the white tigers

      Сынмин вымыт и аккуратно одет в одежду Чанбина. Просто чёрная футболка и серые спортивные штаны — ничего вычурного.       Ему определённо пришлось затянуть шнурок на талии туже, чем предполагалось, и футболка, без сомнения, выглядела совсем иначе на Чанбине — это было понятно по тому, как тот следил за ним взглядом с того момента, как он вышел из комнаты. — Ты здесь живёшь? — тихо спросил Сынмин у Чанбина, приподняв брови. — В основном, — ответил Чанбин, облокотившись на кухонную стойку. — У нас здесь много дел, так что проще оставаться тут.       Сынмин заметил, что в квартире только одна спальня и всего одна кровать, пусть даже и большая. — Тебе нравится? — спросил Чанбин, будто его ответ имел значение. Сынмин посмотрел на него с недоумением. — Не особо, — честно признался он, удивившись тому, насколько обиженно зазвучал Чанбин, приложив руку к сердцу — или, по крайней мере, к груди. — Вот это жестоко, — драматично вздохнул Чанбин. — Здесь не особо удобно или практично, — начал оправдываться Сынмин, с неловкой гримасой на лице. — Мне и простого достаточно. — Я видел твой убогий диван, — в комнату вошёл Джисон, его волосы мягко спадали на лицо, всё ещё взъерошенные после того, как он их тянул. — У тебя нет вкуса. — У меня есть вкус, — огрызнулся Сынмин, снова раздражённый. Он провёл рукой по ещё влажным волосам и нахмурился, глядя на Джисона. — И не все купаются в деньгах. Мой диван удобный и уже подстроился под мою форму. Я уже выбрал следующий, который куплю, как только смогу себе позволить. — Почему ты просто не позволишь нам купить его тебе? — спросил Джисон, ошарашив его. — Почему ты ничего не сказал раньше? Из-за этого ты ездишь на такой уродливой машине? Уф.       Джисон смеётся, но смех застревает в горле, когда он видит ярость на лице Сынмина. — Подожди, что я опять не так сказал? — Чанбин тяжело вздыхает и кладёт руку на плечо Джисона, его лицо выражает понимание.       Сынмин сжимает губы и поворачивается, прежде чем скажет что-то, о чём пожалеет. Он выходит из комнаты, решив пересечься с Чаном, лишь бы уйти подальше.       Это было верным решением, потому что дверь открывается и в дом врывается шум четвёрки остальных.       Первым заходит Минхо, неся переноску для кота и с разгневанным выражением лица. — Ты солгал мне, — говорит он первым делом, наполняя Сынмина тревогой и недоумением. — Ты сказал, это кот друга.

Сынмин берёт переноску и кусает губу.

— Прости, — тихо произносит он, вытаскивая Дайджин из переноски.       Она впивается когтями в его руки, пока он не устраивает её у себя на руках, после чего она издаёт крайне недовольное мяуканье. — Я тогда не знал, оставлю ли её себе. — Выражение Минхо смягчается, и он тянет руку, чтобы погладить кошку.       Она позволяет это на мгновение, прежде чем начинает извиваться. Сынмин бережно опускает её на пол. — Ты не против, да? — спрашивает Сынмин у Чана, который внимательно за ними наблюдает. — Я скоро что-нибудь придумаю, просто… — Всё нормально. Думаю, я бы рисковал жизнью, если бы... — Чан не успевает договорить, его перебивает крик, и Сынмин едва успевает повернуться, как в него влетает Феликс.       К счастью, Феликс лёгкий, как пушинка: он запрыгивает на Сынмина, обвивает его ногами за талию, полностью его охватывая. — Я так волновался! — выдыхает Феликс, глаза у него блестят. Похоже, он тоже долго плакал — сердце Сынмина сжимается от этого вида. Феликс наклоняется и целует его отчаянно.       Сынмин вздыхает в поцелуе, крепче сжимая бёдра Феликса. Когда они отстраняются, рядом уже стоит Хёнджин, и его глаза полны слёз, как будто он тоже был на грани. — Эй, — неожиданно даже для себя говорит Сынмин, протягивая руку к Хёнджину. — Всё в порядке. Я силён. Я для этого и создан…       Он довольно выдыхает, когда Хёнджин перебивает его, целуя. Феликс спрыгивает, давая им пространство.       Когда поцелуй заканчивается, Сынмин замечает Чонина в дверях. Чан говорит что-то Минхо, раздаётся поцелуй, вздох облегчения — и Сынмин должен бы наблюдать за их взаимодействиями, которых он ещё не видел, но взгляд Чонина не отрывается от него. — Он долго разогревается, — говорит Хёнджин, прячась в шее Сынмина. — Смущается от всей этой ласки. Думаю, в детстве у него её почти не было.       Сынмин глухо мурлычет, но любые слова тут же застревают в горле, принося с собой горечь. — Ну что, ребята, — говорит Феликс, переплетая с Сынмином пальцы. Он мягко кивает в сторону Чонина. — Нам нужно всё это обсудить, правда?       Во всей этой суматохе Сынмин почти забыл, что за всем этим стоял Феликс. Что это дело рук его матери.       Когда они рассаживаются, Феликс устраивается у Сынмина на коленях, после столь же эмоциональной встречи с Чанбином, за которой Сынмин наблюдал с натянутой улыбкой.       Даже Чонин прижался к старшему, уткнувшись в него, пока тот не обнял его и не поцеловал в лоб. Это было неожиданно — и в груди кольнуло от какой-то тоски.       Чанбин рассказывает им свою версию событий, и Сынмин дополняет пробелы, по ходу выстраивая историю.       Хёнджин сидящий на полу между ног Сынмина, обвивает руками ногу Феликса — возможно, в утешение, ведь разговор заходит о его матери. — Хён, — обращается Феликс к Чану, когда рассказ завершён. — Думаю, пора рассказать всё, особенно Сынмину. С самого начала. — Ты уверен? — мягко спрашивает Чан, внимательно всматриваясь в Феликса. Тот кивает. — Думаю, он это заслужил. Не так ли? — отвечает Феликс, и Чан шумно выдыхает. — Конечно, — говорит он и поворачивается к Сынмину. — Ты слышал о Белых Тиграх? — Ли Чжиён, — сразу отвечает Сынмин, заранее подготовленный к подобным разговорам. — У неё было много территорий. Она одна из главных покровителей Шина. Вражда между Белыми Тиграми и Бродягами была его главным шансом попасть к ним. Он знал, что те не упустят возможности ударить по врагу. — Она — наша главная угроза. Но есть причина, почему она отступила. Мы выкрали её драгоценный алмаз из-под носа, — Чан усмехается. Все и так понимают, что речь о Феликсе. Феликс слегка улыбается, хоть и выглядит неуверенно. — Украли — не совсем точное слово, — закатывает глаза Феликс. — Хотя она именно так и думает. Она держала меня в Австралии, чтобы изолировать от мира, который сама построила здесь. Я жил с отцом — он был почти таким же нарциссом, политик. Так я и встретил Чана.

Сынмин моргает, переводя взгляд с одного на другого.

      Чан — австралиец? Он вспоминает слухи об его зарубежных корнях, о том, как никто не мог выяснить, откуда он.       Внезапно всё встаёт на свои места. Он говорил по-корейски без акцента, в отличие от Феликса, у которого при волнении вырывался английский, такой быстрый и эмоциональный, что Сынмин, хоть и знал английский на среднем уровне, едва мог уследить. — Мой отец был лоялен Белым Тиграм ещё до моего рождения, — говорит Чан с равнодушием, будто рассказывает не самую личную историю. — Ли Чжиён отправила его в Австралию с моей матерью — присматривать за сыном и бывшим мужем. Чтобы тот не сбежал с её «драгоценностью». Мне нельзя было приближаться к Феликсу, но я знал, кто он. Этого оказалось достаточно, чтобы нас с матерью вернули в Корею в качестве заложников, когда мне было девять. — Заложников? — шепчет Сынмин. — Зачем ей был нужен ребёнок? — По разному. Мелкие поручения, перевозка, наркота, — пожимает плечами Чан. — Если я косячил — угрожала убить мать. Детей охрана не замечает. У неё была куча таких детей — как страховой депозит. Чанбин и Джисон — те же.       Сынмин вспоминает, с чего начали Стрейи. Казалось безумным, что их основали дети. Но если они варились в этом с малолетства — неудивительно. Ведь он сам тоже многое умел тогда. — Я сам сбежал. Чан не похищал меня. Я приехал в Корею в поисках матери, наивно думая, что она лучше отца. Но она меня даже не узнала. И едва не убила. Я так разозлился, что не сказал ей, кто я. Так мы с Хёнджином и сбежали. Едва могли о себе позаботиться. Но я знал одно — я слышал о Бродягах. Тогда им было лет пять. Я подумал, может, можно использовать их ненависть к ней во благо. — Я хотел убить его, — вставляет Джисон с каким-то странным удовлетворением. — И убил бы, если бы Чан его не узнал. — Он не забыл меня, спустя все эти годы, — улыбается Феликс, в его взгляде — отчаянная, навязчивая любовь. Сынмин узнаёт в ней себя.

Любовь Феликса искажена, искривлена, но теперь ему становится ясно — почему.

— Мы использовали слухи о пропаже Феликса против неё. Она даже не заметила, что её сын исчез, но по подполью пошли разговоры. Она начала терять контроль — и мы воспользовались шансом, — улыбается Чан. — Мы отняли у неё всё, что могли. Всё это время мы прятали Феликса. Ждали подходящего момента. — Почему сейчас? — спрашивает Сынмин. Им вовсе не нужно было раскрывать личность Феликса на той встрече. Они подвергли опасности всех — особенно его. Похоже, слухи всё же дошли до Ли Чжиён. — Потому что теперь у неё есть кое-что, что нужно нам, — мрачно отвечает Чан. — Информация. — Информация? О чём? — спрашивает Сынмин, озадаченно.

Он перебирает в голове все возможные ответы, но к тому, что услышит, не был готов.

— Обо мне, — отвечает Чонин, сжатыми губами и бурей в глазах. Он смотрит прямо на Сынмина. — Они ищут информацию обо мне.