Часть 8

Оля проснулась в привычное время — без будильника, но по внутренним часам. За окном было ещё серо, но небо уже начинало светлеть. Она не стала лежать в постели дольше, не стала вслушиваться в тишину квартиры, в которой давно привыкла быть одна. Встала, пошла в душ, позволила горячей воде согреть тело, будто смывая остатки сна и какие-то тягучие, ненужные мысли. После той ночи прошла неделя, а потом еще одна и ещё. И за это время ничего не изменилось — да и не должно было. Лена ушла, исчезла из её жизни так же внезапно, как и появилась, и это было правильно. Оля не искала её, не писала, не звонила. Это был всего лишь порыв, слабость, минутное желание спасти кого-то, кто, возможно, даже не хотел быть спасённым. Она просто пожалела Лену, и это не значит ничего большего. Она повторяла себе это каждое утро, заставляя себя не останавливаться, не зависать на воспоминаниях. Не думать о том, как странно было снова видеть Лену, слышать её голос, чувствовать рядом её тепло. Всё это уже не имело значения. Оля продолжала жить, как прежде. Работа, встречи, спортзал — всё шло своим чередом. Вчера она даже сходила на свидание, с кем-то симпатичным, лёгким в общении. Они сидели в кафе, болтали, смеялись. Всё было нормально. Оля даже поймала себя на мысли, что ей не хочется бежать прочь. Но стоило парню наклониться ближе, коснуться её руки, как внутри что-то сжалось, заставляя её слегка отстраниться. Не резко, не заметно — но всё же достаточно, чтобы ощутить это самой. Она списала это на усталость. Сейчас, потягивая утренний кофе, она убеждала себя, что всё идёт так, как и должно. Скоро всё окончательно забудется, растворится. Она просто жила дальше.

***

Лена не пропала просто так. Поначалу она пыталась убедить себя, что всё идёт так, как и должно. Что ей не стоило возвращаться в прошлое, не стоило даже переступать порог той квартиры. Что это был порыв – слабость, от которой она избавилась с утренним солнцем, оставив за спиной дверь Олиного дома. Но дни шли, и ложь, которой она пыталась себя накормить, с каждым разом казалась всё менее убедительной. Оля не выходила из её мыслей. Не только та, настоящая, с её отстранённостью, сдержанными взглядами и осторожными жестами, но и та, которую Лена помнила из прошлого – тёплая, заботливая, ставшая когда-то её домом. И осознание того, что она сама от этого дома отказалась, било больнее, чем она была готова признать. Страх. Вот что управляло её решениями тогда. Страх перед тем, что она испытывала к Оле. Перед тем, что это означало. Перед тем, кем ей приходилось бы себя признать. Лена вспоминала, как в юности пыталась себя переубедить, как искала в себе что угодно, лишь бы не это. Как бежала от Оли, как снова и снова делала вид, что ничего не происходит, пока Оля не устала ждать. Она думала, что поступила правильно. Что так будет лучше для обеих. Что ей нужно было просто жить дальше, строить «правильную» жизнь, отбрасывая всё, что не вписывалось в её представления о том, какой она должна быть. Только вот, когда она оглядывалась назад, ей не за что было себя похвалить. Сколько раз она была по-настоящему счастлива? Сколько раз она могла сказать, что сделала что-то искренне, от души? Саша. Вот единственное, что было по-настоящему правильным. Её дочь. Её смысл и оправдание всему. Если бы Лена сделала хоть что-то стоящее в своей жизни, это было бы рождение Саши. И всё равно – что-то внутри неё скреблось и не давало покоя. Саша спала в соседней комнате. Лена слышала её ровное дыхание через приоткрытую дверь. В этой маленькой девочке — всей её вселенной — было что-то, что Лена не могла до конца объяснить. В ней была частичка Оли. Это понимание накрыло её неожиданно, как порыв ветра. Она смотрела на дочь и видела в ней отражение человека, которого когда-то любила и боялась одновременно. Не буквально, нет. Саша не была копией Оли, но в ней угадывались её черты — в упрямом движении бровей, когда она хмурилась, в том, как она смеялась, запрокидывая голову, или в привычке молча наблюдать за людьми, прежде чем что-то сказать. Лена чувствовала это неосознанно, на уровне интуиции, как будто сквозь годы и расстояние Оля всё равно осталась с ней — в этих мельчайших деталях, в манере, в жестах, в самом существовании Саши. И, возможно, именно поэтому ей было так трудно отгородиться от прошлого. Она старалась. Бросалась в работу, записывала новые песни, заполняла каждый свободный час делами, лишь бы не оставаться наедине с мыслями. Только вот музыка предательски выдавала её. Всё, что она пыталась заглушить, просачивалось в текстах, пробивалось в мелодиях. Однажды, когда она переслушивала демо новой песни, ей вдруг стало не по себе — слишком многое в этих строчках напоминало Олю. Лена выключила запись, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Она не знала, что делать дальше. Прошло уже несколько недель, а она так и не нашла в себе сил написать Оле хоть одно сообщение. Да и что она могла сказать? «Привет, прости, что снова исчезла, но я не знаю, как жить с этим дальше»? Как бы ни хотелось верить, что та ночь ничего не изменила, что это был просто порыв, Лена знала — она лжёт. Она понимала это, когда ловила себя на том, что ищет Олю в толпе. Когда, выходя на улицу, невольно оглядывалась, словно надеясь увидеть знакомый силуэт. Когда сердце замирало от одной только мысли о том, что Оля могла действительно выбросить её из своей жизни. И что тогда? Лена глубоко вдохнула, склонилась над тетрадью, в которой писала тексты, и замерла, глядя на пустую страницу. Слова должны были идти легко — у неё столько всего накопилось внутри. Но стоило взять ручку, как пальцы дрогнули. Она боялась признаться себе, что хочет, чтобы Оля её услышала. Чтобы поняла, чтобы увидела, что Лена всё ещё здесь, всё ещё помнит, всё ещё… Проклятье. Она запустила руку в волосы и с силой сжала затылок, будто так могла заставить себя думать иначе. Но прошлое не стиралось. Оно возвращалось снова и снова. И теперь Лена знала: ей придётся что-то с этим делать.