Часть 1

Меланхолично наблюдая за тем, как невзрачного вида прохожий покупает пирожки у пожилой, но совсем не внушающей доверия старушки, так удачно пристроившейся у вокзала под вечер, Наруто с отчаянностью вжимал голову в прозябшие плечи и старался понять, какого чёрта происходит в его жизни. Да и вообще, какого чёрта в ней делает он сам. Руки сминали в разодранных карманах старой куртки комочки синтепона и рваные лоскутки ткани, в то время как он усердствовал в попытках скрыться от чужих взглядов в тени одинокой остановки. Промозглый воздух пах ржавым металлом и влажной почвой. С визгом проносились вдоль дороги шипящие шины автомобилей; из подворотен слышался глухой собачий лай, хрипение местных бичей и чьи-то громкие голоса. На мокром асфальте, броско переливающемся перламутром, пестрили светлые пятна одноглазых фонарей, а также до слепоты ярких витрин круглосуточных магазинов, неустанно подмигивающих хмурым прохожим. Слабая морось мелькала перед глазами лёгкой пылью и лениво оседала на одежде. А он всё старательнее пытался втиснуть подбородок в чей-то изрядно поеденный молью шарф, ухваченный с вешалки при уходе из общаги, и между этим всё глубже осознавал, насколько же вся его жизнь похожа на траченный молью клубок ниток. Как, в общем, и он сам. Безликий, бледный, как сама моль, и ей же троекратно проеденный. Вот только крылья его опалены, брюхо – выедено изнутри. Кости ломило в болезненных судорогах. Приходилось до онемения закусывать губу, чтобы хоть как-то заглушить ту страшную тягучую боль, неизбывно разливавшуюся по венам расплавленной лавой. Левое бедро пекло с такой ужасной силой, что казалось, к нему тесно приложили раскалённые угли. Очередной убогий день пареной репой катился на тёмное дно сумрака. Пустая синь широких глаз плавно перетекала по улице, оглядывая всё с глубокой внутренней печалью. Беспокойные потоки белокурых прядей выглядывали из-под накинутого капюшона, раздражающе вились у щёк и словно нарочно задевали ресницы, заставляя своего обладателя периодически шикать и каждый раз небрежно прибирать их за уши, пока те при первом же порыве ветра снова не сыпались на лицо. Если бы он имел пару ушей какого-нибудь бассет-хаунда, то определённо бы прижал их к своим родным заместо плотных ультразвуковых наушников – слышать протяжные зазывания бойкой лоточницы было по меньшей мере очень неприятно, пусть и не сравнимо с болью в бедре и пояснице. Однако прекратить неудобство извлечением плеера из рюкзака, стало быть, было ещё более непосильной для него задачей. Лень. Мог ли он таким образом вступить в ряды своего рода мазохистов, так упорно и продолжительно сидевших в грязной луже голым задом из нелепого нежелания подниматься? Чувствовалась какая-то отдалённая нить связи с мазохистами, но всё же довольно спорное утверждение, не правда ли? Тяжёлый слизень ненавистной лени слишком прочно устроился на его плечах и сползать в ближайшее время явно не планировал. Наруто уже давно понял на собственном опыте, лень – весьма коварна и хитра. Казалось, эта мерзавка настолько прижилась в нём, что могла составить одну четвёртую всей его сравнительно скудной сути. Сперва она кажется незначительной мелочью, небольшими уступками своим желаниям вопреки какой-либо продуктивной деятельности, но потом она, с невероятной скоростью набравшись сил, крепчает и подобно паразиту высасывает из жертвы последние силы на то, чтобы суметь её побороть. Ощущая себя подчистую высосанной мухой, Наруто лениво кивает взглядом – ему нечего сказать; Серая муть овладела не только языком, но уже и головой. Она как никогда пуста, но при этом ничуть не легка. Подобна огромному чугуну с водой, которая беспокойно плещется и моментами бросает его из в крайности в крайность. Впрочем, его порой до безобразия дурная безрассудность никогда не оставляла его в одиночестве, примкнувшая депрессия – всего лишь дополняющее с недавних пор звено, ржавое и крайне заразное, отсечь которое рука всё никак не поднимается; лень глумливо подъедает пальцы, кусает зашеек и с педантичной усидчивостью стучит пудовым молотом по затылку. Из раза в раз он плотно поджимает губы, не позволяя грязному смраду сквернословий вырваться наружу, и те в отместку грызут его изнутри, выгрызают в иссохшем чреве причудливые кружева и стонут, словно визгливые черти, отчаянно скребясь по ту сторону адского пекла. Мысленно Наруто заверяет им, что снаружи отнюдь не лучше, и будь его воля, он непременно бы поменялся с ними местами. Однако реальность такова, и противоречить ей желания не изъявляет. Да уж, и впрямь. Ещё несколько долгих минут в "жаркой" компании стойкого мороза, вовсю отрывающегося на его пунцовом носе и не менее красных щеках, и вот, наконец, остановку освещает тёплый свет фар. Большой пыхтящий трудяга остановился чуть дальше от него и, тарахтя, любезно распахнул двери, обдав жаром густых выхлопов. Люди высыпались из транспорта, точно горошены из стручка, и Наруто, схватив рюкзак со скудными пожитками, со стоном встал на ноги. Опираться на больное бедро было слишком больно, чтобы не выдать своей хромоты и идти быстрее тех же согбённых стариков. — Чёрт! Небольшая морось как-то очень неожиданно обернулась нехилым дождём, который, судя по всему, пожелал лично с ним попрощаться и напоследок выразить избыток своей излишне страстной любви. Но в целом, это было уже мелочью – теперь на несколько часов у него была крыша над головой и тепло, о большем в данные минуты он не мог и мечтать. В этот слякотный декабрьский день люди в преддверии праздников, движимые предновогодней суетой, спешили к своим родственникам, друзьям или, на худой конец, к каким-нибудь знакомым. Наруто же предстояло не менее пяти часов трястись в откровенно ужасной дороге, чтобы попасть в далёкий, поросший тернистыми зарослями загородный домик, где его ждали, разве что, оголодавшие воробьи. Если бы его спросили, хотел ли он этого, то без запинки ответил бы лишь многозначительное «нет». Это были исключительно вынужденные меры. Отчисление из колледжа на втором курсе вынудило его вернуться в захудалый родительский дом. Разумеется, до поры до времени. Последние сохранённые деньги ушли на билет и два жухлых пирожка с требухой, таки взятых у звонкоголосой лоточницы. Отчего-то в последний момент его посетила весьма здравая, на его же удивление, мысль о том, что от долгой голодовки желудок в скором времени начнёт жрать сам себя, что в его-то случае с огромной дырой в бюджете никак нельзя допустить – брать деньги на лечение будет банально негде. А дополнительных проблем совсем не хочется. Финансовой подушки он сроду не имел, потому что для себя давно решил, что копить – точно не его прерогатива, кроме того дела с финансами у него почти всё время обстояли, мягко говоря, неважно, поэтому откладывать толком не выходило. В последние месяцы ему едва удавалось сводить концы с концами, даже с учётом той смешной зарплаты рабочего и мелкого подворовывания на складах и рынках. Да и если так подумать, то дела у него с самого рождения обстоят не лучшим образом, так что удивляться ему, сказать честно, уже и нечему. Свободных мест оказалось больше, чем предполагалось изначально, но эта неожиданность стала для него первой приятностью за весь пройденный день. Без раздумий он закинул рюкзак на одно из сидений заднего ряда, а сам сел на второе у окна, прислонив сумку к боку. Мерзкий холодок прошёлся вдоль позвоночника, вызвав неприятный табун мурашек. Непроизвольно задрожав, Наруто на секунду вытянулся в струнку, крепко сжав челюсть. На языке вкус зарождающейся простуды. В голове терпко и горячо, а в чавкающих кроссовках – мокро и сыро. Повезло ведь в слепых раздумьях нырнуть в злосчастную лужу. Радовало одно – в автобусе было тепло. Воздух был густым, горячим и сухим; через хлюпающие ноздри пробирался с ощутимой натугой, зато блаженно обволакивал обмёрзшую кожу: лёгкий тремор касался окоченевших пальцев, лицо приветно покусывала затопившая салон духота. Но Наруто всё же не стал раздеваться, ограничившись распахнутой курткой. В их городке зима была обычной мокрой осенью, причём чаще всего не столь холодной, так, с перебоями. Дождь был тоже совершенно осенним и на редкость стервозным, с порывистым ветром и своеобразными подарками авторского сволотизма: то плюётся, иногда даже не брезгуя сокрушительными харчками в самый зашеек, то подгоняет, заставляя с холодным потом скользить пятками по гололедице, то игриво забирается под куртку, холодит спину незримыми ладонями и протяжно воет в затылок. Повсюду витали невидимые облака запахов, которые парень хорошо улавливал даже с насморком. Где-то они были до омерзения зловонными, иногда тонкими и едва уловимыми, а редко – по-своему особенными и необъяснимо приятными. Вот, например, от тучной женщины, устроившейся впереди, пахло стабильностью, семейным человеческим жильём – терпким таким, с некой отдалённой пряностью. Где-то в середине салона стоял аромат женских духов, который уже успел плотно переплестись с едкой вонью перегара. Но особенно ярко отображался острый запах еды. Видимо, шёл он именно с первых рядов, поэтому-то и приливал, имея такую дразнящую стойкость. Между такими посторонними мыслями вспомнился впопыхах запихнутый в рюкзак пакет с двумя сиротливыми пирожками, и Наруто, не желая упускать момент в наплыве тусклого аппетита, оживлённо полез внутрь. И вот, уже через минуту размышлений о том, как бы так правильнее подобраться, чтобы не замараться в блестящем жире, сделал первый укус. Сморщил нос, жадно вгрызся зубами в чуть тёплую булку, если таковую можно было так назвать, и всё же вымазал щёки. Горячие пирожки, где бы он их не брал, были всегда замечательными, но остывшие теряли вкус горячей свежести и становились совершенно неудобоваримыми. Прожевать откушенный кусок удалось с трудом: тесто было жирным и плотным, с горьким привкусом мыла. Так кроме того при сглатывании тот попал не в то горло, из-за чего Узумаки сильно подавился, и ему в нелепых трепыханиях пришлось искать сунутую под слой тряпья бутылку воды. Усилия оказались не напрасны. Но даже вода не смогла смыть с языка цепкий вкус масла, обильно вытекавшего из пирожка при каждом лёгком нажатии. Аппетит сразу тяжёлым камнем упал куда-то глубоко вниз, но, несмотря на это, Наруто решил все-таки доесть тронутую стряпню, потому что оставлять за собой недоеденное привычки не имел. Для него это было что-то сравни богохульству. Но об этом, правда, чуть позже пришлось сильно пожалеть. В какой-то момент желудок резко скрутило в болезненном спазме, голова стала подобна полыхающей огнём домне, и челюсть, сомкнувшись створками моллюска, сжалась железными тисками. Несколько дней стресса и неосознанного игнорирования собственных потребностей теперь в полной мере давали о себе знать. Или же вина всему в подозрительных пирожках той странной лоточницы? Разбираться в этом не было никакого желания, а поэтому он принял решение перетерпеть, как, в общем-то, делал это на протяжении всей жизни. С течением времени боль в животе, как и предполагалось, стала неохотно уходить, отголосками смешавшись с более мощной и неотступной. В те минуты, говоря откровенно, кричать хотелось в голос. — Молодой человек, вам плохо? У меня есть с собой обезболивающие, — через какой-то промежуток времени за плечо неожиданно потрясли, и Наруто, заторможенно обернув голову, встретился взглядом с миловидной девушкой восточной внешности, на руках у которой спал маленький ребёнок. Та выглядела, надо отметить, не на шутку обеспокоенной. — Да... Можно. — хрипло протянул он, став неловко растирать лицо. Мысли сумасбродным роем вились над головой. В глазах урывками мелькали пёстрые кляксы. С тенью замешательства Наруто наблюдал за торопливыми действиями собеседницы, пока та не вложила в его руку белую пилюли, при этом строго заявив: — Держите. Если плохо, то лучше попросить у кого-нибудь, но терпеть ни в коем случае нельзя. Всё ещё находясь мыслями где-то далеко от происходящего, юноша сухо кивнул. Быстро принял таблетку и запил остатками прозрачной роскоши. И только после, вдруг опомнившись, смущённо прошелестел слова благодарности. В ответ ему лишь скромно улыбнулись, легко махнув рукой. Как выяснилось, аромат тех сладких духов принадлежал именно ей. Впрочем, от этого факта ничего не изменилось, максимум – небольшая добавка к хорошему впечатлению. Более важна была её забота, показавшаяся Наруто необыкновенно трогательной и в то же время до преувеличивания поразительной, непривычной в своём доброжелательном проявлении. Для него было странно понимать, что есть те, кому не всё равно на чужие проблемы. Разве он ничего не должен взамен? Узумаки даже повторно оглянулся на девушку в желании озвучить этот животрепещущий вопрос, но та, будто прочитав его мысли, слабо завертела головой, тихо сказав:«Всё в порядке, с меня не убудет». И так убедительно она прозвучала, что совесть внутри него мгновенно улеглась. В другом же случае отплатить ему было бы попросту нечем. Недолго о чём-то пораздумав, Наруто, наконец, достал старенький плеер. С минуту любовно повертел в руках, а затем включил, приладил и натянул наушники, свободно отдавшись потоку тщательно подобранных песен. Музыка – плавна и завораживающе ритмична, бурными струями стекает в кровь, вытесняя мрак тяжёлых дум; проникновенно ревёт, рокочет ближним громом и стучит в самых рёбрах. И душа самозабвенно трепещет ей в лад. Отгороженный покрытым волнами струйчатого дождевого шёлка стеклом, он, привалившись к нему плечом, устало смотрит через полотно своего мутного отражения, летая где-то там, далеко в небесах. Влажные волосы мокрым сеном свисают на лоб, обрамляя чистое лицо иностранной внешности. Несвойственно блёкл, словно потухший светлячок, худощав и немного смугл. Нос усеян мельчайшей россыпью карамельных веснушек. Обветренные губы на редкость пухлые, точно как женские, глаза же волнующе переменны, то до невозможности тёмные, подобно глубинам океана, то искрят чистейшей голубизной небосвода, и только лишь золотистые вкрапления в них остаются неизменчивы, всегда необыкновенно янтарны и чарующи. С виду он, наверняка, очень походил на одинокого парня, потерявшего смысл жизни, и к тому же, возможно, переживающего на данный момент в ней нелёгкий период. И кроме того, наверное, виделся всем жалким, подавленным и опустошённым подростком, пытающимся зализать душевные раны. С неменьшей вероятностью он мог быть абсолютно безразличен каждому находящемуся в этом транспорте, и лишь сам, как полный дурак, накручивать себя этими сопливыми фантазиями со стороны. А всё потому, что ему ужасно хотелось ощутить хотя бы в них чужую участливость и какой-никакой интерес к себе; пусть короткий, совсем поверхностный, но всё же интерес. «Глупости» – твердит набатом в голове, однако вопреки этому сердцем жадно и неумолимо алчет внимания. Простого, человеческого. Подобного тому, какое проявила та девушка. Но в то же время упорно убеждает себя в обратном, желая доказать всем – себе – что прочен и не тронут чувствами, что не нуждается ни в чьей-либо помощи, ни в чьём-либо понимающем взгляде. Глупо. Действительно глупо, но для него смертельно необходимо. В голове у Наруто запутанный игривой кошкой-судьбой клубок ниток, и распутать его не так легко, как могло бы показаться с первого взгляда. Он не смог бы ответить даже на банальный вопрос: «кто ты?» — поскольку до сих пор не знал на него точного ответа. И вообще сомневался, что оной существует. А если бы его, опять же, спросили, что он думает о завтрашнем дне, то он бы попросту пожал плечами: «Что будет – то будет»... Загадывать он не любил, потому что знал, что всё то, что он решил заранее или успел уже, не дай бог, распланировать, рано или поздно в обязательном порядке накроется медным тазом. Ещё с раннего возраста, будучи осиротевшим мальчишкой, ему ясно дали понять, что судьба та ещё завзятая шутница. И будь у него выбор, пожелал бы никогда не иметь с ней ни косвенных, ни тем более непосредственных дел – всё оно, так или иначе, было чревато необратимыми последствиями. Однако выбора ему никто давать не собирался, поэтому он просто смирился с предначертанным и принял всё происходящее как должное. Но это совсем не означало, что Наруто безвольным корабликом пассивно плыл по течению жизни, считая себя жертвой внешних обстоятельств и беспрепятственно принимая на себя всё новые и новые её удары. Вовсе нет – он действовал, по крайней мере, усердно старался это делать, но только без особых попыток как-то контролировать результат. И как бы там ни было, для себя он однозначно отметил, что без крепкого удерживания поводьев жить стало куда легче. Уже не так тяжело, но при этом не так легко, как бы того хотелось. Сколько жизни его не учи, а он, кажется, совсем не меняется. Дурость ума и полное мальчишеское легкомыслие всегда дышали ему в затылок. Многочисленные белёсые шрамы и рубцы на его теле говорили о многом. В подростковом возрасте придавали его и без того бандитскому лицу, что не успевало заживать от постоянного приобретения новых садин, глуповатый, безрассудный, а то и вовсе придурочный вид. И если ещё совсем недавно ему казалось, что он, наконец, повзрослел и, так сказать, остепенился, образумился в силу возраста, то немногим позже эти гордые мысли грязно вкатали его в асфальт. О чём теперь ему ярко напоминал огромный, безустанно ноющий синяк на всё бедро, нехилую половину голени и небольшую часть спины. Вспоминая недавние события и поглядывая на область понесённого увечья, Наруто не переставал удивляться своей безрассудности. Flashback После ночной смены, где каким-то чудесным образом удалось выкрасть несколько часов драгоценного сна, он, неказисто помятый, с роскошными синяками под глазами и убогим внешним видом, угрюмой тучей плёлся на учёбу. Шея и спина, тесно повзаимодействовав с твёрдыми мешками цемента, теперь казались старыми досками, до невозможности скрипучими и гнилыми, грозящимися при одном небрежном движении переломиться к чертям собачьим. При любом резком повороте позвонки будто защемлялись, и от накрывающей голову боли он готов был убиться на месте. Однако пропустить колледж ещё хотя бы на один жалкий день, чтобы полноценно выспаться, он не мог, даже будучи трупом  –  обстановка с его посещаемостью и общей успеваемостью сильно накалялась, оттого Наруто отчаянно старался выровнять балку под ногами и не дать назревающему взрыву произойти. День был тёплый, солнце припекало плечи, и повсюду доносился привычный шум утреннего дыхания города. В карманах потёртых джинсов он лениво накручивал на палец вылезшую нитку. Во рту мерно тлела сигарета. Внутри у него, несмотря на светлость дня, было как-то неспокойно, словно едкий дым выедал его изнутри и неприятно ворошил органы. Но дерьмовое чувство Наруто списал на проведённую в нелёгкой работе ночь, что было более чем обосновано. Умом понимал, что следовало больше уделять внимание своему здоровью – единственному, что имелось у него от рождения в крепком состоянии – однако прокормиться стипендией было задачей почти что невыполнимой, поэтому приходилось платить здоровьем, отрабатывая каждую копеечку, чтобы выжить и иметь в теле энергию двигаться вперёд. По другому было никак. Когда оставалось пройти каких-то несколько кварталов, он остановился у пешеходного перехода в ожидании зелёного сигнала светофора. В нос бил привычный запах машинного масла и выхлопов. Взгляд беспристрастно скользил по прерывистому потоку транспорта и бугрящимся массам ожидавших пешеходов. Погружённый в себя, он не сразу понял, что что-то идёт не так. Только когда на глаза неожиданно попалась чернявая голова мальчишки лет так семи, который как-то очень незаметно для всех выбежал на дорогу, Наруто словно прошибло током. Внутренне оторопев, он лихорадочно заозирался в попытках выцепить хотя бы кого-нибудь, кто мог бы быстрее схватить парнишку и утащить с проезжей части. Но никто будто не замечал происходящего – стоявшие впереди мужчины о чём-то увлечённо беседовали, и никто из них даже не сдвинулся с места, когда как ребёнок неосознанно рвался под колёса смерти. Лишь за спиной послышались глубокие женские вздохи. Чертыхаясь и проклиная нерадивых родителей этого пацана на чём свет стоит, Узумаки на подкашивающихся ногах кинулся следом за ним. Адреналин ударил в голову, тело бездумно неслось на смертный орд. Внезапный клаксон автомобиля, сопровождаемый криками случайных свидетелей, опомнившихся, как всегда, слишком поздно, разрезал привычный гомон народа. В последний момент, оглушённый пронзительным визгом тормозов, Наруто успел сжать мальчика в объятиях и как можно плотнее закрыть собой. Удар настиг незамедлительно. В основном пришёлся на левую сторону и отбросил его не больше, чем на один-два метра. Столкновение, надо сказать, оказалось сравнительно слабым, поскольку водитель смог быстро среагировать и снизить скорость до минимума. Что в случае Наруто было несказанной удачей, ведь, если бы всё происходило по его обыкновению, то его бы, наверняка, уже эпично размазало по асфальту, как податливое масло по тосту. Хоть в чём-то ему относительно повезло, не считая, правда, возможных переломов после своего сомнительного героизма. Пыхтящая жгучая малышка остановилась столь близко от него, что он ощутил её горячее и чересчур сбивчивое дыхание едва ли не над самой головой. Долго разлёживаться на дороге было, к огромному сожалению, крайне нежелательно, поэтому пришлось предпринимать попытки вернуться в прежнее положение. Оперевшись рукой об ядрёно-красный бампер машины, парень, издав сиплый стон, сумел подняться. Рука его до сих пор мёртвой хваткой держала капюшон мальчугана. Тот, вроде бы, не пострадал и крепко мог стоять на ногах. В отличие от него: ноги казались свинцовыми и на время потеряли чувствительность, перед глазами всё безбожно расплывалось, и его, словно вдруг опьяневшего, кидало из стороны в сторону. Одно запомнил чётко – тёмные глаза мальчишки, широко распахнутые и осмысленные. Тягучей патокой в них полыхала угольная смола, и блеск в них был до странности томный, какой-то по-звериному маниакальный. На секунду даже от удара почудилось, что в них мелькнул багряный свет. Мальчишка не плакал и внешне выглядел спокойным, что не могло не вызвать у Узумаки подозрения. Но думать над подобным, когда как у самого дел ещё было по горло, не было ни времени, ни какого-либо смысла, поэтому он поспешил как можно скорее скрыться с места происшествия, не желая впутываться в разбирательства с полицией, а потом и, не дай боже, с навязчивой папараццией. Однако так просто ускользнуть не вышло. Водитель красного автомобиля, на вид которому было около сорока, придержал его за плечо, и, озабоченно оглядывая, постарался выяснить, какая сумма поможет замять ситуацию. Его удивлению не было предела, он-то думал, ему предъявят счёт за ту небольшую вмятину на носу авто, а обернулось всё в его пользу. Это был отличный шанс не только купить на эти деньги лекарства, но и вложиться в куда более полезные вещи. Но Узумаки трезво понимал, что никакой вины за этим человеком нет, да и кроме того, именно он должен благодарить его за отличную реакцию. В другом же повороте событий всё могло быть гораздо хуже... «Не нужно, всё нормально» — это было последним, что он смог из себя выдавить. Его сильно клонило в сон, язык же словно был приклеен к нёбу. Неравнодушные люди, окружившие их, также старались задержать его, уверяя, что ему непременно требуется медицинская помощь, но он, не имея сил даже на обычные возражения, лишь махнул рукой и, пытаясь не выдать сильной хромоты, упрямо поковылял до колледжа. Во рту горчило вкусом размякшей сигареты, половину которой, судя по ощущениям, он случайно сжевал в порыве действий; всё тело неистово горело и распирало. В кровь разбитые колени и локти ежесекундно напоминали о себе пульсирующим жжением. Дойти до пункта назначения ему кое-как, но удалось. Однако, не пробыв там и двух пар, по настоянию медсестры, заметившей его в полуобморочном состоянии, в скором времени был отправлен в общежитие. К слову, это был последний день его учёбы в этом учреждении. Родителей того спасённого ребёнка, к великой досаде, увидеть так и не получилось. Иначе он бы обязательно высказался на их счёт. А впрочем, возможно, так же душно промолчал, похоронив в себе весь жгучий гнев. Таким уж он был скромным на людях человеком. Лишние конфликты зачастую старался обходить стороной. О своём поступке Наруто не жалел. Жалко было только джинсы, что от жёсткого скольжения по дороге приобрели пару хороших дыр. Эти штаны были одними из тех немногих, в которых ему было не стыдно выходить на улицу. Можно было, конечно, плюнуть на мнение других и сказать себе, что мода на драные джинсы возвращается, а значит, ныне он – образец моды. Но в холодную погоду это мало чем могло его согреть. Только на следующий день, в полной мере узрев полученный урон, он сильно пожалел, что не взял предложенных денег. Обошлось, вроде как, без переломов, но красочный синяк и неимоверные боли были при нём. Спасался лишь кусками одолженного замёрзшего мяса и какой-то охлаждающей мазью, также одолженной у соседей. Ему ещё очень повезло, что добрая комендантша, с которой он имел хорошие отношения, изредка помогая с техникой, без проблем дала блистер обезболивающих таблеток, которыми на протяжении всех трёх дней он и питался. А немногим позже ему сообщили "прекрасную" новость об отчислении. The end flashback. Пласты предполагаемого железа угрожающе грохотали над головой, словно намереваясь вот-вот свалиться на кого-нибудь из пассажиров. Слышался пронзительный плач ребёнка. Пол под ногами мелко потрясывало, но это действовало на Наруто убаюкивающе. Полностью согревшись и расслабившись, он ненадолго впал в лёгкий дрём, изредка слушая отрывки сменяющихся песен. В наушниках играла какая-то современная американская попса. Большинство слов в ней были непонятны, однако ритмичность этой музыки, редкие будоражащие басы и завораживающий голос исполнителя в своём совмещении были чертовски хороши. При попадающихся ямах и кочках, что ощутимо участились в связи с перевалами, парень просыпался в неприятных прыжках и метаниях. Благо, додумался пристегнуться. С городскими дорогами он успел уже и позабыть, какие они могут быть в более отдалённых от цивилизации местах. Чуть после, когда уши стали болеть, а голова ноюще потрескивать, юноша отложил наушники в карман. За окном во мраке густой ночи гордо и чисто висело над копьями елей блюдце полной луны. В автобусе же, почти везде плотно зашторенном синими шторками, было, точно как в железном материнском чреве: черно, душно и громко. А голос маленького грудничка лишь больше погружал в нелепые фантазии. Наружний холод не прохватывал нутро большого трудяги. Но даже будучи в закрытом пространстве, тёплом и сравнительно крепком, он совсем не чувствовал себя в безопасности. Было в этой атмосфере что-то, что не подлежало никакому понятному объяснению. Узумаки не заметил, когда именно звук мелкой тряски стал вызывать у него неясную тревогу. Не заметил, как отогревшиеся ноги и руки стал безостановочно бить внутренний тремор. Странный трепет всецело охватил его, вытеснил посторонние мысли, жаркими тисками сжался где-то глубоко в груди. Резкий импульс боли пронзил сердце, когда краем глаза он заметил нечто большое, с невероятной скоростью пронёсшееся перед его окном. Оно было белым, ростом с человека, но при такой скорости являться им определённо никак не могло. От увиденного кровь отлила в пятки, и какой-то дикий, ещё никогда до сей поры им не испытываемый страх сковал его тело и пригвоздил к сидению. А затем всё вокруг дробно задрожало: задребезжали толстые стёкла, пласты железа на потолке, затряслось даже то, что трястись по идее никоим образом не должно. Отчего-то в тот самый момент Наруто ясно понял – эти секунды, пропитанные тяжелым запахом опасности, роковые. И, возможно, последние. Крик людей, источавший ледяной холод приближающейся смерти, и оглушительный грохот транспорта слились в одном грохочущем землетрясении. Сердце забилось в горле громко и страшно, и волосы на голове, сдавалось, враз встали дыбом. Нижняя часть тела предательски онемела, руки до побеления впились в обивку сидения. С сильным толчком автобус прекратил движение, едва не завалившись набок от резкого, неожиданного даже, казалось бы, для самого водителя, торможения. Всех с силой мотнуло вперёд. Вдруг трудяга загробно заглох. Хотелось верить, что за происходящим нет каких-то мистических причин, что водитель, достаточно немолодой на вид мужчина, быстро справится с ситуацией и благополучно довезёт их всех до места назначения. Что всё это – не более, чем случайность обстоятельств. Но вопреки наивным ожиданиям водитель, ещё больше вороша тревогу пассажиров, стал слепо метаться по салону с большими, полными благоговейного страха глазами, громко выкрикивая под нос что-то невнятное. Люди окончательно всполошились. Однако, как ни странно, никто больше не встал со своего места. В любом другом случае этого мужчину можно было бы принять за умалишённого, но только не при этих обстоятельствах. В груди Наруто потяжелело. На слабом свету своего смартфона он заметил, как языки неведомого тумана стали стремительно заползать через узкие щели и клубиться у ног. Узумаки недоумевал: откуда он мог взяться, если за окном ни единого намёка на его наличие? Ни одного логического ответа так и не пришло на ум. В нос ударил острый запах металла. И вновь, откуда?! «Возможно, дело в неисправности техники?» – уже в искреннем непонимании и неверии в свои же слова нерешительно предположил юноша. К тому времени к испуганным воскрикам добавились другие – пронизанные неистовой болью и ужасом. Ошарашенный, он оглядывал людей в попытках понять причину шума, но глаза были словно замылены. Ему будто закрывали на них обзор, но в то же время видел он всё так же хорошо... На задворках сознания Наруто понимал, что с ним определённо творится какая-то чертовщина, однако до последнего желал не видеть очевидного и найти этой лютой дикости рациональное объяснение. Тщетно – всё, что здесь творилось, громко и отчётливо говорило само за себя. И отрицать это было бы по меньшей мере глупо. В скором времени двери автобуса с жалобным воем медленно распахнулись, обнажив его взгляду густую темень леса. Голова загудела медным звоном. По рукам пронеслись стаи мурашек. В тот же миг всё стихло в зловещем молчании. Ни единого звука прежней суеты. Даже затих грудной ребёнок. Уж лучше слышать голос живых, чем терзаться во мраке мёртвой тишины. — Наруто... — на одно мгновение из ниоткуда раздался чей-то томный вздох. Он был полон страсти и мрачного восторга. Сердце названого пропустило оглушительный удар. Весь бледный, с испариной на висках и бегающими глазами, он в кричащем безмолвии вцепился рукой в серебряный крест. Крепко сжал в ладони и, дрожа, стал молиться. Острые окончания сильно впились в ладонь, но в тот момент он был не в состоянии акцентировать на этом внимание. Всё крутилось вокруг одной ясной мысли:«лишь бы только это всё закончилось!». На секунду парень успел поверить, что голос ему лишь померещился, но через мгновение тот повторился, столь громко и чётко, что в этот раз повергнул его в самый настоящий ужас: — Подойди ко мне. Это не являлось просьбой, это было твёрдым, не терпящим возражений приказом. И помимо воли Наруто возжелал повиноваться. Совершенно спонтанное желание распирает брюшину громоздким облаком. При мысли воспротивиться горло сдавливает невидимой дланью. Он осознаёт, что не в силах терпеть. Молитвы и любые попытки придумать план побега мгновенно испарились из головы. Поднявшись, на ватных ногах он бездумно направился к переднему выходу, словно в трансе, созерцая перед собой высокую фигуру зовущего. Вся элегантная, леденящая нутро и пленящая взгляд, она была его луной, его личным повелителем. Больше ничего не видел перед собой, не слышал и не чувствовал, кроме этого существа, его нечеловеческого холода иллюзорных прикосновений, мёртвого дыхания и той неумолимой животной страсти, что полыхала в его огненных глазах, похожих на два ярких неоновых фонаря. Он был абсолютно беззащитен и бессилен перед ним. — Кто ты? — на выдохе прошептал Узумаки, усилием воли остановившись перед самыми ступенями. Он уже не слышит за спиной криков о помощи. Не видит, как клубы тумана обращаются в плоти мертвецов. Совсем рядом, в одном метре от него, послышался гортанный смех. — Не вспомнил? — прозвучало с обманчивой обидой, но в следующее же мгновение тон повеселел. — А так? Фигура медленно вышла из тени деревьев. Сердце в груди Наруто поражённо замерло, и он, сам того не замечая, преодолел последние шаги расстояния. При этом ракурсе мягкий лунный свет полностью обнажал внешность высшей нечисти; его тонкие и безупречные черты лица, высокие острые скулы, обрамлённое смоляными прядями невозможно белое чело и узкие губы, тронутые сладкой усмешкой. Мужчина лет двадцати семи был высок и складен, подобен копью, с мертвенно-бледной кожей и взглядом, знающим далеко наперёд. Точно с таким же взглядом парень впервые столкнулся в тот день, когда спасал щуплого чернявого мальчонку. И именно этот взор не по годам мудрых очей, что теперь Узумаки видел прямо перед собой, принадлежал тогда тому мальчишке. — Ты... — слова застряли в горле, когда холодные руки с нежностью охватили его худые бока и непозволительно тесно прижали к своей груди. Статен, точно кипарис. Крепок и непоколебим, как тополь. Романтично бледен и красив. От него так и прёт мощной энергетикой. Наруто не верит. Не может верить, что такие люди, идеальные и со столь яркими красными глазами, существуют. Тогда... Демон? Оборотень?.. Только когда замечает блеск звериных клыков, острых и мерцающих поражающей белизной, со стуком захлёбывающегося сердца наконец-то понимает, в чьих тисках оказался. Локоны чужих волос легли на щёку, шею опалило противоречиво-горячее дыхание. — Позволь мне насладиться тобой, — зрелый тембр был мягок, с примесью какой-то приятной для слуха хрипотцы. Дурашлив и серьёзен одновременно. Красный шарф одним небрежным рывком оказался на земле. А у Наруто безбожно подкашиваются ноги. Глубинные потоки странного жара разливаются в паху и с небывалой скоростью распространяются по всему телу, отнимая возможность контролировать процесс. Он хочет закричать, но голос, как назло, совсем пропал. Из губ успел вырваться лишь тихий стон, после чего в шею с характерным хрустом вонзились острые клыки. Тело прошибло искромётным удовольствием, и оно, вдыхая морозный воздух, содрогаясь в рябистых волнах удовольствия, порывисто выгнулось под немыслимым углом. Кости приятно заломило. Он жадно раскрыл губы в беззвучном стоне. Юноша чувствует быстрый упадок сил, но не позволяет долго этому продлиться. Последний рывок, и в следующий же миг вампир резко отстраняется, учащённо дыша и жадно слизывая с заалевших уст медовую кровь. — Сладкий, даже слаще всех моих представлений. — Наруто недоумённо следит за тем, как увлечённая его кровью тварь совсем не спешит вынимать из своей шею крест. Серебряный. Разве вампиры не боятся серебра? — Но как..? — голос сильно дрожит, и плечи накрывает шаль отчаяния, полного осознания бесполезности любых своих действий. — Для меня это — не более, чем смешная игрушка, с которой можно позабавиться на людскую потеху. Не будь так наивен, меня этим не убить. — длинные когти беспристрастно выдернули крест из шеи и выкинули куда-то в кусты. Рана затянулась на глазах, не оставив от себя ни следа. Пелена помрачения спала, и в момент просвета блондин оцепенел: — Стой, там же, там же люди! Позади он начинает слышать неистовые крики оставшихся в автобусе. Там, внутри, свирепствуют другие вампиры. Звонкий хруст костей, стоны агонии, мокрые всхлипы и мерзкое чавканье. На ступенях лужи крови и безвольно свисающие конечности водителя. Кровь стынет в жилах, бьётся в висках пудовым молотом. Детский крик рвёт ушные перепонки, и в голову сразу приходит образ той милой девушки, немногим ранее проявившей к нему сострадание. Не зная себе места, он обращает лихорадочный взор, истекающий горькой мольбой, на мужчину. Тот безмятежен и спокоен. С интересом выжидает его дальнейших действий. — Пожалуйста, оставь в живых хотя бы её. У неё грудной ребёнок на руках. — умом он понимает, что спасти всех не удастся. Поэтому отчаянно цепляется за последние лучи надежды, пытаясь повлиять на единственное существо, которое способно выполнить его просьбу. Он чувствует – ещё можно что-то изменить. — Что ты готов отдать взамен? — неторопливо тянет в ответ и лукаво щурится, сверкая чарующими глазами из-под бархата густых ресниц. От бессилия и гнева внутри ревёт зловещими муками, адски печёт и эфемерными когтями озверело дерёт гортань, он слышит в автобусе жалобный вой. И, в конце концов, не выдерживает: — Бери всё, что хочешь, но быстрей спаси её! Вампир снисходительно кидает на него короткий взгляд и самодовольно заявляет: — Ты станешь моим. Я первый выполню твоё желание. После этих слов голубой взгляд помутился, и Наруто, судя по всему, как-то слишком неожиданно упал в обморок. Блаженная нега погрузила его в свои прелестные объятия. Жидкий бархат накрыл его плотным коконом. Очнулся, только когда вновь ощутил острый укол боли, только в этот раз в плече. Спиной – шершавую кору старой сосны. Колючий мороз играючи опаляет обнажённую шею. Уста вампира подобны вину. Объятия обжигают сладострастием могильного холода. — Зачем? — обессиленно вымолвил он, обречённо склонив голову. Больше не дрожал и не молил о спасении. Почему-то ясно знал, что его просьбу выполнили. Значит, теперь был его черёд. Жертва в зубах матёрого хищника заведома обречена. — Ты сам выбрал меня. — слова звучали до странности нежно и довольно. Кожа горела под лаской длинных пальцев, самозабвенно трепетала, пропуская через себя покалывание слабого возбуждения. Движения мужчины осторожны и до невозможности горячечны. В чернющих, как угли, глазах бурлят глубокие воды любовного томления. Нельзя поверить, что он, наконец, после нескольких веков поисков снова забрал его себе. Этого невинного ягнёнка, покинутого и отчуждённого от своих чувств; хрупкого, словно женское счастье, изящного, как первый весенний ландыш, в своей резкой угловатости изгибов и девственности сознания; сладкого, худого и чувственного. Выхватил из лап немилосердной судьбы и забрал себе, всего и без остатка. Душа этого человека стара и переполнена тайнами минувших жизней. Из раза в раз он ищет её по всему свету, узнавая и принимая в новой плоти, с другой историей и взглядом на жизнь. Она, сама того не понимая, тянется к нему, так страстно алчет душевной близости. — Сам? Надо было дать тебе попасть под колёса... — Не говори так, мы бы всё равно рано или поздно встретились, — беззлобно проворчал кровопийца, мурлыча на ухо, совсем как большая кошка. А затем, немного отстранившись, прокусил свою руку, вобрав в рот собственной крови, и согрел кровавым поцелуем сухие уста безвольного юноши. Гортань человека словно опалило ядом, он тут же закашлялся и попытался выпутаться из удерживающих рук, но его без особых усилий сдержали на месте. — С этих пор зови меня Саске, мой дорогой супруг, — его шёпот обжёг не только ушную раковину, но и внутренности, заставив покоробленное сердце затрепыхаться в сумасшедшем сладостном вожделении. Собственное тело казалось Наруто чужим, податливым, мягким, неподобающе растекающимся. Отчего-то на него нахлынула телячая нежность, желание теснее прижаться к этому существу, снова ощутив на губах приятную мягкость, противоречивое тепло мраморной кожи и пылкие касания, безобразно пьянящие его разум. Эти ощущения были чужды ему. Однако несомненно вожделённы и неумолимы в своей необузданной желанности. Воспоминания были стёрты и невозвратимо унесены с сонным дыханием лесного ветра. Неведомая сила наполнила юное тело. Все следы человеческой жизни, скоротечной и подверженной тленной памяти, навсегда исчезли с кожи новообращённого вампира. Серая и полумёртвая моль обрела новую оболочку, облачившись в золотые ткани бессмертия. Лишь серебряное пятно прежней плоти отпечаталось на уже не бьющемся сердце, как прощальный след воспоминаний. Деревья вокруг гулко завибрировали, заголосили и застонали под натужным скрипом веток. И было в этих звуках нечто таинственное, сладострастное в ледяных объятиях жаркой души и необъяснимо мистическое.