет больше выбора», — голос замолчал.       Геката медленно выплывала из темноты, и тени за её спиной двигались не в такт шагам. Трёхликая повелительница тьмы и магии. Триединая богиня из титанов.       Глаза её были пусты, губы упрямо сжаты в одну тонкую нить.       — Вы уверены, что так надо, госпожа? — задал вопрос мужчина. Голос у него был хриплый, будто каждое слово царапало горло изнутри.       — Уверена, профессор, — отрезала Геката, забирая сумку у мужчины.       Сумка дёрнулась. Не сильно, но достаточно, чтобы она заметила. Ткань была старая, пропитанная влагой и чем-то ещё. Запах усилился, стал почти осязаемым, и к полыни примешалась сладость разложения, такая, от которой подкашиваются колени.       Геката поставила сумку на пол у треноги. Ткань снова дёрнулась, словно желая оставить за собой право на последнее желание.       — Так ли это необходимо? — тоскливо спросил профессор, помогая Гекате развязать сумку. — Всё… нестабильно.       — Больше медлить нельзя, — Геката ответила не сразу. — Следующий раз будет не скоро.       Титанида опустилась на одно колено. Слишком плавно, чтобы глаза хоть что-то заметили. Геката запустила руку внутрь.       Она поняла, что почти не дышит — всё внимание было обращено к тому, что медленно доставалось из сумки. Почти театральными движениями на свет доставались пучки трав, из которых она опознала лишь вербену, сирень и ландыш с полевым желтушником, небольшой чёрный серп, каменную чашу, кулон из такого огромного кабошона аметиста, что даже при слабом свете огня было видно, что в нём спрятана тускло блестящая семиконечная звезда. И две банки, заполненные мутной жидкостью.       По руке снова потекла кровь. Медленно, тягуче, словно змея. Пробираясь сквозь кожу по камням к угасающему огню. Ещё чуть-чуть…       Сумка снова шевельнулась. Мужчина наклонился и достал… курицу. Живую курицу.       Глаза птицы были закрыты. Жёлтые перья на груди подрагивали в такт неровному дыханию.       Даже вдали от огня она слышала биение сердца. Ту-ду, ту-ду, ту-ду. Птица не издавала ни звука.       Это было хуже.       — Живую? — мужчина боялся и не скрывал этого.       — Иначе нельзя, — грустно заметила Геката.       Титанида встала с колена. Нет, не одна, уже три женщины.       Одна стояла с закрытыми глазами.       Одна держала серп.       Одна пела и сжимала цепочку кулона.       Тени принялись танцевать за спинами.       Мужчина вздрогнул и поспешно передал курицу. Серп в руках Гекаты просил действия.       Ту. Ду. Ту. Ду.       Птица задёргалась.       Ту-ту-ту-ту, ту-ту-ту-ту.       Птица закричала.       Серп опустился резко.       Кровь брызнула горячо и густо. Не хаотично — направленно, будто знала дорогу.       Чаша заполнилась.       Одна Геката — та, что держала серп, — бросила тушку к подножию треноги.       Вторая — с закрытыми глазами — шагнула ближе к огню, держа банки в руках.       Третья — поющая — не прерывала ноты.       — Ω Δημιουργοί του κόσμου,       οὐκ ἱκετεύω — ἐπιτάσσω τὸν ὅρκον, — низким вибрирующим голосом запела Геката.       Огонь, почти уснувший, встрепенулся.       Заметался в безумном ритме по чаше.       Мужчина отошёл на пару шагов назад.       Страшно.       Она даже в стороне чувствовала страх этого человека.       Огонь стал гуще.       Плотнее.       Словно малахит.       Или вода болота.       Под горлом собрался комок желчи.       Она знает, что в банках.       И кто в кулоне.       — Ω Δημιουργοί του κόσμου,       οὐκ ἱκετεύω — ἐπιτάσσω τὸν ὅρκον, — снова пропела Геката. Голос ложился под пламя, как основание под колонну.       Вторая Геката разжала руки.       Банки исчезли. Осталось только содержимое. Глаз повис в воздухе, медленно вращаясь. Мутная плёнка стекла вниз и исчезла, будто её никогда не было.       Зрачок расширился. Красный зрачок.       Рука упала на камень с глухим влажным звуком. Пальцы зашевелились. Как огромные белёсые черви. Огонь потянулся к ним.       Не пламенем — полосками света.       — Ἅιδη πολυδέγμων, ἄναξ κάτω γῆς,       μνήσθητι τοῦ παλαιοῦ ὅρκου, — вступил второй голос. Ровный. Без дыхания.       Мужчина споткнулся о собственную ногу, но не упал. Он не понимал слов. Но понимал смысл.       Глаз резко повернулся — не к огню. К каменной стене. Там, где раньше не было ничего, появилась тонкая вертикальная тень.       Третья Геката вытянула ноту выше.       Травы… Она знает их тоже.       Как и ритуал.       «Просто смотри».       Болотный ландыш почернел первым. Не мгновенно — медленно, по краям толстых ржаво-зелёных чешуйчатых листьев, словно принимая на себя то, что должно было лечь на камень. Они свернулись и легли к основанию треноги.       Лесная астра вытянулась вверх. Строгие белые лепестки выстроились в безупречную симметрию, удерживая воздух вокруг разреза. Пространство стало плотнее.       Дикий ирис раскрылся слишком широко — и лопнул, выпуская запах сырой земли и клопов, разбрызгивая повсюду свои желтовато-сиреневые лепестки.       — Ἅιδη πολυδέγμων… — продолжил голос.       Млечный желтушник выпустил белый густой сок из толстого колючего стебля и потёк к огню. Зашипел, будто ему стало больно от прикосновения.       Тёмно-пурпурно-розовая киликийская лилия сыпалась ядовитым золотом пыльцы.       Крошечная волчья ягода дрожала, будто слушая неведомый живым ритм мелодии. Ту-у-у-у. Ду-у-у-у-у.       Тень углублялась. Становилась шире. Трещала стена. Нет звука, кроме пения. Нет стона камня.       Но она слышит его.       Жёлтый заячий мак на пушистом стебле потемнел до багряного — цвет перехода, цвет порога.       Светло-розовый абиссинский барвинок сломался ровно посередине. Без звука. Как печать.       Воробьиный вонючий боб раскрыл мелкие жёлто-зелёные цветки, и сладковатый запах распада лёг поверх полыни.       Глаза заслезились.       Мужчина закашлялся, отходя ещё на пару шагов назад.       Ночной подорожник раскрыл листья — внутри трещины проступила чернота.       Как и огонь.       Ветки далёкого северного можжевельника осыпались сухими иголками, не давая запаха. Они легли вокруг разреза, очерчивая границу.       Усыпанный мелкими белыми цветами водяной подорожник треснул вдоль стебля. И цветки осыпались, как звёзды, угасая в бездымном пламени.       Болотная астра увяла за один вздох, осыпаясь мелкими грязно-жёлтыми цветами.       Снова лопнула кожа. Капли крови упали в чашу и смешались с куриной. Треск стал громче. Трещина появилась. Не от слова. От распада.       Запах болота, что преследовал во снах, стал явью.       — Maar dala, — почти молитвенно прошептали губы.       Ту-ту-ту-ту.       Камень забился, сливаясь с ритмом сердца.       Ту-ту-ту-ту.       — Δώσε μου δύναμη στην ώρα της ανάγκης μου, — запела неожиданно высоким тонким голосом третья Геката. Кулон в её руках прочертил дугу полумесяца.       Запах сирени ворвался тонкой сладостью и свежестью.       Мужчина, стоящий у стены, посветлел лицом и даже задышал чуть чаще.       — Κατέβα σε αυτόν που είναι δεμένος στο σκοτάδι, — продолжила вторая Геката.       Сирень стала ярче.       Переплелась с тонкими стеблями вербены и более крепкими желтушника. Укрылась широкими листьями ландыша.       Ту-ту-ту-ту.       Кулон замерцал, стал ярче.       Ту-ту-ту.       Звезда в аметисте провернулась.       Сместилась с короткой вспышкой.       — Άσε τον μαέστρο να περάσει, —ровно произнесла та, что не дышала.       Кулон мягко лёг на широкий лист ландыша, оплетаясь вербеной, желтушником и ветками сирени.       Цветы ландыша легли по кругу, как драгоценные жемчужины.       Ноты стали выше.       Ту-у-у.       Глаз в воздухе расширился ещё сильнее.       Краснота зрачка сменялась чернотой.       — Ἀνάγκη, — низко произнесла первая.       Рука на камне вдруг сжалась, зашевелила пальцами-червями.       Её замутило. Как и мужчину у стены.       Рука начала отбивать странный ритм, будто не хотела делать то, что велено. Голос Титаниды стал ниже. Глуше. Приказывая руке сжаться в кулак и ударить по трещине. Рука подчинилась.       Трещина стала шире. Не щель, но разрез. Из него повеяло холодом, влажной глубиной подземелья и асфоделью.       Мужчина застонал и осел на колени.       Дыхание стало рваным, сердце замедлилось.       Ту-ту. Ту.       — Άδη, ο παντοδέκτης, — все три голоса наложились друг на друга, — δέξαι κατὰ τὸν ὅρκον.       Кулон сорвался вниз.       Не упал.       Подложка из цветов удержала, и он повис в воздухе на уровне раскрытого разреза.       Травы, открывшие путь, начали осыпаться в густую тяжёлую пыль.       Болотный ландыш почернел полностью. Ирис втянул запах обратно и стал снова сухой оболочкой. Волчья ягода распалась на равные половинки.       Пыль потянулась к разрезу, как если бы её втягивали изнутри. Камень задрожал. Ту-ту-ту-ту-ту-ту.       Рука внезапно подпрыгнула и схватила кулон.       Мужчина у стены дёрнулся, пальцами правой руки повторяя движения отрубленной кисти.       Ноты стали резче. Выше и злее. Рука с зажатым кулоном упала внутрь. Глаз исчез следом.       Разрез начал сужаться.       — Μείνετε κοντά στον οδηγό, — сказала первая Геката.       Камень срастался с усилием, как рана, что зашивают без иглы.       Последними исчезли можжевельник, подорожник и болотная астра. Их сухие остатки вплавились в камень, стягивая разрез, делая его симметричным как весы.       — Ἐν τῇ ἰσημερίᾳ, πύλη λυθήσεται. Ἐν τῇ ἰσημερίᾳ, σκιὰ ἀναβήσεται, — прошептала какая-то из Гекат, неслышно обходя против часовой стрелки притихший огонь.       Всё закончилось. Она знала, что ритуал завершён.       Ту-ду. Ту-ду. Ту-ду.       Больше не надо жертв. В пещере стало тепло. Снова зазвучали запахи апельсина, соли и полыни. Тепло.       Но где-то внутри оставался леденящий душу холод.       — Всё… закончилось? — спросил мужчина, с трудом поднимаясь.       — Да, — пожала равнодушно плечами Геката, став единой женщиной. — Всё закончилось, профессор.       — Что теперь я должен сделать? — голос был спокойным. Слишком спокойным.       Голос… Он знаком… Неужели?..       — Теперь осталось поймать ведьму и сделать ещё пару ходов в этой партии.       — Темнейшая Геката, позвольте уточнить — надо ли будет?..       Она не слышала дальнейшего вопроса.       Только с ужасом смотрела на лицо мужчины. Такого знакомого.       Некогда красивое мужественное лицо осунулось, стало землистого цвета. Не было одного глаза. Вместо него стоял чёрный камень с семиконечной звездой.       Нет. Нет. НЕТ!       — Папа!.. — безумный девичий крик прорезал воздух.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!