Глава 11 — Ночной визит.

— Вот видишь, всё будет в порядке. Я уверен — они быстро решат эту проблему, — говорит Марк с лёгкой улыбкой, но в голосе всё равно ощущается настороженность. Его рука уверенно сжимает мою, пока мы медленно идём по узкой, вымощенной брусчаткой улочке в сторону небольшой кофейни, расположенной аккурат рядом с полицейским участком. Холодный утренний воздух приятно щекочет кожу, но внутри никакого облегчения. Вчерашняя ночь выдалась беспокойной, и даже присутствие Марка не помогло полностью унять то нервное жужжание мыслей, которое, казалось, не собиралось стихать. Слишком много событий навалилось сразу: финальная часть учёбы, подготовка к экзаменам, практика, отношения, которые только начинают формироваться, требуя внимания и включённости, и вот ещё он — сталкер, наблюдающий из темноты, как оказалось, непосредственно. Белла: «Стоял за углом и ждал, пока он выйдет из моего подъезда? Тебе самому не стыдно?» Скрытый номер: «Мне есть чем заняться, кукла. Для это существуют камеры.» Белла: «У меня в квартире?» Скрытый номер: «Могут появиться и там.» Ночью я долго смотрела на экран, словно надеясь, что слова исчезнут сами собой, что я просто не так поняла подтекст. Но нет, он не просто наблюдает, он имеет удаленный доступ. Вероятно, взломанные городские камеры. Как и откуда понятия не имею. Подключение к общей системе, возможность отслеживать в режиме реального времени каждый шаг… мысль вызывает отвращение. Полицейский участок в утренние часы напоминал рой пчёл: из кабинетов выходят и входят офицеры в форме, в коридорах слышны отрывочные переговоры по рации, где-то монотонно гудит автомат с кофе. Атмосфера деловая, напряжённая и достаточно насыщенная, каждый занят своим участком работы. Мы с Марком сидели в приёмной, ожидая, когда вызовут на оформление заявления. Когда нас пригласили пройти в отдельный кабинет, я выложила всё: с хронологией и сопутствующими деталями, первая ночь, сообщения, намёки, повреждённая машина и признание. Офицеры слушали внимательно, кивали и записывали. Один из них поднял брови, увидев последние сообщения про доступ к камерам. — Это уже серьёзно, — сказал он. — Мы бы хотели провести техническую проверку вашего телефона. Возможно, он уже заражён программой удалённого слежения. Я сразу согласилась, но с оговоркой сделать это немного позже. Я не была готова отдать им устройство прямо сейчас, слишком много информации, личных фотографий, материалов по учёбе и практическим записям. Нужно было хотя бы подготовиться — ненужное очистить, сохранить необходимое и только после этого сдать телефон Мы договорились, что я вернусь вечером. Дома, в ящике с зарядками и переходниками, завалялся старый телефон, пусть и отличалась модель ниже на пару цифр от нынешнего, но вполне рабочий, его с головой хватит на несколько дней, чтобы не сидеть как на иголках. Чистый, сброшенный до заводских настроек, он станет временной альтернативой, пока основной будут проверять, и не хочу даже думать, что там могут найти. — Хочется в это верить, — тихо проговариваю я, глядя в окно кофейни, где за стеклом неспешно движется город. — Марк, всё это начинает действовать не только на нервы — теперь уже и несёт прямой физический ущерб. Я не хочу брать на себя ответственность за порчу твоей машины… — делаю короткую паузу, неуверенно подбирая слова. — Мне жаль, что это произошло. Если бы не… — Белла, — перебивает он, не давая договорить, — даже не думай. Никогда не извиняйся за это и уж тем более не вини себя. Это не ты. Это он. Больной на голову ублюдок, которому однажды точно сломают жизнь, — он откидывается на спинку диванчика, притягивая меня ближе, и я позволяю себе устроиться под его рукой, уткнувшись щекой в его грудь. Терпкий аромат кофе, тёплая ткань его куртки, тяжесть его ладони на моём плече, это всё даёт немного передохнуть. Кладу ладонь ему на колено, немного сжимая, пока он рядом я чувствую себя чуть спокойнее, чуть более защищённой. Неприятный осадок, безусловно, остаётся, но у меня есть опора, чёткий план, и главное человек, который не сбежал, когда стало страшно. Всё будет хорошо.

***

Раздражение — эмоция, которую Саймон начинал испытывать всё чаще, и если раньше это состояние вспыхивало лишь по конкретному поводу, резким всплеском гнева или непринятием чужой глупости, то теперь оно плавно просачивалось днём и особенно сильно заявляло о себе по ночам. Собственные мысли начинали действовать на нервы и каждое прокручивание в голове одной и той же сцены, одной и той же линии развития событий стирало хвалёное спокойствие мужчины в щепки. Что, в свою очередь, только сильнее раздражало. Замкнутый круг. Стоило только городу погрузиться в темноту, как всё вспыхивало вновь, с новой силой и он упорно отказывался признать причину. Да нет же. Девка не могла вызывать в нём эмоций, это блядь просто абсурд. Она вызывала желание, исключительно плотское и грязное желание. Желание взять, испачкать, сломать иллюзию розового мира и утопить в серой реальности. Только в этом. В этом была её власть над ним. Он видел, как взаимодействие между ней и этим... между другим мужчиной, начало постепенно выстраиваться. Как-то слишком мягко, с этим их бесконечным романтическим трепом, в котором, на удивление, не было даже намёка на грубость. Он видел прикосновения, видел, как она кивала, как смеялась, как прижималась, видел, как целовала. Ровно в этот момент внутри всё оборвалось. Этого не должно было происходить. Тот чистый образ, который он для себя выстроил, — невинный и неприкасаемый, — рушился в реальном времени, и рушил всё то, что он в голове уже давно разложил по полочкам. Марк. Марк Гленн. Пацан с ровной улыбкой и провинциальной внешностью. Появился из ниоткуда, случайный щенок, и резко оказался в центре внимания. Он не должен был входить в расклад, да что уж там — его вообще не должно было быть в этом уравнении. Но теперь он есть и портит чистую мишень своими корявыми пальцами, стреляя и попадая только в молоко. Саймону категорически не нравится, он не из тех, кто готов смотреть, как кто-то марает то, на что сам положил взгляд. Но смотрит, смешно же, правда. Фантом уже выдал досье стоило только понять, что встречи стали регулярными. Самый обычный законопослушный парень без криминального бэкграунда, драк и нарушений. Вырос в хорошем районе, в полной семьёй, работает в стабильной компании, зарабатывает честно. Такой, какими и становятся «правильные мужчины» по версии обществ — дом, собака, отложения на счету и поездки к родителям на выходных. Такие сразу как женятся, покупают себе универсал после седана, чтобы было комфортно. Ну что за сладость? И сейчас он развлекает его куклу, его мягкую и послушную девочку. Полная противоположность ему во всех возможных аспектах. Милая встретила милого. Хотелось бы сплюнуть на пол, но вместо этого Саймон достаёт пустой магазин и раздраженно отбрасывает его на металлический стол с грохотом. Перезарядка дело нехитрое, особенно когда руки помнят всё до автоматизма. Только вот запасных магазинов с собой не брал — сегодня только один, ручная работа и пачка рассыпных патронов M856 трассирующих. Летят красиво, как в кино, особенно в ночи и метко попадают в цель. Чёртова эстетика. Но в настоящем бою, где цель не ослепить, а убить, ничто не заменит M855A1. Высокоточные, с идеальным балансом между бронепробитием и поражающим эффектом. Один выстрел и даже на дистанции каска не спасёт. В лучшем случае ты оглушён и валяешься, обливаясь кровью, в худшем же труп с дырой в черепе. Он привычно уверенными движениями вставляет патроны в магазин используя механический быстрозарядник. На лице появляется перекошенная ухмылка когда в памяти всплывают образы стертых до крови пальцев курсантов. В те времена пружины в натовских магазинах казались проклятием. Настолько жесткие, требующие силы и терпения, и это воспоминание, пожалуй, единственное, что его сейчас по-настоящему развлекает. Внутри уже несколько дней как кипит. Он хочет его убить, просто убить, без сцен уличных драк и долгих разговоров о причинно-следственных связях. Пришить пацана на месте за то, что посмел прикоснуться к тому, что ему не принадлежит и никогда не будет. Нельзя прикасаться, целовать, а трахать уж тем более. Нельзя даже смотреть. Всё, к чему это идёт, вызывает во нём зуд, как от плохо зажившей, загнивающей раны. Он сделал предупреждение. Не всерьёз, конечно, а скорее как крошечную шалость — в его понимании. Маленькая диверсия, и он даже улыбнулся, когда один из наркоманов, найденных Стивеном, сделал всё как надо, жаль, конечно, что этот мудак не додумался нассать в бак для полной картины. Вот это был бы действительно широкий жест. Раздражает то, что Марк не впал в панику и истерику, повёл себя правильно, прямо как «настоящий мужчина». Но даже так эффект достигнут, потому что она написала. Изабелла написала первой, пусть и резко, в надежде прямо уличить его, а он и не стал опираться, но ведь смысл его послания она поняла. Она участвует в их маленькой игре: он провоцирует — она отвечает, да не просто отвечает, а вступает в диалог, задаёт вопросы, хочет знать больше чем ей нужно знать в моменте. «Отвечай», — написала она настолько дерзко, что ему даже понравилось. Саймон усмехается в полумраке. Да, детка. Он ответит. Он всегда отвечает, когда спрашивают так. Марк, мать его, Гленн. Приторно-ласковый, прилизанный ублюдок, который трётся рядом с ней уже достаточно долго, чтобы начать раздражать на уровне физиологии. И если он, сука, не поймёт очевидного намёка, если не уловит предупредительного выстрела в воздух — долгой и счастливой жизни у него не будет никогда. Дело даже не в том, что Саймон хочет причинить ему боль, нет. Он не играет с мужчинами, уж точно не так, игры — только для неё. Райли без особого напряжения представляет, как тот окажется в каком-нибудь отдалённом лесу, лицом в грязь, с простреленными коленями. Не убит — пока нет, нет смысла в быстрой смерти. Пусть почувствует, ощутит бессилие, а потом сдохнет в луже собственной мочи и крови. Но лучше если всё произойдёт проще: если Изабелла сама увидит, как её милый мальчик сдувается. Потому что страшно, потому что не может вывозить то, что происходит рядом с ней. Либо потому, что она не имеет для него никакой важности, если ему поступит более интересное предложение. Такой себе жестокий урок для неё. В тире гулко отдаёт отдача, мишени двигаются с характерным, механическим звуком, скользя по направляющим. Приклад уверенно впивается в плечо, емка ложится в руки как продолжение тела. Он стреляет одиночными: первая мишень — голова, вторая в районе трахеи, третья — ещё одна чёрная точка, пробитая почти по центру. Всё летит туда, куда должно. Боевого опыта у него достаточно, чтобы рука не дрожала даже в адреналиновом запале, а уж сейчас, когда он сосредоточен и злится — тем более — он не промахивается. Гильзы звенят, отлетая вправо, ложатся на пол, как ракушки на берегу. Запах пороха щекочет ноздри, настолько родной, как запах кожаной кобуры, как металлический скрип затвора, как вкус крови на губах. Наушники приглушают звук выстрелов, но не глушат мысли. Мысли проникают внутрь, расползаются заполняя его пространство. Сегодня с утра куколка действительно пошла в полицию и оформила заявление, связала дела указывая на их логическую цепочку. Даже сдала телефон и завела новый номер. Молодец. Он бы даже похлопал. Не плакалась, не кидала в него пустыми угрозами и предупреждениями в духе «если не отстанешь то я», а взяла и сделала. И если бы её преследовал кто-то другой, какой-нибудь затюканный псих с двумя аккаунтами и дешёвым VPN, это бы сработало. Действительно бы сработало, но не в этом случае, не против него. Против него это смешно и по-детски наивно. Однако Саймон уважает сам факт борьбы, она не сдаётся. Значит ещё интереснее посмотреть, что будет, когда он подойдёт ближе, когда Изабелла наконец его увидит как человека, что стоит прямо перед ней. Что же будет тогда? Замрёт? Оцепенеет, как оленёнок, пойманный на дороге в свете фар дальнобойщика, глаза — круглые, влажные, а дыхание рваное и судорожное? Или будет бить, царапаться, плевать в лицо, пытаться сбежать, сшибая всё на своём пути? А может, прошепчет: «пожалуйста, не надо», зная, что это не остановит, но всё равно скажет? Это будет красиво. Дальние мишени в фазе активного движения. Мужчина поднимает ствол, чуть повыше, отрабатывая поправку на дистанцию, в действительности нужно учитывать физику баллистики: ветер, траекторию полета пули, скорость объекта. Всё должно сходиться, чтобы пуля не просвистела мимо уха, чиркнув по каске, или не улетела в бетонную стену за спиной, а вошла точно в плоть. Двадцать девятый патрон, тридцатый и магазин пуст. Саймону не нужно нажимать на спусковой крючок, проверять пальцем или считать в голове: мышечная память, натренированная годами знает, когда перезарядка. Умение ощущать вес магазина, различать степень наполненности, понимать на уровне инстинкта, сколько у тебя осталось до следующей критической точки — как рефлекс выживания, формирующийся в бою. Ошибка в один патрон может стоить тебе жизни, там, где неуместна докидка, а ранняя перезарядка равно смерть, ты не имеешь права думать. Ты делаешь. Боевые условия приучают к этому лучше любых тренировок, неважно, в чьей ты форме: солдат в официальном камуфляже с нашивками и присягой, наёмник с деньгами вместо флага, или ебанутый террорист с лозунгами вместо мозгов. Закон един — не просчитайся. На столе рядом с открытой пачкой патронов лежит телефон, тот самый, который девушка принесла утром в полицию. Жалко даже немного. Вся её наивная вера в систему, государственные институты и закон, который защищает, разбивается о реальность в пыль. У него этот аппарат оказался в распоряжении спустя всего несколько часов после того, как она вручила его офицеру с серьёзным лицом и уверенными обещаниями «разобраться». Разобраться, блядь. Смешно. Она думала, что система за неё, что её слова что-то значат, что в участке ей помогут, и в идеале так и должно было бы случиться. Но Саймон знает лучше, знает, как это работает. Деньги. Контакты. Тонкий, прозрачный намёк нужному человеку, и гаджет, подлежащий экспертизе, уже у него на столе. Всё, вопрос решён. Пара тысяч и никакой «чести». Пара тысяч, и «честь» превращается в иллюзию. Он сам в правосудие, совесть и уж тем более честь перестал верить после до того, как выбрался из гроба. Полиция примет у неё заявления? Конечно, с улыбкой, с кивками и деланным участием, а что дальше? Дальше ровным счётом ничего. Документы уйдут в стол, потеряются в базе, забудутся среди дел поважнее, а можно ими даже подтереться при желании — свободный выбор. И этот выбор будет сделан правильно, точно, так, как всегда делают те, кто знает, что шевелиться не надо, если если за это заплатили и забыть. Патроны выстреляны, все до одного. Мишени уничтожены до последнего силуэта, каждый из них с десятками аккуратных отверстий в области головы, шеи и груди. Гильзы усыпали пол у его ног, разлетелись широким веером, издавая лёгкий металлический звон, когда касались бетона. Мужчина опускает оружие, стягивает наушники и с удовлетворением прикрывает глаза, делая глубокий вдох кислорода, пропитанного свежим порохом. Его личная медитация и способ прийти в себя. Раздражение утихло, стрельба немного вытравила из него хлам с мусором, теперь легче, голова яснее, движения отточены, и внутри наступила та самая тишина, в которой рождаются решения. Детский театр теней закончился, хватит. Кукла сама этого захотела — игнорировала, перечила, позволяла чужому мужику прикасаться. Не понравились предупреждения? Отлично, теперь будет по-другому, по-взрослому. Пора напомнить ей, кто здесь диктует правила, да так, чтобы она поняла. После душ, горячий вначале, холодный ближе к концу. Пот смывается вместе с усталостью и напряжением. Вода стекает по коже, сбивая остатки агрессии, вымывая из тела злость и осадок. Голову накрывает спокойствие, план чёткий. Сегодня — нет, не будет грубого визита. Он даст ей поспать, позволит досмотреть сладкий сон, под одеялом, в своей милой пижаме. Сейчас 1:35, и она, скорее всего, свернулась в клубок на своей кровати, обняв подушку, может быть перед сном думала о своём милом Марке. Он бы мог прийти, мог бы вломиться в её дом, прильнуть к щеке, сказать что-то на ухо и сорвать с неё всё. Было бы красиво, но пока рано. Пусть учится, пусть заканчивает университет, получает свой грёбаный диплом. Он не добрый, не заботливый, ему плевать на её цели, но он уважает усилие и целеустремлённость. Ему нравится видеть, как она старается. Это делает её вкуснее, интереснее, ведь она не пустая девочка без мозгов. Не та, что считает успехом количество подписчиков и подарков от женатых мужиков, не та, что вешает на себя ярлык «модель» и «фрилансер», и называет минет коллаборацией. Он их видел сотнями: глянцевые и одинаковые. У таких всегда в профиле ссылка на «сотрудничество», а ниже вторая, на платную подписку OnlyFans с интимным контентом. Дальше только расценки, что нельзя, что можно, что нельзя, но можно, если ты готов хорошо заплатить. И откровенно говоря, Саймон отлично понимал, что будет потом, после всего что он собирается с ней сделать, после того, как она окончательно потеряет для него всякий вкус. Не сразу, конечно, вряд ли её хватит всего на пару недель, ведь такая кукла требует изучения, вскрытия послойно, как медленно очищаемый фрукт с нежной, хрупкой кожурой. Но рано или поздно это случится, наступит тот самый момент, когда её глаза станут для него пустыми, потухшими, в них не останется прежней жизни, этого смешного, почти подросткового трепета, страха и протеста. Когда тело перестанет возбуждать и отзовётся внутри не тягой, а скукой. Когда даже её слёзы станут предсказуемыми. Он знал, абсолютно ясно, как человек, привыкший просчитывать всё на несколько шагов вперёд, что личность, помещённая в условия постоянного давления, страха, подчинения, обречённости, просто выгорает. Ломается, не сразу, постепенно и до самого основания. Он видел это не один раз, видел в плену, на допросах, видел в тех, кто не выдерживал. Он знал, что после, если он её конечно не убьёт, что тоже вероятно — её ждёт не жизнь, а остаток от неё. Бесконечные сеансы психотерапии, таблетки от бессонницы, тревожности, депрессии, эмоциональное выгорание, попытка уцепиться за реальность через мелкие бытовые ритуалы, застывший взгляд на стены своей квартиры, из которой она будет бояться выходить. Он знал, что сломает её, и знал, что оплатит это, весьма широко и щедро, с изяществом и размахом. Изабелла не попросит, плевать, она может даже не взять, плевать, он всё равно даст. Хочет, потому что так правильно — за хорошо проделанную работу, за все ночи, за каждый день, прожитый под ним, для него. За месяц, два или больше, сколько бы ни длилось их «время» он заплатит. Пусть спалит эти деньги, пусть отдаст на благотворительность или закатает в цемент. После того, как она станет для него пустой ему будет всё равно. Единственное, что удерживало его сейчас от движения вперёд — остатки, крошки, отблески человеческого. Он не добрый, никогда не был, но в нём осталась одна мерзко благородная вещь, он хотел, чтобы после него она хотя бы имела шанс, хоть какой-то. Хоть крошечный. Она ведь сильная, упёртая, с амбициями и желанием, не из тех, кто сдаётся быстро и только поэтому она всё ещё в своей арендованной квартире, живёт жизнь, бегает на занятия, пишет отчёты по практике, пьёт кофе и читает перед сном, пока он наблюдает. Если она не получит диплом, не получит замкнутый цикл — не получит точку опоры, значит, после него она сломается окончательно. А так диплом, окончание университета, важная дата, символический рубеж, то к чему она так стремилась, перспективы, которые открываются после. Все возможности, которые открываются после этого дадут ей вернуться к началу, зацепиться и попробовать заново. Он даст ей его пройти и потом, когда всё будет готово, когда она чуть расслабится, отпразднует с одногруппниками, поверит, что впереди новая жизнь… Таймер уже запущен. Тик-так. Двигатель чёрной Audi заводится мягко и почти бесшумно, машина, идеально подходящая для его целей: быстрая, маневренная, с круговой, затемнённой тонировкой, через которую не пробьётся лишний взгляд. Гаражные ворота открываются с едва слышным гулом, чуть дальше, у ворот охрана лишь кивает, не спрашивая ничего, дом закрыт, охраняем, как и территория этого района. А дальше только путь в спальный район Лондона. По прибытию мужчина поднимает голову смотря вверх — четвёртый этаж, квартира 406, все её окна выходят на сторону проезжей части. Ни одного огонька, кроме общего мягкого освещения в пролётах между этажами, Изабелла уже давно спит. Ключ от её двери был сделал уже давно, пока она была в университете, нужные люди и инструменты и теперь вход вопрос пары секунд. Он неспешно поднимается на нужный этаж, сворачивает налево, ключ с лёгким щелчком проворачивается в замке, дверь поддаётся, открывается бесшумно и тут же закрывается за его широкой спиной. Внутри тишина и он замирает на пороге, в полумраке, позволяя глазам привыкнуть к обстановке. Внутри квартиры темно, но достаточно света проливается с улицы рассеянный свет фонарей, который проникает сквозь шторы, освещая контуры мебели, очерчивая пространство. И в этой темноте он чувствует, как внутри поднимается томящее чувство: она здесь, в этой же квартире, на расстоянии вытянутой руки. Спит, ничего не подозревая, беззащитна, как и должна быть. Стоит только сделать несколько шагов вперёд, открыть следующую дверь, и она перед ним. Райли не спешит, наслаждается этим внутренним ощущением контроля и ожидания. Легкие наполняет аромат — её запах с нотами ванили и лёгкого жасмина. Он медленно втягивает его носом, прикрывая глаза, позволяя себе замереть. Нравится. Взгляд, скользящий по комнате, фиксирует каждую мелочь, всё на своих местах: книги выровнены, одежда убрана, но нет той вылизанной педантичности, которая так часто выдает тревожных людей. На диване выключенный незакрытый ноутбук, плед, сползший в сторону, и чашка, в которой осталась жидкость с листьями на дне. Саймон берёт её в руку, подносит к лицу и вдыхает. Мята, она, скорее всего, тяжело засыпает либо просто любит пить эту горечь на ночь. Мелочь конечно, но он уже отметил её в голове — мятный чай перед сном в его доме будет всегда, если, конечно, девушка будет в состоянии его пить. Он не идёт на кухню, не заглядывает в ванную, это не его цель или точка интереса, всё, что ему нужно, находится в спальне. Мужчина двигается с кошачьей тишиной, что прививают на курсе скрытого проникновения, мягкие, почти невесомые шаги. Именно так он и проходил через охраняемые дома, минуя датчики, мимо охраны, бесшумно приближаясь к цели. В спальне мягкий полумрак, светлые шторы открыты и уличный свет пробивается через окно подсвечивая очертания. Комната наполнена приятными ароматами женской кожи и свежестью чистого белья. Он не сразу понимает, что именно его раздражает и лишь спустя мгновение взгляд цепляется за стеклянную вазу, стоящую на прикроватной тумбе. Внутри красные розы, стандартный, безликий жест, классика, которую мужчины дарят, когда хотят казаться романтичными, галантными, но не знают, что именно дарить и выбирают клише. Ему не нужно спрашивать, от кого эти цветы, он и так знает. От ебучего Марка, от того самого «хорошего парня», что водит её по кафе, гладит по спине, целует в щеку и оставляет такие вот букетики. Эти цветы в её комнате для него выглядят как осквернение, вторжение на территорию, которую он уже давно считает своей. Он подходит к вазе и молча смотрит, пока мысли проносятся одна за другой. Если она так любит цветы, если этот простой, ничтожный, заурядный жест может вызывать у неё приятные эмоции — он тоже даст ей «внимание». Он будет дарить цветы, но по-своему, без наигранной нежности и сопливых записок на открытках. Будет ли она всё так же любить цветы после этого? Останется ли в ней трепет к букетам? Он не знает и ему даже интересно. И если Марк дарит розы, чтобы понравиться, Саймон подарит их, чтобы запомнила, знала и боялась. Это последние цветы в её жизни, оставленные другим, он их выбросит, и в её доме больше не будет чужих жестов. Только его. Райли замирает у края кровати, позволяя себе просто смотреть уже на нее, затем медленно опускается на корточки не отрывая взгляда. Вот она. Спит на боку, длинные волосы расплылись по подушке темными лентами, тонкая шея открыта. Одно плечо небрежно соскользнувшее из-под одеяла, открывает светлую кожу, которая на контрасте с темным постельным бельем выглядит бледной, почти белой. Безмятежное лицо, легко приоткрытые губы, дыхание ровное, грудь едва заметно приподнимается под одеялом. Он почти не моргает, просто смотрит, ведь так близко он ещё её не видел. Первый раз ещё тогда, мельком, можно сказать, что не считается. Но сейчас всё по-другому, она здесь, перед ним, в самой уязвимой форме, насколько вообще способен быть человек, полностью беззащитна. Тихо, почти благоговейно, он протягивает руку, пальцы опускаются на щеку, едва касаясь кожи. Мягкость под подушечками вызывает глухой отклик где-то глубоко внутри. Он не пытается разбудить её, отнюдь, пусть девушка продолжает беззаботно спать, даже не догадываясь, насколько близко в моменте была опасность. Хочется просто почувствовать тепло её тела, это ведь уже не просто игра с образом в голове или фантазия — это она, настоящая. Пальцы медленно скользят по скуле, нежно, как будто касаются драгоценности, а её ценность измеряется не деньгами, а личной одержимостью. По щеке, вдоль подбородка. Зрение, осязание, каждый рецептор на кончиках пальцев впитывает в себя ощущение той, чьё изображение он столько раз рассматривал, увеличивал и так дотошно изучал. Касание переходит на шею, точно под ухо, вдоль линии, где кожа особенно чувствительна. Он ощущает медленный, как и у любого спящего, пульс на яремной вена. Вот здесь проходит её слабость, можно сжать ладонью и легко ее удерживать, а если захотеть и легко подчинить. Саймон знает как хочет с ней обращаться. Оставлять следы на этой светлой коже, красные и фиолетовые, чтобы она в зеркале видела не себя, а вещь, которая принадлежит. Знать, что она его и если посмеет перечить, посмеет проявить непокорность — шея тут станет напоминанием. Её можно сжать, достаточно, чтобы дыхание прервалось, чтобы в глазах тут же заиграли тёмные круги от перекрытия крупных сосудов. Наказание должно быть своевременным, а истерик он не выносит, как и ежедневного нытья и бессмысленных попыток вырваться. Изабелла или примет правила, которые он объяснит ей языком, или он наглядно на практике покажет ей как они работают. Мужчина продолжает смотреть на неё не отрываясь, и чётко осознает что это похоже на чувство жажды. Самая настоящая, физически ощутимая ломка, как у наркомана, впервые попробовавшего чистый порошок, а не разбавленную дрянь. Тело уже требует продолжения. Он ещё не позволил себе взять, вкусить её, но с каждым прикосновением и взглядом становится яснее — это не просто девочка или игрушка. Это целая доза. Если раньше, просматривая её фотографии, он ловил себя на мысли, что она скорее заурядная, самая обычная и таких сотни на улице стоит только оглянуться, то теперь, находясь рядом, он наконец понимает, что для него это не так. Она выглядит достаточно юной, пусть уже и взрослая, в её образе он видит ту, чьё лицо ассоциируется с уютом и уязвимостью и полной безоружностью. Образ, который вызывает доверие и тянет к себе. Он подвигается ближе, опираясь одной рукой на кровать, чувствуя, как матрас чуть пружинит под его тяжестью. Медленно тянется к её волосам и запускает ладонь в мягкие локоны, накручивает прядь вокруг пальца и полной грудью вдыхает. Запах шампуня и тепла бьет в нос, чистый, свежий аромат, который захочется забрать с собой и вдыхать постоянно. Эти волосы можно накрутить на кулак, и она даже не сможет отшатнуться ни на миллиметр, пока он сам того не позволит. В жизни, особенно в таком положении она гораздо красивее, чем он мог представить. Та самая не ярко вызывающая, а естественная девичья красота, что разжигает, возбуждает и цепляет изнутри. Его член уже отзывается, твердеет под плотной джинсовой тканью от того, что в голове проносится целый ряд картин: её тело под ним, его ладони на её предплечьях, грудь, прижимающаяся к его груди, тонкая талия, которую можно обхватить обеими руками, и бёдра, которые он будет удерживать в нужном положении, открывая её так как хочется ему. Он будет ебать её до тех пор, пока не останется ни одной мысли в его собственной голове, пока это проклятое наваждение не отпустит полностью, пока напряжение в скованных мышцах не сойдет на нет. Райли хочет видеть как эти брови сводятся в жалкой гримасе у переносицы, как открываются эти губы, услышать её голос, как она будет стонать или пищать, уткнувшись лицом в подушку, потому что просто не в состоянии молчать, как он сядет, как хрипло она будет выдыхать его имя после. Пальцы скользят по её коже почти с лаской, он не из тех, кто нежничает, но сейчас, в этом интимном, хрупком моменте он не в состоянии оставить девушку просто так. Рукой поддевает край одеяла и аккуратно натягивает его повыше, укрывая плечо, Белла чуть хмуриться во сне, шевелится, и в следующий момент прячет лицо в подушке. Эта неосознанная попытка защиты, рождает в нём глухую ухмылку — такой трогательный жест бессилия, прячется от него даже во сне. Он смотрит на неё ещё несколько секунд, глаза скользят по форме тела под тканью, по очертаниям бедер, талии, по линии шеи, теряющейся в тени. Последний раз проводит рукой по её голове, зарываясь пальцами в мягкие шелковистые волосы. — Спи спокойно, кукла, — почти неслышно, одними губами. Саймон медленно выпрямляется и из кармана он достаёт телефон, тот самый, изъятый как доказательство и сданный в полицию ещё с утра. Кладёт устройство на его привычное место, на тумбу, пусть проснётся утром и увидит. Пусть попытается придумать внятное объяснение, которое смогло бы её успокоить, хотя точно будет знать: он был здесь. Ходил по её квартире, был в её спальне и стоял у её кровати. И сам отдал то, что она пыталась использовать против него — пища для размышлений прекрасная.