~

Саша с задумчивым видом подпер голову рукой. — У тебя на жопе что-то. Николай отвлекся от вытирания доски и обернулся, оглядывая свои брюки. — Что? — Мой взгляд. — Иди ты. — В Сашу полетела мокрая грязная тряпка, но он ловко увернулся, и она шлёпнулась на парту позади него. — Куда идти? — уточнил он. — В жопу! Нет, — Николай тут же пожалел о своих словах и замахал руками, — только не шути про мою, умоляю тебя! — Ладно, — пожал плечами Пушкин, — ты и без моей помощи отлично справился. — Я без твоей помощи уже час отлично справляюсь. — Николай обвел руками кабинет русского языка и литературы, который его стараниями сверкал чистотой; только у доски стояло ведро со шваброй. — Я завтра Александру Ивановичу скажу, что ты на дежурстве отлынивал — как оправдываться будешь? Саша поудобнее устроился на стуле, скрестил руки, пристально посмотрел на Николая. Тот с закатанными рукавами рубашки и собранными в растрепанный пучок волосами, раскрасневшийся от негодования и уборки, выглядел так, что ему бы в какой-нибудь художке позировать, а может и учиться. Оторваться от такой красоты было трудно. Выдержав театральную паузу, Пушкин ответил: — Скажу правду: что был очень занят другим важным делом. — Каким еще? В телефоне сидел и меня доставал? — Почему же сразу доставал — я любовался. — С удовольствием Саша смотрел на то, как Николай от смеси смущения и недовольства не знает, куда себя деть. — Творил. Вот, послушай-ка:       Наш Коленька весь день работал,       Неимоверно он устал.       Я наблюдал за ним. Признаюсь:       У меня встал. И, не дав обалдевшему Николаю и слова вставить, продолжил, листнув заметки в телефоне: — Погоди, есть еще...       Сегодня в столовой во время обеда       Булочки с маком на стол подают.       Румяные, пышные — одно загляденье,       Их все до единого дружно жуют.       Один лишь поэт из десятого "Б"       Без булочки грустно стоит в стороне.       Чего тут гадать: и в тюрьме, и на воле       Милы мне лишь булочки Романова Коли! — Следующее стихотворение пока не окончено, потому что ты меня прервал, — осуждающе произнес Пушкин и отложил телефон в сторону. — А прерывать поэта нельзя: рифму-то я уже и забыл. Закончу — обязательно явлю новое творение миру. В первую очередь тебе, солнце моё. — Ты... Да как ты вообще... Да я... — Пушкин получал эстетическое удовольствие от вида взъерошенного и покрасневшего до корней волос Николая, который растерял дар речи и мог только выдавливать из себя несвязные отрывки фраз и беспомощно махать руками, как ветряная мельница. Саша, конечно, не Дон Кихот, но с такой мельницей бы сразился, если бы за победу она отдала ему свое сердце. — Это вообще ты начал... свои эти шутки, а не я тебя отвлек! — выдавил наконец Николай и поник. — Да? Извини, виноват, — без сожаления в голосе ответил Пушкин. — Ну что, домывай, наверное, и пойдем погуляем? — Да какое "погуляем"?! — прорвало Николая. — Ты мне уже все нервы вытрепал, Пушкин! В последний раз повторяю: я не пойду с тобой на свидание, я не дам тебе потрогать мою жопу, я не буду выбирать "к тебе или ко мне"... И пока он кричал, ровно настолько громко, чтобы внутри класса заполнить все пространство только этим звуком, и ровно настолько тихо, чтобы в коридоре его почти не было слышно, в замке двери два раза повернулся ключ, пожилая глуховатая вахтерша пробормотала себе под нос что-то про безответственных учителей, которые оставляют ключи в замках, и ушла обратно на первый этаж. Хоть Пушкин и услышал звук запирания двери, было уже слишком поздно: вахтерши они не докричались, а на этаже поблизости уже никого не было. Конечно: кому еще будут ставить восьмой урок и после него оставлять дежурить? — Да, — подвел итог Саша, когда они, доказывая свое безумие, раз пятнадцать подергали дверь, поискали в шкафу запасной ключ, покричали и обстучали стены в поисках тайного хода, — тут ты прав, сегодня погулять действительно не выйдет. *** — Что у тебя в пятом? — Саша бесцеремонно сунул нос в чужую тетрадку, на что Николай прикрыл свои записи рукой. — Стихи можешь писать — и цепочку распишешь. Несмотря на его показное недовольство Сашиной персоной, за другую парту он не отсел. Так дружно и писали домашку, сталкиваясь локтями и вяло переругиваясь. — Сравнил! Хороши были бы мои стихи, если бы состояли из аш хлоров и цэ о два. Единственное удачное соединение поэзии с химией — это "H2O — девиз не наш, наш — C2H5OH". Всю остальную химию Саша презирал, кроме его собственной химии с Николаем, а тому и эту замечательную формулу решил не цитировать. — А сейчас они состоят из одних пошлых шуток, и чем это лучше? — парировал Николай. Пушкин обиженно поджал губы. — Чтоб ты знал, я и серьёзные стихи пишу. — Да? Ну-ка, блесни. Саша замялся. — Это личное. — Мгм, — невпечатленно прогудел Николай, не поднимая глаз от тетради. Не поверил. Пушкин с минуту колебался, но вдруг стал читать — наизусть, без всяких заметок:       Медлительно влекутся дни мои,       И каждый миг в унылом сердце множит       Все горести несчастливой любви       И все мечты безумия тревожит.       Но я молчу; не слышен ропот мой;       Я слезы лью; мне слезы утешенье;       Моя душа, плененная тоской,       В них горькое находит наслажденье.       О жизни час! Лети, не жаль тебя,       Исчезни в тьме, пустое привиденье;       Мне дорого любви моей мученье —       Пускай умру, но пусть умру любя! Николай медленно повернулся к нему, в его глазах застыло удивленное замешательство. — Это серьёзно ты написал? — Нет, блин, Ломоносов. — А... кому посвящено? — осторожно спросил Николай. Пушкин вскочил из-за парты и принялся сосредоточенно запихивать тетради и учебники обратно в рюкзак. — У всей моей любовной лирики один адресат, солнце моё. Пойдем, надо выбираться отсюда. И, не дожидаясь, пока Николай раздуплится, он распахнул окно и высунулся наружу. Прямо рядом была водосточная труба, а второй этаж — не приговор, можно и испытать судьбу. — Ты совсем с ума сошел? — Николай подошел к Пушкину, и тот вздрогнул от неожиданности: из-за шума улицы не расслышал шагов. — Хочешь шею сломать? — А ты собираешься тут ночевать? Пи́сать в цветочный горшок, а на ужин съесть меня? Нет, я бы был не против, если бы ты захотел меня поджарить или отжа... — ТРУБА ТАК ТРУБА, — перебил его Николай. Как некультурно. *** Первый рюкзак полетел прямо в грязь. У Николая было такое лицо, как будто его лично кто-то оскорбил — рюкзак был его. Пушкин из солидарности не сильно прицеливался, и его скромные пожитки присоединились к Николаевым. На земле под окнами и был-то всего один сухой клочок; на дворе хоть и май месяц, но базовый питерский: неделю назад шёл снег, через три дня полгорода уже ходило в футболках, а вчера на жителей северной столицы обрушился ливень. Результат — грязевые ванны для учебников. Первым за окно полез, как ни странно, Николай и со спуском справился на твердую пятерку. Настороженно оглянулся, как будто боялся, что их увидят и примут за воров, задрал голову и нетерпеливо махнул Пушкину. У того акробатические трюки вышли хуже — впрочем, и на физкультуре он, в отличие от Николая, никогда не блистал. В конце спуска он оступился и полетел вниз, утягивая за собой не успевшего отпрыгнуть Николая и падая на землю — мокрую, грязную и противную. От вида Николая, который тут же вскочил и безуспешно пытался отряхнуть неотряхуемое, Сашу пробрало на смех. Он не спешил подниматься, подпер рукой голову, как бомж из мема, и с научным интересом смотрел на этот театр одного актёра. Актёр явно изображал кота, которого насильно искупали. — Тебе смешно, а меня брат убьет, — пожаловался Николай нехарактерно по-человечески. Пушкин вспомнил строгого Александра Романова, которого пару раз встречал в школе и постоянно видел в новостях или по телеку, и содрогнулся. — У вас же домработница есть, и не одна вроде. В чем проблема отдать постирать? — Они все докладывают ему. А для него главное — дисциплина. Отругает не за грязную форму, а за дурость... Настроения валять дурака поубавилось, и Саша поднялся на ноги и протянул Николаю его рюкзак. — Пойдем ко мне? — И на настороженный ответный взгляд закатил глаза: — Да я не подкатываю, не в этот раз по крайней мере. Кинем постирать твою форму, может высохнет до вечера, а нет — я тебе одежду свою дам. Или останешься у меня ночевать, если тебе разрешают, конечно. Обещаю не домогаться. — Слабо верится... — пробормотал Николай. — А родители твои против не будут? — Они в командировке оба, дома только сестра, брат с бабушкой. И Оля допоздна все равно в музыкалке проторчит, — зачем-то добавил он, будто Николай мечтал провести время с ним наедине. Тот задумался, смешно сморщил нос. — Ладно, я только домой позвоню... *** — Туалет тут — самый левый выключатель, ванная соответственно вот, кухня, Олина спальня, там спальня родителей, она же по случаю гостиная, а вот наша с Лёвой скромная обитель, — протараторил Пушкин, распахивая дверь в свою спальню, которую делил с младшим братом, и запуская туда Николая. — Не хоромы, как у вас там, наверное, но живем. Садись, не стесняйся. Ой, то есть какой садись, ты же грязный весь... Раздевайся! Николай смешно застыл посреди небольшой заваленной вещами комнаты, словно боялся пошевелиться. На беззастенчивое предложение Пушкина он смутился и буркнул: — Отвернись. — Солнце моё, мы же на физру в одной раздевалке переодеваемся, забыл? — заботливо поинтересовался Пушкин, сам уже выпрыгивая из штанов. Николай что-то профырчал, но послушался, и через минуту стоял посреди комнаты так же неловко, только еще и в одних трусах и носках. Носки, кстати, были разных цветов: оранжевый и зеленый. — Стильно, — отметил Саша и кинул в него футболкой с шортами, титаническим усилием воли подавив в себе с десяток других, менее приличных комментариев. Вскоре они сидели на кухне и чинно-благородно пили чай рядом со старой подвывающей стиралкой, добросовестно выполнявшей свою работу, пока Саша совсем недобросовестно пялился на уютно-домашнего Николая, который со своими неловко торчащими коленками и большой кружкой в обеих руках выглядел как мальчик с пинтереста. — Ты чего на меня так смотришь? — Он настороженно покосился на Пушкина. Тот с ответом не стал затягивать: — Ты красивый. Николай покраснел и спрятался за кружкой. — Зачем ты все это говоришь? — смущенно пробормотал он. — Что ты красивый? Ты спросил — я ответил. — Да кто так отвечает? — Не знаю, — пожал плечами Саша. — Приколисты. Влюбленные дураки. Я. Машинка перешла в режим бешеного отжима, словно крича о том, что этот разговор на кухне отличался от всех остальных, и даже шутки здесь истончались, переставая прикрывать серьёзность. Николай неловко сёрпнул чаем. — А ты то стихотворение... правда про меня написал? — Какое? Про булочки? — Саша! — Да, правда. — Я имею в виду то, другое. — Я тоже. Николай вдруг улыбнулся в чашку — нежно и искренне. — Тогда завтра пол моешь ты. А потом пойдем погуляем.