Can't Pretend

Мерный стук сердца. Сколько ещё отведено ему биться, как много ударов оно совершит? Насчёт своего Зик знает, но что же насчёт этого? Оно молодое, пусть уже изношенное войной. Его не выбрали в ряд воинов, оставили кандидатом — в следующий раз так может не повезти. Если такой выдастся. После Парадиза у Зика появилась новая цель, возможность осуществить план отца — настоящего, не Гриши. Этого Зик отцом не называет. На его осуществление есть ещё примерно пять лет, и свой шанс Зик не упустит. Использует все возможности, чтобы избавить мир от ненависти. Если это будет возможно, никто больше не родится за них и за них же не умрёт. Да, он бьётся о стену поперёк желаний матери-природы. Но он считает, что так будет правильно. Не понимал Зик одного: почему чуть меньше года назад это желание всё же взяло над ним верх? Кольт — хороший парень, хороший воин. В том же была загвоздка: Зик понял бы себя, будь Кольт девушкой, потому что… Это ведь должно быть естественно, так? Но при том же девушки никогда его не привлекали, никоим образом. Тихо, скрываясь, целовался с другими мальчиками. Он всегда был в меру осторожен. А сейчас задумывался о том, что, видимо, слабому человеческому разуму это необходимо — забываться в общей страсти, что именно это является настоящей человеческой природой. Хотя, смотря на других, Зик всё ещё понимал: он не такой, поломанный, неправильный. Ведь он не произведёт на свет очередное поколение потомков. Но ощущать это чувство всё равно хотелось. Быть важным, быть нужным. И Кольт тогда смотрел на него такими восхищёнными глазами, что Зику захотелось. Он сам не знал, что творит, убедился только, что никто их не увидел. Он привык быть скрытным при необходимости. При этом Зик не знал, чего же ему захотелось. Он чувствовал, но мысли не хотели располагаться здраво в его голове. Он не понимал этого чувства, но даже влюблённостью называть не хотел, пусть и догадывался, что его посетила любовь. Искренняя, настоящая. Самая обыкновенная. В этой ночи он прижмёт спящего Кольта ближе. Сегодня этот… безусловно способный кандидат решил остаться у него дома. Зик уже знает, что со следующего дня начнёт рекомендовать его, как своего наследника. Ему оставалось около четырёх лет, уж лучше озаботиться вопросом заранее. Тем необходимее становилась потребность защитить его от этой судьбы. Позволить ему жить дальше. Теперь Зик знает, что точно исполнит свой план, чтобы Кольт не умер раньше положенного. Не заслужил он этого. Никто из воинов, наверное, не заслуживал, но для них всё уже кончено. Пусть хоть кто-то проживёт жизнь вдали от войны и защитит то, что осталось ему дорого. Зик открещивается от мысли, что не хотел бы отпускать Кольта. Думает, почему, раз отношения их изначально были обречены. Почему позволил себе проявить эту… слабость. Почему сложнее всего было принять решение, упростившее бы всё в разы. Правда, проще всего было бы оттолкнуть Кольта, закрыться от парня целиком, а не приоткрывать неясную, но рвущуюся наружу рядом с ним часть себя, слабое лицо, которому не позволено выходить в любое другое время. В то же время это было сложнее всего. В глубине души Зик знает, что чем дальше он зайдёт, тем сложнее будет это становиться. Знает, что слаб и всё же не сможет сделать этого. Он всегда был слабовольным и тянулся к тем, кто казался ему добрым. Сейчас или никогда — почти собирается с мыслями, поднимаясь на ноги. Зик подходит к окну, ночь облачная, но половина убывающей луны видна вместе с частью ярких звёзд. Вздыхает — значит никогда, не может он собраться с этим. Но знает, что боль ждёт Кольта в любом случае. И из-за сделанного им выбора ему будет даже больнее. Но Зик всё равно эгоистично выбирает второе. Он не понимает, почему так однозначно делает выбор. В глубине души знает, что не сможет жить ещё несколько лет рядом с Кольтом, но без него. Пока что всё хорошо, есть три дня на то, чтобы передохнуть между боями. Титаны против противотитановых пушек, бах! — и даже у Бронированного есть пробитие. Поэтому Зик там важнее из-за своего умения командовать чистыми титанами, лично он в боях участия не принимает. А более старших кандидатов в воины таскали по окопам. Чтобы привыкли к виду и звуку. Других начнут позже, ближе к окончанию сроков воинов. Пока что в окопе сидеть безопасно, но Зик знает: в любой момент может появиться какое-то новое оружие. Это вечная гонка, совсем как у прочей жизни — она борется за то, чтобы выжить, и в процессе придумывает всё более изощрённые приспособления для достижения цели. Звери прошлых эпох, не встречающиеся больше в этом мире, вымерли, не поспевая за этим бешеным для них темпом. Но их места в итоге были заняты другими. В глубине души Зик знает, что его лёгкая смерть для всех элдийцев лишь перенесёт предмет ненависти на другую расу, однако… мертвецы вряд ли почувствуют что-то. Хоть кто-то будет спасён от страданий. В будущем. Зик спотыкается о собственное нежелание умирать, когда размышляет об этом. Три дня на передышку, им. Потом — снова война. Марлейские офицеры поговаривают, что после окончательного замыкания кольца сила титанов на какое-то время станет ненужной. Не нужно будет ни активно наступать, ни обороняться, и можно попробовать аккуратно выторговать немного мирного времени воинам. И всё равно этого будет мало, слишком мало. Зик много раз ошибался в своей жизни, но это, то, что между ними происходит, стыдно называть так. Не может ошибка чувствоваться так приятно, за ней должно следовать наказание. Любое. Какое угодно. Но его всё нет и нет. Не смерть, с ней Зик уже смирился. Видимо, всё будет ещё впереди, где-то там… Поджидает. Поиграется. Уничтожит. Зик ловит себя на мысли, что было бы проще, если бы Кольт умер на этой войне. И что одновременно он этого не хочет. Но пока что он сделает мысленную пометку показать Кольту одно место неподалёку от Либерио, когда они туда вернутся. Вроде как, именно так влюблённые должны время проводить, а Кольт уж точно влюблён в Зика. Насчёт себя Зик не знает, с тем и засыпает. А время уходит сквозь пальцы, как песок, подводя жизнь Зика всё ближе и ближе к краю. Островитяне сошли на материк, среди них был Эрен, и Зик сумел назначить ему встречу. Не всегда они обсуждали план Зика, иногда он предлагал просто поиграть в мяч. С младшим братом. С семьёй. Рядом с Эреном ещё острее чувствовалась эта странная потребность. Зик сдерживается, чтобы не расчувствоваться прямо перед ним. Эрен назвал его братом… Зик отмахивается от стеклянного взгляда его глаза, когда тот не сумел поймать мяч. — Можешь сказать ещё кое-что? Ты вскользь упомянул, что получаешь образы из будущего. — Смутно, — видно, что Эрена беспокоит это, но Зик не может не разузнать одну вещь. — Скажи, ты видел там старшего брата Фалько Грайса? — К чему тебе это? А… Хочешь знать, что с ним будет, когда я нападу на Либерио. Нет, Зик, он не умрёт в этот день. Зик ему верит. Не может же младший брат недоговаривать ему? Верит и принимает окончательное решение. Не замечает, как Эрен нахмурился слегка, отворачиваясь и уходя, сказал, что ему правда пора бы вернуться. А во время их следующей встречи Зик не запоминает разговор, нить которого ускользает из клубка его головы. Разговор вспомнит потом. Одно только ощущение остаётся, что нельзя доверять Эрену. Не так сильно. Нужно будет проверить его. Но это будет в Путях, а сейчас у него… он даже боится признать, что рад тому, что у них время появилось, спокойное. Почти свободное. Многое всё ещё нельзя. У них осталось время, немного, но этого достаточно. (На самом деле его никогда не будет достаточно. Но это так, детали.) Зику приходится мириться с мыслью, что время вновь осыпается с его ладоней. Он поймал журавля, но всё ему мешало, совершенно всё. Не те обстоятельства, чтобы жаловаться, журавль этот в руке — лучшее, пожалуй, что с ним происходило за всю его жизнь. Но почему так больно от того, что совсем скоро журавлю этому станет плохо от предательства Зика? Зик мог назвать свою диверсию предательством, со стороны Марли точно. Со стороны Кольта, наверное, тоже. Зик предупреждает его. Отталкивает от себя. Осторожно. Оставляет его одного, с детьми. В голове две надежды — что атака островитян на Либерио окончится успешно и что Кольт выживет. Не мог же брат солгать, верно? После объявления войны пути назад не будет, Зика заберут на Парадиз и, если всё вскроется, Кольт его возненавидит. Зик знает это точно. Он предпочитал не поднимать такие темы, опасно было. Всё, абсолютно всё могло обернуться против него. Чтобы вести игру, нужно быть максимально приспособленным к окружающей среде. Чтобы исполнить своё предназначение, нужно выживать, вести борьбу. И только затем можно будет уйти. Для себя Зик решил, что Кольту предназначено жить дальше после того, как сам он умрёт. Раз уж взялся вершить судьбы, доведи дело до конца.

***

В Путях хочется кричать. Имир буквально лепит тело Эрена заново, но Зика волнует не это. Своими действиями он убил Кольта, хотя тот должен был выжить: Зик решил, что всё должно пройти так. Это значило, что Эрен солгал. Да, Кольт погиб не от их атаки на концлагерь. Ещё хуже: он погиб из-за Зика. И это — когда Зик обещал себе, что во что бы то ни стало защитит Кольта от смерти. Зику оставался только его план, но и его свершению Эрен наверняка хотел помешать. Ещё оставалась надежда на то, что этого Эрен попросту не увидел, а потому не предупредил, как было с их девчонкой на дирижабле. Там — наверное, так было. Это же его друзья. Времени было предостаточно, хотя там, в мире, не прошло даже секунды. Зику нечего делать. Прародительница восстанавливает тело своего ребёнка, а Зику остаётся лепить из песка правдоподобные цепи. Если Эрен… Он ведь точно предаёт его. Что пошло не так? Мир человеческих взаимоотношений был для Зика несколько отдалён. Точнее, он ничерта в них не смыслил. До Путей ему всё было понятно: воины — товарищи, при надобности прикроют; марлейские офицеры ему — начальники; остальные по большей части не представляли особого интереса. Были бабушка и дедушка, которые заботились о нём лучше родных родителей, и был приёмный отец Том Ксавье. Гриша стоял отдельным пунктом: Зик не понимал его и обвинял в своих бедах, если задумывался о таковых. И полагал, что другой сын Гриши будет согласен с Зиком. Но Эрен почему-то не был согласен. Может, он просто не видел, как Гриша манипулирует им? Скорее всего. Он ведь его единокровный брат. Зик пытается не думать о Кольте. Это ещё одно исключение, и здесь он себя совершенно не понимал. Не только от того, что поступал нерационально, когда дело касалось Кольта, но и потому что Кольт был ему нужен. Он чувствовал это, но не понимал, в чём заключается причина такого поведения. Что это за чувство такое, что от него было так хорошо и сейчас так плохо? Когда Эрен очнулся, Зик был в цепях. Пускай Эрен думает, что Зик также скован волей первого островного короля. Только тогда Зик сможет показать ему… — Ты думал, я исполню твой идиотский план? Ты правда думал, что я послушаю тебя лишь из-за того, что у нас общий отец? — Зик именно так и полагал. Не может же быть такого, что за поведением Эрена лежит что-то другое, верно? Но Зик не видит ничего, что подтвердило бы его мысли. Напротив, он ужаснулся, когда Эрен показал ему, что был таким всегда. Ребёнком своих родителей, а не безвольным инструментом мести всему миру. А Гриша обнимает его, сожалея о прошлом… Зик позволяет одной слезе скатиться, когда называет его папой. Другие дети так часто произносят это слово, но на его языке оно чувствуется чужеродным. — Ты думал, что я послушаю тебя после того как ты поступил со мной? Я даже не говорю о том, что ты убил Эрвина и почти весь состав разведкорпуса! Своим вопросом ты дал мне чёртову надежду на то, что воспоминания о будущем изменчивы! И я полагал, что ты поймёшь меня, когда я расскажу тебе всё. И Зик наконец имеет право вспомнить ту встречу, воспоминания о которой у него забрал Прародитель. Эрен начал с того, что образы будущего перед ним не видения, но воспоминания, что всегда исполнялись несмотря ни на что. Продолжил тем, что не видел там вопроса Зика, что расспросил Фалько о его брате. Закончил тем, что если чувства Зика искренни, то он поймёт Эрена и, возможно, у них получится что-то изменить. Потому что он плакал, вспоминая о Гуле Земли. Но Зик тогда только отпрянул, когда Эрен попросил обнять его. С холодной практичностью в мыслях отошёл, а Эрен с тех пор знал, что ничего не изменится, даже несмотря на то, что Зик вздрогнул, узнав, как умрёт Кольт. Зик словно вынырнул из воспоминаний о том дне, до сих пор запертых в омуте разума. Эрен глядел на него ненавидящим взглядом. — Ты совершенно не пытался понять, на основании чего люди строят отношения. Ты слепо верил, что я исполню твой план из-за того, что сам ты вырос такой слабый. Слабак, который не выбрался из тени отца. Я ненавижу тебя, брат. Прежде невозможная для Зика фраза складывается из отдельных звуков, что сами по себе ничего не значат. Разлагается на те же звуки, воспроизводимые в той же последовательности в поломанных мыслях. Я ненавижу тебя я ненавижу тебя я ненавижу тебя я ненавижу тебя — брат. Зик снова не даёт чувствам прорваться наружу. Внешне он только обеспокоен, что Эрен воспринимает по-своему. Слёз больше нет. Родители ругаются, если ты плачешь, поэтому за них ты никогда больше ни слезинки не уронишь. И за других тоже, они только помешают достижению цели. Не показывай им, что чувствуешь на самом деле, вырежи тихую улыбку на скульптуре своего лица. Он отдаёт приказ Имир, и богиня, словно раба безвольная, слушает потомка короля. Эрен вырывается и бросается остановить её — Зик знает, это бесполезно — а затем вновь понимает, что Эрен снова совершает что-то невозможное. На секунду его выбрасывает из Путей, и там, в реальном мире, он всё ещё держит голову Эрена рукой, едва ли секунда прошла здесь за время, проведённое в Путях. После этого Пути снова поглощают его. На этот раз, видимо, навсегда. Он смотрит на Эрена-ребёнка рядом с Прародительницей и понимает, что оставшуюся вечность здесь ему дано провести в коме собственных мыслей. Большую часть жизни он будто заново прожил. Времени предостаточно, чтобы обсосать косточку каждой секунды, обнажённой в его воспоминаниях после исчезновения всех печатей, сцеплявших дымку ушедших годов. Ты совершенно не хочешь сражаться, в тебе нет никакого стержня. Но ты не скажешь об этом родителям, так ты только разочаруешь их, и они станут ещё хуже относиться к тебе, ещё сильнее бить ножом своих слов и взглядов. Никому ты не расскажешь, как сильно хотел, чтобы тебя похвалили, что готов был сделать всё, что скажет мужчина в форме с мёртвыми серыми глазами, в которых мелькает пока незнакомый зелёный огонь. Только бы он тоже никому не сказал потом, особенно отцу. Отца ты боишься больше всего прочего. Всё детство ты проболел, но права отдохнуть у тебя не было. Только когда ты валился с ног, родители вспоминали, что ты остаёшься ребёнком. Ты любил эти вечера. Мама оставалась с тобой на ночь, читая одну и ту же книгу со сказками — она постоянно забывала, что читала её тебе уже много раз, что ты уже не такой маленький, как дети, которым подобные сказки читают. Но ты не напоминал ей об этом. Потому что на ночь мама поцелует тебя в лоб, пытаясь смахнуть температуру, и скажет, какой же ты у неё хороший мальчик. Так тебе говорят только тот мужчина в форме и господин Том Ксавье. Ты знаешь, что не должен доверять первому: понимаешь, что с тобой делает он нечто неправильное, он без повязки ходит, он марлеец. Ты всё равно доверяешь ему точно также, как доверился Тому, потому что Том назвал тебя способным, хотя этого ты не заслуживаешь — отстаёшь по всем дисциплинам. И всё равно — замечательный бросок! Тебе страшно, но едва ли ты можешь плакать. За слёзы на лице всегда бьют больнее, чем за слёзы в глазах, хотя иногда эта жидкость размазывается по лицу. Единственный урок, который отец смог в тебя вбить, а недолгая жизнь закрепила — если ты выслуживаешься или делаешь вид, что верностью служишь чему угодно, то ты — хороший. Потому что когда родители увидели, насколько ты на самом деле ничтожен, что не можешь даже наравне со всеми бежать, отстаёшь, они совсем перестали даже гулять с тобой. В тот день у тебя был заложен нос и першило в горле, а слёзы иногда сами выпускались из глаз без видимой на то причины; по крайней мере, до того, как отец увидел тебя и отвернулся. Руки едва держали тяжёлое ружьё. Ты старался изо всех сил, но единственное, что ты можешь — ловить и бросать бейсбольный мяч с одним мужчиной и целиком подчиняться другому. За своё небольшое счастье ты цепляешься даже после того, как безмолвно, с флёром безнадёжности в глазах, сдавал своих родителей людям в форме. Молодец, хоть в чём-то был полезен для своей страны. Так сказал тот мужчина, который пытает людей ни за что и выводит тебя из концлагеря на пару часов каждые три недели. Ты ведь хороший мальчик, Зик. Обратился к нему Том, поравнявшись с тобой и приобняв. Ты вновь цепляешься за соломинку его слов, когда Том говорит, что в теории сила Прародителя может сделать твою нацию бесплодной. Эта мысль становится высечена в твоём разуме на долгие годы, пока ты наконец не подходишь настолько близко к этой цели, насколько возможно. Когда в разуме Зика мечта спасти хотя бы элдийцев от участи жизни мешается с лицом Кольта, он воет в песок. А затем он принимается строить замки и разрушать их. Мысли отказываются идти дальше по своей воле, а он воли никогда не имел, чтобы толкать их дальше. Он всегда отмалчивался и уводил русло разговоров и действий в другую сторону. Даже с самим собой Зик не хотел быть честен. Он удивляется, когда Имир вновь принимается вылепливать тела титанов. Эрен помогал ей. Там, в реальном мире, кто-то всё ещё сражается, хотя это бесполезно и лучше бы уже сдаться. Это удивление куда больше того, что он испытал, видя, что Прародительница создаёт Женскую особь. Адаптирующегося титана. А после него — пернатого. Зик чувствует, что этот титан принадлежит Фалько. Немного отлегает от сердца вина перед Кольтом. Совсем чуть-чуть. Ещё серия вечностей, в которых он всё же переходит на эту тему. Скорее, конечно, мирится с тем, что мысли насчёт него так или иначе углубятся, а ещё одну вечность убегать он от них не сможет. Сложное чувство разрывается в груди и цветёт. Взгляд уцепляется за полевые цветы: маргаритки, бархатцы, одуванчики — они исчезают в тот же миг, но оставляют боль. Ты не знаешь, почему твоё сердце так поёт при виде юноши-кандидата. Грайс, кажется. Шестнадцать лет, он не мог быть выбран наследником силы титана в прошлый раз и ещё долго пробудет здесь. Впрочем, он отлично показывает себя. Его просто проверяли. Поэтому участие его в бесконечном цикле — вопрос времени. Он может сам излучать свет даже на войне. Ты с ним пересёкся абсолютно случайно, ещё когда велись бои и требовался твой навык метать камни точно в цель. А здесь канонады не слышно. Как будто вы вдали от всего, и он — простой человек, не будущий воин, а ты не умрёшь через пять лет. Он умеет плести венки, а ты смотришь на его лицо с настоящей улыбкой и не понимаешь, в чём он сумел найти радость. Он говорит тебе слова, а ты ему отвечаешь. Интуитивно, ты будто забыл все слова. Ты их понимаешь, но смысл теряется на выходе. Он запоминается тебе всем, чего нет в тебе. Сорным цветком он упрямо пробивается между плит на пустой глине, среди безжизненных камней. Он умеет смеяться, и ты хочешь засмеяться в ответ. Тебе не нравится, что ты чувствуешь, потому что всё это ново для тебя. Однако в то же время приятное тепло расходится где-то глубоко в ядре твоего сознания, и ты понимаешь, что не можешь противиться оному. В конце концов, ты едва ли обрёл свою волю с тех пор, как повзрослел. Внутри ты остаёшься испуганным ребёнком, который всё хочет, чтобы хоть кто-то назвал тебя хорошим человеком. На оккупированной территории возобновляются бои, и тебе вновь приходится уйти к войне. На этот раз от тебя требуется только твоя исключительная сила, которой в тебе место исключительно благодаря твоей крови. Пусть учёные продолжат теряться в догадках, а ты останешься тайным принцем давно уже умершей империи. В лаборатории под землёй они наслаждались звуком твоих криков, когда рвали тебя на части, чтобы узнать базовые способности. Однажды шутки ради твою спинномозговую жидкость подлили аспиранту-элдийцу, и он обратился в титана, когда ты снова начал кричать. Титан убил человека, который отрезал твою ногу, но не тронул тебя, а только сидел и послушно ждал, пока его схватят. Ты испугался своей силы, и далее послушно терпел всё, что с тобой сотворяли из научного интереса, потому что на самом деле никому не было дела до тебя и твоих истинных чувств. Но при этом ты запоминаешь его. Ты не знаешь, почему тело перестаёт тебя слушаться, когда вы снова встретились и он улыбнулся тебе, сказав, что восхищается тобой. Точно также не знаешь, почему не хочешь, чтобы он умер на этой войне, хотя всем остальным людям, незнакомым тебе, да и знакомым тоже, желаешь тихой, спокойной, сиюминутной смерти каждый раз, когда засыпаешь. Ты надеешься, что это, чем бы оно ни являлось, пройдёт, но чувство остаётся. Его зовут Кольт. Он любит, когда на полях распускаются одуванчики, наблюдать за жучками в траве. Вчера он принёс завёрнутого в чьи-то тряпки чёрного котёнка — по нему и видно, что добрая душа, наверняка подкармливал мышей крошками от обедов, а зимой воробьи садятся ему на ладони и клюют зерно. Он говорит, что нельзя было оставлять его там, он звал маму, а та не приходила. У тебя язык не поворачивается сказать, что скорее всего котёнок умрёт, однако тот не умирает, а продолжает жить. Становится любимцем при фронте. Офицеры, марлейцы, они смеются, когда кот играется с ними, они назвали его Теодором и перед тем, как отдать приказ, всегда чешут его за ухом на удачу. К Кольту они тоже относятся терпимее, чем к остальным элдийцам. Всё ещё строго, чтобы в этом не видели благосклонности. Когда ты был младше, это могло значить только одно, но ничего такого нет. Кольт напоминает им их детей, пусть офицеры не признают такого сравнения с дьявольским отродьем. Но ты знаешь, что дьявол не мог бы так чисто улыбаться, держа в руках пищащий свёрток, из которого выглядывают два больших жёлтых глаза. Дьявол — это ты. И титан в тебе от него. Примат, похожий на человека. На самом деле в систематике человек среди животных был поставлен давно, и ты прекрасно знаешь, что многое в людях осталось от зверей, пусть и мнят они себя великими и разумными. Однажды ты не выдерживаешь и, удостоверившись, что всё безопасно, поднимаешь его на руки. На его щеках стыдливый румянец ещё когда ты стоишь перед ним ранним утром, шепча на ухо горячные слова. Он всегда просыпается так рано, и ты не хочешь упускать свой шанс. Он держится за твою шею, немного дрожит — не знает. Но ему не страшно. А вот ты боишься. Боишься ему навредить. Вы вдвоём валитесь на свежую траву, и он смотрит в твои глаза. Тебя выдаёт дикий взгляд: ты тяжело дышишь и отстраняешься, пряча лицо в руках. Он разворачивает тебя и целует неумело. Наверное, это любовь, именно такая мысль мелькает в твоей голове. Потом ты вспоминаешь, как в юности сам лез к более взрослым парням, порой к мужчинам, чтобы они отодрали тебя в подворотне, а ты снова почувствовал бы себя нужным, когда слышал грязную похвалу. Конечно, Том стал более хорошим отцом, чем Гриша, и хотя бы иногда говорил тебе, что ты отлично справляешься со всем. Однако тебе хотелось больше, и ты получал, что надо, единственным известным тебе способом. Но с ним всё по-другому, он пытается быть осторожным с тобой. Ты уже привык к боли и унижению, а сейчас осознаёшь, что важен по-настоящему. Он целует тебя снова, и ты понимаешь, что потерян окончательно. За него ты просишь ещё тогда, чтобы быть уверенным в том, что он не умрёт. Ты не понимаешь, почему так хочешь, чтобы он остался жив. Хотя ещё ты знаешь, что ни в чём не можешь быть уверенным. Но у немой договоренности всё равно появляется ещё один пункт. Марлейские офицеры знают, что ты всегда к их услугам, и это знание молчанием разливается между вами. Иначе какой удар будет по репутации войска державы… Звероподобный титан чаще прочих оказывался бесполезным из-за отсутствия универсальной формы, единой способности, потому и закрыли глаза, когда ты унаследовал его. А теперь, когда скрытая в тебе сила проявила себя, вынуждены мириться. Впрочем, на тебе теперь любая рана заживёт. Ты уже много раз отращивал себе конечности и соединял внутренности после времяпровождения с Леви, пусть это будет очень, очень нескоро. А вот на душе рубец остался. Зик хватается за сердце, сжимая грудь. Тесно. Сказалась привычка дышать, по крайней мере, так он полагает. Сколько времени прошло там, в настоящем мире? Какой процент человечества уже погиб, растоптанный ногами колоссов? В Путях смерти нет. Прародительница созидает тела прежних титанов вдобавок к его собственному. На миг он цепляется за знакомый бараний облик и отводит глаза. Среди них нет Атакующих и Прародителей — первые не подчиняются, вторые подчиняют. Воля прочих — в её руках. Неужели кто-то там борется? Впрочем… да, там есть люди. Отголоски реальности достигают его. Видимо, эти кто-то подобрались ближе к нему. Зику всё равно, наверное. Ему здесь провести ещё вечность, пока Эрен наконец не убьёт его, исполнив свою волю. Потому он снова начинает строить замки. А потом сюда попадает друг Эрена. Зик не интересовался ими особо, просто слушал, что ему о них Эрен говорил. Конечно же, Зик не хочет рассказать ему всего. Он будто только что вернулся из бездны старых воспоминаний. Он просто хочет дать понять, что не станет им помогать. Он просто хочет покоя. Зик хочет умереть, потому что на самом деле сдался уже давным-давно. Лёгкая смерть, стерилизация для всех элдийцев, не наступила, а это была единственная цель, к которой он сколько-нибудь стремился. — Откуда… он здесь? Внезапно раздаётся его голос, когда друг Эрена говорит о каких-то незначительных мелочах, держа в руках… потрёпанный бейсбольный мяч. Зик сказал бы, что выхватил его из чужих рук, но нет, он лишь берёт, в неверии уставившись на ощущение в ладони. Просто ловить и бросать. С этого началось его знакомство с Томом Ксавье. А потом он так же бросал его Кольту. Об стенку его кидать действительно не так интересно. Зик чувствует за спиной остатки других людей. И он знает, что сейчас, вот сейчас, поможет тем, кто сражался там. У оставшихся в живых всё ещё остаются такие мелкие радости. Зик в полной мере осознаёт, что, наверное, это была любовь. Зик наконец может сказать отцу — и Тому, и Грише, которого он наконец понял, — необходимые слова. С сердца ещё один небольшой груз упал. А затем видит того. Его. Он молча преклоняет перед ним колено и уходит вместе с остальными. Значит, он тоже был элдийцем. Зика чуть не сбила с ног тревога, друг Эрена это наверняка заметил, но виду не подал, и, верно, не понял. Затем и его отпускают Пути. Но ещё Зик знает, что должен хоть что-то сказать напоследок тому, кому не суждено восстать. Кольт умер человеком без какой-либо силы титана. Зик знает, что сам виноват в этом, как и во всём остальном. Он всегда во всём виноват. — Пожалуйста… прости меня, если сможешь, — слова уходят в пустоту, потому что некому услышать их, как некому ответить. Он хочет, чтобы хоть кто-то простил его напоследок. Перед тем, как остановить Гул Земли и наконец-таки умереть, Зик видит фигуру Эрена. Брат смотрит на него практически забитым взглядом, но ничего не говорит. Наверное, он не хотел говорить, что совсем ненавидит Зика. Возможно, даже немного любит и его тоже. Солнце практически обжигает его глаза. Однако Зик продолжает обречённо смотреть. Прежде он словно не видел, как красиво всё-таки свет разносится по земле. Он зовёт Леви, чтобы тот убил его, как и хотел ещё в лагере. Ещё с той битвы. Рядом он чувствует Кольта. Если это так судьба оказалась благосклонна к нему, то он более чем рад принять её единственный подарок. Хотелось, правда, большего. Но свет маяка терялся в окружающей буре, мотылёк едва мог взмахнуть крыльями, а время никому не уступит дорогу. Потому что он своими руками развеял его прах.