everything goes dark

      Сынмин разлепляет глаза, и чья-то рука сжимает его ладонь — липкую от пота и слёз. Он пытается опустить взгляд, чтобы увидеть, но тело сковывает боль, чувства перегружаются. — Хён! Что-то не так! — раздаётся взволнованный голос.       Боль слишком сильная, скручивает и выворачивает, как нож, и он так измотан, что тело кажется налитым свинцом.

Во второй раз, когда он просыпается, он один.

      Он пытается сесть, и от усилия его прошибает пот. — Блять, — выдыхает Сынмин, вжимая ладони в глаза. За закрытыми веками вспыхивают воспоминания – о том, как всё пошло не так.       Где-то в коридоре слышится шум – шаги. Он мгновенно узнаёт комнату. Феликс.       Сынмин снова ложится и закрывает глаза, пугаясь самой мысли встретиться с ними лицом к лицу. — Сынмин? — это Феликс, он шепчет. Сынмин слышит, как тот скользит по комнате и берёт его за руку. — Джисон зашил тебя как смог, но мы уже позвали человека, он нормально тебя подлатает, ладно? Принесут лекарства.       Рука Сынмина дёргается. Ему не нужны лекарства.

Он не хочет сорваться снова.

      Но он ещё больше боится встретиться с Феликсом, и его мягкий, тёплый голос быстро убаюкивает его обратно в сон.       Когда Сынмин просыпается в следующий раз, он понимает, что ему что-то дали. Кожа натянутая, зудит, но боль почти исчезла. Он чувствует себя онемевшим по краям и резко садится, руки дрожат, он шипит от движения. — Проснулся? — говорит голос, и Сынмин резко поворачивает голову.       Ким, или как там его. Тот, кто приютил их, когда они были в бегах. — Ты что здесь делаешь? — раздражённо спрашивает Сынмин. — Помогаю тебе, — коротко отвечает тот. — Хотя я не понимаю, почему тебя просто не оставили сдохнуть. Обычно с крысами так и делают.

Сынмин вздрагивает всем телом.

— Я не крыса, — резко говорит он, но ведь… он же да? Челюсть сжимается. — Угу, — тот приподнимает брови. — Ну, наслаждайся покоем, пока можешь. Врачебная тайна у нас не работает. — Ты не уходишь? — спустя паузу спрашивает Сынмин, и тот усмехается. — Нет. Я здесь, чтобы следить за тобой, — говорит он. — Помочь тебе прийти в себя. И убедиться, что ты не сбежишь.       Лекарство так мутит голову, что он даже не может сопротивляться сну, который снова тянет его в тёплую темноту.       Когда он просыпается снова, уже глубокая ночь. Тот всё ещё здесь, кем бы он ни был. В Сынмине закипает холодная решимость.       Сознание всё ещё затуманено — лекарство сильное. Он пошатывается, когда встаёт, по шее стекает пот.       Незваный гость задремал — Сынмин не теряет времени и обвивает руку вокруг его шеи.       Это ошибка — боль простреливает тело от напряжения, темнота подступает к краям зрения, и противник оказывается куда сильнее, это ясно сразу.       Но удача на стороне Сынмина — фактор неожиданности перевешивает чашу весов.       Ещё минута тяжёлой борьбы — и Сынмин его укладывает. Мысли спутаны, вязкие, но он знает — он на пределе.

Ему нужно понять, что происходит.

      Он отступает назад и вздрагивает в темноте. Напротив, в зеркале Феликса в полный рост, он видит себя. Лицо скрыто тенью, но полоска лунного света высвечивает то, что он так старался скрыть.       Бледная, влажная грудь тяжело поднимается и опускается. Ошибиться невозможно — клеймо на груди. И то, что оно значит. Они это видели. Они знают.       На животе — пропитанная кровью повязка. Он ощущает приглушённые отголоски боли сквозь действие лекарства.       Он подходит к комоду, и внутри всё сжимается, когда он видит ряд новых рубашек — точно не Феликса.       Он надевает одну — и, конечно же, она идеально подходит.       Он выходит из комнаты, тяжело дыша. По краям зрение начинает сереть.       Он слышит приглушённые голоса внизу и идёт на звук.       И замирает на месте от одного голоса, от которого сводит зубы. — Я сказал тебе оставить это!       Голос, который Сынмин был уверен, что больше никогда не услышит.       Сынмин качается, словно призраки прошлого наконец настигли его. Заполнили его до краёв, пока в голове не осталось ничего.       Уверенный, что это очередной трюк его больного сознания, он пытается отвернуться — но звучит ответ. — Как я должен был знать, если ты мне ничего не говоришь, хён! — голос Чонина.       И на этот зов Сынмин не может не откликнуться. Ноги сами несут его дальше по коридору, он держится за стену.       Лестница кажется непосильной. Он замирает на мгновение, слушая, как голоса становятся тише. Уже не кричат. — У меня нет воспоминаний, хён. Ты мне ничего не сказал. Откуда мне было знать… что… — голос сбивается. — Что его нужно было прогнать? Я не… я не могу…

Сердце Сынмина колотится. Они говорят о нём.

— Каким он был? — отвечает голос, и Сынмин качает головой, устав от этих иллюзий. — Казался идеальным? Всем, о чём ты мечтал?       Сынмин начинает спускаться, губы дрожат. — Это не то, что я... — Скажи мне всё, хён. Мы уже в этом дерьме. Я имею право знать. — Хочешь знать? Ладно.       Сердце Сынмина колотится. Он цепляется за перила, хромая. Он чувствует, как кровь просачивается сквозь повязку. — Нас троих воспитал один человек. Чтобы мы стали убийцами. Назови как хочешь. Он был твоим лучшим другом. Думаю, под конец — больше чем другом, — пауза, резкий вдох Чонина. — Когда я сбежал, я поклялся вернуться за вами. И вернулся. Я сказал тебе дату, время, план. Но в тот день ты пришёл без него. — Почему? — голос Чонина ломается. — Я бы не… я не мог… — Ты мне ничего не сказал. Я всё подготовил. Мы встретились в тренировочном здании. Там никого не было. Я устроил всё так, будто начался пожар. Как будто двое детей погибли внутри. Таков был план. Ты сам выжег это клеймо, огнём — настолько ты хотел выбраться. Но когда мы уходили, раздался крик. Ты побледнел. Ты был уверен, что это Сынмин. — Это был он?       Сынмин спускается последние ступени, выжатый, опустошённый. — Нет. Это был Яма. Наш отец. Я не смог тебя остановить, когда ты побежал обратно в горящее здание. Но я поймал тебя, когда он выбросил тебя наружу — без сознания, в крови. Он сказал: «Я и так позволял тебе жить достаточно хорошо, сын. А теперь ты пришёл забрать ещё одного моего ребёнка?»       Сынмин видит силуэт Чонгука. Того, кого считал мёртвым. Хёна. Того, кто когда-то защищал его. Предательство режет глубже. — Я хотел вытащить вас обоих, — он сидит спиной к Сынмину, и когда опускает голову, лица уже не видно. — Он сказал: «Выбирай сейчас. Я отпущу вас двоих и никогда не буду искать. Но ты оставишь Сынмина со мной. И больше никогда не вернёшься за ним». — Он просто… отпустил нас?

Сынмин не видит Чонина — и хорошо.

      Он понимает ответ ещё до того, как тот прозвучит. — Отпустил? Нет. Ты всё ещё не понимаешь? — голос Чонгука злой. — Мы никогда не выберемся из его паутины. Он заставил меня выбирать. И если бы я выбрал тебя — я бы обрёк Сынмина. Радуйся, что ты ничего не помнишь. Знание — проклятие. Иначе тебе пришлось бы жить с тем, что ты с ним сделал. Я не виню его, что он тебя нашёл. Ты этого заслуживаешь. Как и я.       Ноги Сынмина подкашиваются. Он пятится к лестнице, когда его мир рушится.

Значит, это правда.

Ни объяснений, ни оправданий. Ничего.

Чонин оставил его.

      Сынмин сжимает зубы и поднимается обратно по лестнице.

Ему ещё нужно кое-что сделать.