Вернутся к фанфику
Часть 13 Окна и разбитые объективы.
7 декабря 2025, 02:04Процедурный кабинет №124 ютился на первом этаже, в то время как палата Итана располагалась на третьем. Эти два этажа разделяли не просто лестничные пролеты — целая вселенная больничного ада, где царили запах антисептика и тихий стон тоски.
— Прекрати, — попросил Эрик.
Итан не прекратил. Его ноги, обутые в стоптанные тапочки, то и дело выпрямлялись, раскачиваясь на носочках, как маятник часов, отсчитывающий минуты больничной жизни. Они перегораживали проход, но стоило кому-то приблизиться, он поджимал их, лишь затем, чтобы снова выпрямить, равнодушно игнорируя раздражённые взгляды и продолжая раскачивания.
Папе в этом что-то не нравилось.
— Из-за тебя кто-нибудь споткнется.
Итан равнодушно пожал плечами. Он не согласен. Ноги у него не такие уж и длинные, их легко перешагнуть.
— Если бы у меня была сломана нога, ты бы так не сказал. Мне бы пришлось её вытянуть, но все равно рано или поздно кто-нибудь бы да споткнулся. Но из-за меня или из-за своей невнимательности? Если так, то какая разница, пусть смотрят себе под ноги. Полезная привычка, между прочим.
— Господи, Итан, — взмолился Эрик, — ну пойми, мы не можем просто так вытащить тебя из больницы, если тебе еще необходимо лечение. Особенно после операции. Понимаешь? — Папа замолчал, пытаясь поймать его взгляд, но Итан отвернулся к окну. — Это тебе необходимо, осталось всего лишь пару дней тут полежать.
Итан на мгновение замер, покосился на отца, а затем с преувеличенной аккуратностью убрал ноги.
— Поэтому, пожалуйста, — он сделал паузу, заметив, что его всё же слушают, — хватит так себя вести.
Выслушав его до конца, он покивал. А затем, недолго думая, он снова выпрямил ноги. Никто не шел — поэтому можно. Эрик раздражённо вздохнул, пробормотав что-то себе под нос на том самом «их» языке, которого Итан не знал.
«Ирония, — мелькнуло у него в голове. — Говорит мне о неприличии, а сам шепчется на тайном наречии».
Выводить отца из себя было почти терапевтично.
Больница давила на него своей стерильностью, запахом лекарств и количеством больных людей. К сожалению, на втором этаже их было больше, потому что тут находилось взрослое отделение. Люди с капельницами, бледные, потухшие лица и здоровые на первый взгляд смешались в общую кучу вместе с мимо пробегающими медсестрами. Смотря на них, ему уже становилось больно и тошно. Больницы никогда ни с чем хорошим у него не ассоциировались. Он так много болел в детстве, казалось, должен был уже привыкнуть, но с каждой простудой он только сильнее отталкивался от этих учреждений и от медицинского персонала.
Последние напрягали больше всего. Был страх, чувство незащищённости, уязвимости и оттого, что он не мог найти причину или объяснения, он чувствовал себя некомфортно в этих белых стенах.
Эрик устало провёл рукой по лицу и выключил телефон, снова обращая свое внимание на него. Итан надеялся, что тот объяснился с папой.
— Итан, я понимаю, тебе здесь не нравится. Мне тоже, если честно, — он сурово посмотрел на него, что не возымело никакого эффекта, если бы не последующие слова: — Но ты останешься здесь, нравится тебе это или нет. И выпишем мы тебя только, когда ты будешь полностью здоров. Потому что мы тебя любим и заботимся о твоем здоровье.
Эрик отвернулся, показывая, что разговор окончен. Но эти последние слова — о любви — больно кольнули. Они повисли в воздухе хрупкой, ничего не значащей абстракцией на фоне голой реальности: белых стен, игл и принуждения.
Как он может говорить о любви и заботе, если это причиняет ему только боль?
Итану никогда не нравились больницы, и они прекрасно знают почему и, явно, больше него самого, а, может, и не догадываются, во всём списывая всё на подростковый период. Всё бесило и раздражало до нервного тика, благо утренний разговор с Крис немного сгладил эти углы.
До прихода Эрика было терпимо. Утренний разговор с Крис даже слегка сгладил острые углы. Но отец всё испортил. Обычно уравновешенный, здесь он становился раздражённым, колючим. Возможно, если он правильно помнил учения Фрейда, то это из-за того, что он не в зоне комфорта. Противоречие было налицо: рядом отец — символ безопасности, и одновременно больница — воплощение всего, что эту безопасность разрушает.
— Я просто хочу выбраться отсюда.
Он удивился, насколько дрогнул его собственный голос. В нем была злость и беспомощность, и, не понимая ясно, он чувствовал еще что-то дрожащее. Захотелось спрятаться.
Эрик вздохнул, сделав вид, что не заметил этой дрожи. Или он её и вправду не заметил?
— Ты скоро выйдешь, — он потер глаза и усмехнулся, так словно это была смешная ситуация, — Два дня — это не срок. Не говори, будто ты в тюрьме.
Итан сжал кулаки. Тюрьма. Точное сравнение. Здесь тоже есть распорядок дня, унылые стены и надзиратели в белых халатах, следящие за каждым шагом. Только вместо решеток – капельницы и таблетки, а вместо свободы – выписка, такая далекая и призрачная. Два дня. Сорок восемь часов в этом кошмаре. 2880 бессонных минут в этом месте.
Он снова начал раскачивать ногами, теперь ещё быстрее, сам и не замечая этого. Эрик молчал, уставившись в окно. На улице светило солнце, играли дети, бегали собаки. Было бы удобнее сейчас, если бы он был собакой или каким-нибудь мальчиком из приюта. Он бы смог сбежать, и никто бы и пальцем не пошевелил.
Мысленно он вернулся к недавним словам отца.
— Вы вместе меня заберёте?
Эрик кивнул и сощурился.
— Да.
— Значит, вы помирились?
Это волновало его почти так же сильно, как и больница. С момента пробуждения после операции они были вместе, навещали его вдвоём. Всё выглядело… нормально. Но это не значило, что он забыл их перепалку на кухне. Тот сдавленный шёпот, оборванные фразы, тяжёлое молчание.
Тяжёлый вздох Эрика стал ответом лучше любых слов.
— Ясно, — цокнул Итан.
— Ничего тебе не ясно, — резко пресёк его Эрик, — у нас всё нормально, мы и не ссорились, мы разговариваем…
— …и вообще это не твоё дело, ты ребёнок, бла-бла-бла, — съязвил Итан, нарочито снизив голос, пародируя какого-то абстрактного, но узнаваемо-патетичного родителя.
Видимо, у него это хорошо получилось.
— Никто в нашей семье так не говорит, и ты это прекрасно знаешь, — нахмурился Эрик, непонимающе смотря на него, — Мы уважаем твоё мнение и твой выбор, потому что ты такая же личность, как и мы. А если мы…
— …не слушаем тебя и игнорируем свои проблемы в твоём присутствии, то ты должен заткнуться в тряпочку и принимать это как есть, — продолжил Итан тем же издевательским тоном.
Он наслаждался выражением лица отца, на котором замешательство сменялось гневом.
— …не включаем тебя в наши с Ники разговоры, то это не значит, что нам на тебя всё равно. Потому что наши проблемы — это наши проблемы, с которыми мы спокойно разберёмся, мы не впервые спокойно разбираемся со всем, а…
Итан очень громко фыркнул. Довольная ухмылка озарила его лицо.
— Да-да-да. Конечно, все твои слова и бла-бла-бла…
— Да не говорю я таким голосом! — не выдержал Эрик, — Убери чёртовы ноги с прохода и это слово из своего лексикона. Ты грамотнее этого. Или я ошибаюсь?
— Ты во многом ошибаешься, пап, — сладким, елейным голосом произнёс Итан, замечая краем глаза приближающуюся фигуру, — И самое интересное, что ты не замечаешь, как твои слова складываются в поток бессмысленного “бла-бла-бла", думая, что говоришь что-то дельное.
Довольный собой, он поднялся со скамьи. В этот момент произошло две вещи: из-за угла появился Ники со стаканчиками кофе, и дверь процедурного кабинета открылась, выпуская предыдущего пациента.
Его очередь.
Не оборачиваясь, Итан направился к двери, на ходу помахав папе рукой:
— Успокой своего мужа, он на меня орёт и балаболит.
— Что? — растерялся Ники.
Но больше Итан ничего не ответил. Он шагнул в кабинет, и дверь захлопнулась.
В мыслях мелькнуло облегчение: сейчас быстрая процедура, а потом можно вернуться в палату, зарыться с головой в одеяло и забыться. Но, увидев медсестру с уже приготовленным шприцем, его снова затошнило. В горле застрял ком паники, который он успешно проглотил.
Сзади — дверь, где ждут родители, ссоры, разборки и недопонимания, а также пререкания, чему он поспособствовал. Впереди — белый халат и холодный блеск иглы.
Переборов спазм в горле, он сглотнул, закатал рукав на левой руке.
— Можно открыть окно? И дать аммиак, если что. У меня иногда голова кружится, — выдавил он, садясь на стул.
Он начал сжимать и разжимать кулак, стараясь ни о чём не думать. Но мысли, как назойливые осы, лезли в голову: больница, родители, их «разговоры»… И недописанная глава, которая ждала его на заброшенном ноутбуке.
Блять.
Итан почувствовал легкое покалывание, когда игла вошла в вену. Медсестра что-то говорила, но он не слушал, уставившись невидящим взглядом в окно. Мир за стеклом казался ярким и живым, более притягивающим, чем когда-либо, несмотря на то, что такое он не любил. Наверное, это из-за длительного нахождения в больнице. Он пытался сосредоточиться на чём-то другом, заглушить нарастающее беспокойство, но мысли, как назойливые мухи, роились вокруг него.
Когда процедура закончилась, он почувствовал легкую слабость. Медсестра поднесла к его лицу ватку с аммиаком, и резкий запах ударил в ноздри. Он поморщился от него, но эта вонь быстро прочистила голову. Немного посидев, приходя в себя, а затем, тихо поблагодарив медсестру, он вышел из кабинета.
Родители стояли там же, где он их оставил, Ники держал в руках два стаканчика кофе. Эрик выглядел всё ещё раздражённым.
— Всё нормально? — спросил Ники.
Итан кивнул, хотя голова всё ещё кружилась.
— Пойдём, — коротко бросил Эрик.
Они молча шли по коридору, Итан впереди, родители за ним. Он чувствовал на себе их взгляды и слышал тихие перешептывания на неизвестном ему языке. Это бесило и напрягало, но он не оборачивался. Только шаг ускорил. Ему просто хотелось поскорее оказаться в палате, зарыться под одеяло и забыться хотя бы на время.
И немного поспать, а потом работать…
***
— Вот это гол! Ну ничего себе! — голос журналиста прозвучал слишком громко, слишком нарочито. — Скажите, а каково это — осознавать, что твои родители в рейтинге лучших игроков страны? Гордитесь, наверное? И как вам игра в целом? Кайл выдохнул через нос. Вздох получился сдавленным, дрожащим от сдерживаемого раздражения. Снизу послышался отчётливый, сухой хруст — один за другим. Он мельком взглянул на руки Рубена, сжимающиеся до побеления костяшек, и понял: скоро Ру будет хрустеть не своими пальцами. И он, Кайл, морально готов к соучастию. Они игнорировали журналистов, по ощущениям, целый день, но на деле едва ли закончился первый тайм. Даже он почти закончился, а их дебильные вопросы — нет! Он покосился на журналистов и отвёл взгляд от назойливого микрофона. Игра была жёсткой, и судьи, казалось, закрывали глаза на половину нарушений. Соперники играли резво и жёстко, но не они одни. Каждая сторона держалась. Команда была настроена решительно, напряжение можно было резать топором. Счёт перебегал то в их сторону, то в сторону белорусов. — Нелёгкие игры, однако, в этом сезоне! — не унимался мужчина, протягивая микрофон ближе и подзывая камеру. — Справятся ли ваши родители с молодыми профессионалами? Как думаете, хватит ли им сил? Глаз Кайла непроизвольно дёрнулся. Брови взлетели вверх, но не от удивления. На что, чёрт возьми, он намекает? Рядом хрустнули пальцы — громко, демонстративно. Кайл бросил на него взгляд, ожидая увидеть такую же ярость, но на его лице застыла какая-то странная, застывшая улыбка. Она не достигала глаз, которые были холодны и неподвижны, как озёрный лёд в декабре. Кайл не понимал этой реакции, но был готов в любой момент действовать — то ли сдерживать, то ли помогать. Журналист не унимался, то и дело подсовывая микрофон под нос. Кайл сжал челюсти. Нужно взять себя в руки, не поддаваться на провокации. Он знал, что переживёт это и оставит при себе, но Ру… Ему было плевать. На статьи, на заголовки, на последствия. Вся эта медийная мишура была для него пустым звуком, развлечением в плохой день. Он жил в другом измерении, где важны были только свои, а всё остальное — просто фон, достойный разве что презрительного игнорирования. Хотя это правило давало сбой, когда дело касалось его младшего брата. Кайл держался от оскорблений только ради родителей, потому что не хотел им лишних неприятностей. Они такого не заслужили. Невольно Кайл снова взглянул на друга. Пальцы больше не хрустели, но всё его внимание было приковано не к игрокам, не к драме на поле, а к маленькому чёрному диску, мечущемуся по льду. Словно мяч был якорем, единственной реальной точкой в этом безумном калейдоскопе вспышек и вопросов. Казалось, это интересовало его куда больше, чем окружающие их пятьдесят человек — журналисты, знакомые семьи, просто зеваки. Без разницы, они всё равно никого не знают. Кайл вздохнул и перешёл на шведский, понизив голос до шёпота: — Может, TikTok запишем? Рубен замер. На его лице на мгновение отразилось неподдельное удивление, которое тут же сменилось кривой усмешкой. Он ответил на том же языке: — С журналистами? — Ага, — уверенно кивнул он. Почему бы и нет? По сути, Кайл думал, что это именно так и работает: когда другой человек тычет тебе в лицо камерой, то, по сути, ты можешь сделать аналогичное действие. — Помнишь тот херовый тренд, который завирусился? — Он быстро достал телефон, пролистал и сунул экран под нос Ру, — “Переверни камеру”. Прошла секунда. Другая. Ухмылка сползла с лица Рубена, будто её смыло. Он поджал губы, и его взгляд стал тяжёлым, выразительным. — Это издевательство. Кайл пожал плечами. Да, методы грязные. Но их терпение, это негласное перемирие с папарацци, давно трещало по швам. Что-то должно было лопнуть. — Если ты не понял, мы не будем такое снимать. Никогда и ни с кем, — голос Ру звучал окончательно, как приговор. Он потерял интерес, подпёр подбородок рукой и снова уставился на поле. Тот снова следил за мячом, до перерыва между таймами оставались считанные минуты. Кайл почувствовал знакомое, горькое разочарование. Он ткнул друга в плечо, снова зашептал: — А то, что они с нами делают, по-твоему, не издевательство, ммм? Рубен напряг челюсть. В его глазах мелькнуло то самое, родное, яростное понимание, которого ждал Кайл. Но вслед за ним пришла усталость. — Это их работа. Даже если она вредит нам. Опускаясь до их уровня, мы становимся такими же. Поэтому прекрати. Я — против. «Святоша», — ядовито подумал Кайл, с обидой фыркнув. Покрутив бесполезный телефон в руках, он убрал его. Элегантно, подобно королевской кошечке, Кайл откинулся на спинку скамьи, вытягивая затёкшие ноги. Из-за журналистов вокруг было неловко выходить в уборную и даже просто поразмяться или походить. Они буквально блокировали их действия, и, несмотря на это, Ру возомнил себя святошей, отказываясь от мелкой пакости к тем, кто буквально может им жизнь сломать двумя словами в прессе. «Зашибись, а потом скажут, что я плохой, — обиженно подумал он, — Ну, как всегда, ничего нового». Исподлобья он посматривал на Руби. Тот сидел неподвижно, словно каменный истукан, и вся его концентрация была направлена на игру. «Он даже разговаривает, как дед старый, — подумал Кайл, — «Мы будем не лучше и бла-бла-бла… Ой, да завали ты свой ебальник. Интересно, а кем мы станем, если они доберутся до Ури и Джошуа?». Он тихо хмыкнул себе под нос. Спорить с Рубеном было бессмысленно, особенно когда тот занимал такую принципиальную позицию. Да и спорить-то он не хотел. Раздражение не проходило. Журналистам, конечно, лишь бы зацепиться за что-то скандальное, вытащить провокационный ответ. Чхать они хотели на реальные чувства игроков, на их семьи и друзей. Главное – громкий заголовок, который увидит каждый. Кайл стиснул зубы. Ему хотелось встать и выкрикнуть им всё, что он о них думает, но он знал, что тогда только усугубит ситуацию. В некоторой степени он восхищался хладнокровием Руби в этой ситуации. Сидит себе спокойный, а он… И вдруг, словно в ответ на его мрачные мысли, шум вокруг стих. Журналисты, к его изумлению, отошли. Не просто отвернулись, а физически отступили на несколько шагов, образовав свой нервный кружок. Они что-то живо обсуждали, перебирали бумаги, проверяли аппаратуру. Кайл почувствовал мимолётное, обманчивое облегчение. Наконец-то это закончилось, и Кайлу даже захотелось выкрикнуть это вслух, но не тут-то было. Папарацци долго на них поглядывали, хотя вроде бы угомонились. Стояли несколько девушек и три парня с аппаратурой и ещё пару мужчин с микрофонами. Быстро перебирали какие-то бумаги, а закончив начали как будто готовиться. Одна из журналисток, та самая, что была настойчивой, вытащила из сумки плюшевую игрушку. Нет, две. Маленьких, с символикой команды-талисмана. Невинные, улыбающиеся мордочки из плюша выглядели в её руках зловеще. Это напрягло и не его одного. Кайл и Рубен переглянулись. Взгляд был красноречивее любых слов: — Как думаешь, они знают, сколько нам лет? Рубен пожал плечами, не отводя глаз от девушки. — Того, чего они не знают, только в пакете не унесёшь, — ответил тот, — может, они подрабатывают аниматорами..? Кайл усмехнулся. Было бы смешно на такое посмотреть. Он обязательно бы заснял это на видео и с позорными надписями отправил во все возможные сети, а если бы эти люди попробовали сунуться к ним снова, то с превеликим удовольствием им бы припомнил. — Очевидно, наверное, хотят сделать милое фото, — пробормотал Кайл, наблюдая за тем, как журналистка, отдав свою сумку, собирается к новому репортажу, держа плюшевых зверюшек. — "Сыновья звездной пары с талисманами команды! Трогательный момент поддержки!" – представил он себе заголовок. — Как мило, аж подавиться захотелось, — хмыкнул Рубен, резко отвернувшись к полю. Казалось, это пик абсурда. Сейчас они будут отмахиваться от плюшевых игрушек. Но Кайл, разминая затекшее плечо «Ещё час — и я стану роботом», вдруг заметил: их курс лежит не сюда. Поглядывая на журналистов, он нахмурил брови, когда заметил, что те развернулись и пошли совершенно в противоположном направлении. Стоило бы напомнить самим себе, что они тут не пуп земли, но они это прекрасно и сами понимают. Журналисты направлялись не к ним. Они шли к стеклянной двери с весёлыми наклейками. К детской зоне. В детскую. Мир на секунду замер, а потом обрушился с леденящей ясностью. В миг до него дошло, для чего им были нужны игрушки. Это было не для них, а чтобы привлечь внимание детей помладше. Игрушки. Дети. Приманка. Грязный, отвратительный и омерзительный приём, потому что после прошлого случая дети их как пушечного выстрела боялись. А почему? Да потому что все нормальные родители учат своих детей ни при каких условиях не приближаться к дядям и тётям, которые что-то тебе предлагают, ведь это может быть опасно. А журналистам как до лампочки. Ради пары видео они готовы пожертвовать безопасностью детей, и детей, которые явно это увидят, даже пусть случайно, по телеку и намотают на ус. В Кайле всё похолодело, а затем вспыхнуло белой, чистой яростью. Его брат. Его Ури. Там. Он рванулся обернуться — и увидел, что не он один всё понял. Рубен, ещё минуту назад бывший воплощением ледяного равнодушия, преобразился. Он выпрямился во весь свой немалый рост. Каждая мышца его спины напряглась, превратив её не просто в струну, а в тетиву гигантского лука, готовую выпустить смертоносную стрелу. Тишина, исходящая от него, была хуже любого крика. — Они не посмеют, — прошипел Рубен. И в этих трёх словах, произнесённых беззвучно, но с такой чудовищной интенсивностью, заключалась не угроза, а приговор. Обещание такого ада, по сравнению с которым любая угроза казалась бы детским лепетом. Он и сам сжал пальцы до хруста, каждая мышца его тела натянулась, готовясь сорваться с места в любой миг. Он помнил все правила, все условности, но если эти стервятники переступят и эту последнюю черту — это будет уже не его вина. Это будет их выбор. И их приговор. Детская зона у них — это не просто место для детей. Это святилище. В этом месте чаще всего сидят мамочки с младенцами, самые маленькие и еле ходящие дети, для которых были некоторые игрушки с головоломками и конструкторами, бассейн с шариками и мягкие полы во избежание травм и ушибов. Там и сиденья были мягкими, у них всех даже столиков побольше было, потому что многие дети любят порисовать. Это не просто самая стерильная детская зона — это буквально святыня. Зона строгого табу, место, где даже самые наглые репортёры понижали голос и убирали камеры. Лучше креститься перед выходом. Сюда не суёшься. Просто не суёшься. Полностью детская зона. Вообще неприкасаемая и довольно безопасная. Журналисты это знают и многие вообще туда не суются. Но, видимо, “SexVoX" это не волновало. Их вообще мало что волновало, у них с зачатия отсутствовало чувство такта и моральные принципы. Кайл почувствовал, как горячая волна крови ударила в виски. Грязные, перхотные стервятники. Они не просто посмели подумать об этом — они уже делали шаг в сторону двери, в руках у девушки беззаботно болтались плюшевые талисманы. Чистая приманка. Он не знал, что сделает, если они хоть как-то потревожат их, но обещал себе, что это будет то, о чем журналисты будут жалеть всю свою оставшуюся жизнь. Рубен поднялся со скамьи. Резко, беззвучно, с той хищной грацией, которая появляется только перед прыжком. В его глазах читалось чистое, концентрированное бешенство, которое Кайл видел лишь несколько раз в жизни. И то не припоминал этого. Будь они в другой ситуации, он бы присвистнул от вида дьявольски привлекательного парня, но сейчас он разделял его чувства. Без лишних слов Рубен направился к ним, не имея даже доли сомнения в глазах и в действиях. Кайл последовал за ним, готовый к любому развитию событий. Он чувствовал, как адреналин вскипает в венах, но на фоне Ру он выглядел жалкой фоновой поддержкой, несмотря на то, что подсознательно пытался вспомнить это утро и подлить масло в огонь. Мало того, что старший Дэй был выше его на почти добрые десять сантиметров, он был ещё и шире в плечах и безрассуднее в своих действиях. В отличие от него — сомневающегося, волнующегося, такого же злобного, но в придачу и невыспавшегося. Он поспевал за ним, и его взгляд прилип к сжатым кулакам друга — опасным, огромным, готовым к разрушению. — Только не говори, что ты собираешься их бить, — выдохнул он, больше надеясь, чем спрашивая. — Не скажу, — парировал Рубен коротко, и в его голосе не было ни шутки, ни бравады. Только холодная констатация факта. Логично, хер поспоришь, но легче от этого Кайлу не стало. Краем глаза он видел, как операторы наводят на них объективы, а в глазах журналистов вспыхивает не страх, а азартное, голодное любопытство. Девушка даже улыбнулась — широко, победно. Они явно не ожидали такой прямой конфронтации, но уже видели в ней хайп, грядущие просмотры. Ключевое слово — видели. Они ещё не поняли, что игра уже окончена. — Какой приятный сюрприз! Ну, неужели! — воскликнула девушка и с готовностью шагнула навстречу. — Пошла на хуй. Кайл даже не успел моргнуть, как Рубен совершил свой триумфальный акт, который врежется в его память навсегда. Движения друга были сокрушительными и молниеносными. Не крик, не угроза — чистое действие. Его кулак со всей силы обрушился не на человека, а на камеру, нацеленную на детей. Хруст пластика, стекла и электроники слился в один удовлетворяюще грубый звук. Кабина камеры смялась, отлетела и разбилась о пол. Пинок ногой добил то, что осталось, превратив дорогую аппаратуру в бесполезный хлам. Развернувшись к ошарашенной репортерше, Рубен схватил её за шиворот, болезненно задевая волосы, как нашкодившего котенка, и отшвырнул от двери, отделявшей их от детской зоны, от священного пространства, где обитали дети. Журналистка отлетела назад, запнулась о предательский каблук, и лишь чудом не рухнула на землю – её подхватил подоспевший, не менее ошеломлённый мужчина. — Иисус, — прохрипел Кайл, и удар эхом отозвался у него в груди. Дыхание перехватило, по телу пробежала дрожь, а в конечностях появилась странная, свинцовая тяжесть. Конечно, он бы восхитился такому безрассудному героизму друга, но не в этой ситуации. Реальность накрыла его холодной волной: им теперь точно пиздец. Однако времени на раскаяние не было. Репортёр, придя в себя, рванулся со спины к Рубену. Кайл, отбросив все сомнения, молниеносно подставил ему подножку и резко толкнул в спину. Тот с глухим стоном шлёпнулся на колени, микрофон с позорным звоном откатился в сторону. Кайл ощутил, как адреналин бурлит в венах, заставляя сердце колотиться с утроенной силой. Где-то в глубине души клокотало садистское удовлетворение. Он так устал от их глаз, их лицемерных улыбок, бесконечно повторяющихся слов и с удовольствием когда-нибудь пнул бы одного из них ещё раз. В следующее мгновение он уже вцепился Рубену выше локтя и, используя всю свою силу и инерцию, затащил его внутрь детской зоны, захлопнув дверь и щёлкнув замком. Тишина. Глухая, мягкая, игрушечная тишина. Кайл обернулся и увидел Ури и Джоши, сидящих за столом. Мысленно он обрадовался, когда понял, что их дети даже не замечают всего происходящего и даже то, что они вошли, слишком сильно увлеченные сборкой Lego. «Чёртово Lego и шумоизоляция, за мной должок», — промелькнула у него почти истеричная мысль. — Не трогай меня, — прорычал Рубен, выдёргивая руку. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым. — Успокойся. — Пошёл на хуй! — Учту предложение, — автоматически парировал Кайл, поднимая руки в умиротворяющем жесте. Рубен в бешенстве отвернулся от него. Его лицо пылало от гнева. Он пристально смотрел на дверь, будто готовый в любой момент снова сорваться. Его ярость была почти физической субстанцией, заразительной и опасной. Кайл чувствовал, как поднимается волна возмущения, как хочется кричать и крушить все вокруг. Но надо было взять себя в руки. Глубоко вздохнув, он решил больше не лезть. Пусть перебесится. Не раздумывая, Кайл направился к детям. Те по-прежнему ничего не замечали. Он подкрался сзади и негромко крикнул «Бу!», вызвав визг и смех. С конструкторами у него были отношения на «вы» — усидчивости не хватало. Поэтому он просто присел рядом с ними за круглый стол, наблюдая. Рубен присоединился не скоро. Сначала он яростно тыкал в телефон, затем принял короткий звонок, и его осанка немного изменилась — напряжение спало на градус. Он перестал метаться, замер у стены, снова что-то печатая. Казалось, он через экран выплёскивал остатки ярости. И только через несколько минут, сделав последнее усилие над собой, он развернулся и медленно подошёл к ним. Рубен опустился на свободный стул рядом с братом, источая остаточное напряжение, словно наэлектризованный воздух после грозы. Подавив любопытство, чтобы не спровоцировать бурю, Кайл принялся помогать Ури с замысловатой конструкцией, отдаленно напоминавшей башню неизвестного корабля. Он уткнулся в схему сборки, как в якорь спасения, цепляясь за логику шагов и деталей, чтобы не дать остаткам собственной бури вырваться наружу. В тонкостях он не разбирался, но, увлекшись инструкцией, быстро втянулся в процесс. В этой тихой, почти механической помощи был какой-то отчаянный, щемящий уют. Это успокаивало, и, видимо, не только его. — Перерыв, — тихо произнес Джоши, вырывая Ури из мира деталей. Тот смотрел на циферблат на поле, и после его слов на него взглянули все, кроме Ру. — О! К папе можно? — Ури встрепенулся, поворачиваясь к брату с надеждой в глазах. Кайл растерянно замер. По правде говоря, ему не сильно хотелось сейчас идти и видеться со своими отцами. Хотя бы из-за того, что они снесли кабину троим людям и сломали камеру. Он не думал, что им стоит знать об этом, особенно перед таким важным матчем. Конечно, они все узнают, но чем позже, тем лучше. Он украдкой взглянул на поле, словно ища там спасения, но помощь пришла оттуда, откуда ее уж точно не ждали. — Нет, нельзя. Рубен, подперев подбородок рукой, рассеянно елозил деталями конструктора по столу. В его взгляде читалось нескрываемое недовольство и отсутствие малейшего желания помогать. — У них сейчас что-то вроде интервью, а после сразу игра, — продолжил Рубен, бросив Кайлу красноречивый взгляд, в котором явно сквозила ложь. Но Кайл понял намек и послушно поддакнул. — Они не успеют с нами встретиться. Мальчики переглянулись и пожали плечами. Разочарования на их лицах не было и в помине: они с прежним энтузиазмом погрузились в мир конструктора. Кайл облегченно выдохнул, благодаря Рубена безмолвным взглядом. Тот, в свою очередь, поджал губы и отвёл глаза. Прищурившись, Кайл только сейчас заметил, что по подбородку к шее у него красовалась длинная тонкая царапина. Быстро взглянув на руку, он понял, что и на руках, которыми тот дрался, были заметные гематомы, синяки и царапины. Несколько раз он пытался поймать взгляд Рубена, но тщетно. Тот словно ушел из мира, беспокойно барабаня по столу и всё так же незаинтересованно елозя деталями конструктора. Время шло, а напряжение в воздухе не спадало. Рубен то и дело отвлекался, роняя детали конструктора и отвлекая Ури от процесса. Джоши старался не обращать внимания на его нетерпение, но бросал на него хмурые взгляды каждый раз, когда тот мешал Ури. Кайл молчал, как пристыженный школьник, так, будто, если будет молчать, то ничего лишнего не скажет. Он порой удивлялся, как при таком темпераменте Рубен умудрялся демонстрировать неплохие результаты в учебе. Громкий сигнал оповестил о начале второго тайма, и все оторвались от своих дел, чтобы лично наблюдать за результатами игры. Даже дети. Команда их родителей опережала противников, но лишь на пару очков. Кайл пытался отвлечься на детали конструктора, но безуспешно переводил взгляд на поле. Каждая секунда у команд на счету, но не только у них. Чем быстрее секунды отсчитывали до конца, тем выше поднималась его нервозность. Как только секунды закончатся, им придется встретиться и с родителями, и с репортёрами, и предстать перед ответственностью. А они смогут? Кайл перевел взгляд на Рубена и чуть не отшатнулся. Тот, черт возьми, чуть ли не засыпал, снова втыкая в свой телефон. Захотелось треснуть его, потому что… А почему он один должен нервничать?! — Кай. Он встрепенулся, подняв глаза. Наконец-то Рубен позвал его, причём на шведском, значит, хочет, чтобы дети этого не слышали. Он надеялся, что они теперь обсудят, что им делать дальше. — Прекрати трясти ногой. Ты стол шатаешь. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Рубен отвёл взгляд первым, а он продолжил смотреть. Прищурился, пытался найти тень сарказма или шутки, но тщетно. «Ты чё, блять, издеваешься надо мной, нахуй?». «Слышь ты, нахуй?» «Дохуя спокойный, нахуй? Хочешь взбучку ебучку устрою тебе, нахуй?» Ничего из этого Кайл вслух не произнес, а хотелось бы. Джоши прервал затянувшуюся паузу, толкнув Ури локтем в бок и беззвучно указав подбородком на поле. Ури кивнул, и мальчишки, синхронно отодвинувшись от стола, кубарем скатились к самому стеклянному ограждению детской зоны, прилипнув к нему носами. Кайл машинально последовал за их взглядами. На поле разворачивалась решающая атака, мяч был у Нила. Всё остальное — ярость, неловкость, абсурдность ситуации — на секунду отступило, сменившись привычным, вызубренным с детства азартом. Он даже не заметил, как перестал трясти ногой. Рубен тяжело вздохнул где-то сбоку, звук был похож на шипение спущенной шины. Кайл почувствовал, как тот откинулся на спинку стула, отчего пластик жалобно скрипнул. — Ладно, — проскрипел Рубен по-шведски, голос был хриплым и усталым. — Ладно, Кай. Извини. Я… я сорвался. Кайл медленно повернул голову. Рубен не смотрел на него, уставившись в потолок. Его пальцы всё так же нервно барабанили по столу, но сейчас в этом движении читалась не злоба, а какая-то опустошённая досада. Длинная царапина на шее выглядела ярче при свете потолочных ламп. — «Извини»? — Кайл выдавил из себя, тоже переходя на родной язык. Его собственный голос прозвучал неожиданно тихо. — Ты разнёс камеру стоимостью в годовую стипендию медицинских работников, швырнул репортёршу, как мешок с кукурузой, и теперь говоришь «извини»? После того как послал меня на хуй дважды? Уголок рта Рубена дёрнулся как и его брови, что выглядело довольно провокационно. — Трижды. Ты в салфетке утром ещё одну камеру чуть не разбил. Я считаю. Несмотря на всё, Кайл почувствовал, как в груди ёкнуло что-то похожее на смех. Он быстро подавил это. — Это не смешно, Ру. Нам пиздец. Папы убьют. — Пусть убивают, — Рубен провёл рукой по лицу, и Кайл увидел, как тот на мгновение сжал веки, будто пытаясь выдавить из себя остатки бешенства. — Но они не подходили к детям. Это главное. На поле раздался оглушительный рёв трибун. Гол. Ури и Джоши прыгали у стекла, крича что-то несвязное. Этот взрыв нормальной, здоровой жизни снаружи лишь подчеркнул абсурдность их маленького, запертого мирка. — Они уже подходят, — сказал Рубен без эмоций, глядя в телефон. Кайл почувствовал, как желудок сжался в ледяной комок. Он потянулся за своим телефоном — десяток пропущенных звонков от отцов, лавина сообщений от неизвестных номеров, уведомления из соцсетей с трендовыми хештегами. Его уже вынесли в тренды. #DeyRiot. #ViolentSons. #ExyDynastyScandal. Картинки, видео, всё уже было. Он увидел своё лицо, искажённое яростью, когда он подставлял подножку тому оператору. Увидел, как Рубен, красивый и страшный, сносит камеру. Это выглядело… эпично. И абсолютно непростительно. Он не может решить в своих мыслях, что звучит лучше, поэтому остановился на: сексуальная непростительная эпичность. — Эй. Рубен коснулся его запястья. Кратко, почти невесомо. — Слушай меня. Когда они придут, ты молчишь. Вообще. Ни слова. Ты пытался меня остановить. Ты — голос разума, который я не послушал. Понял? Кайл уставился на него. — Ты чего несёшь? Мы же вместе… — Вместе мы влипли, но ломать — это я, — перебил Рубен. Его глаза, наконец, встретились с ним. В них не было ни бешенства, ни бравады. Только холодная, стальная решимость и снова это бесячее спокойствие. — Моя рука, мой удар, моя истерика. Ты затащил меня сюда, чтобы я не добил их. Это всё, что они должны знать. И всё, что скажешь ты. — Но это же херня! Я же тоже… — Кайл! — Поддавшись вперёд, Рубен сжал его запястье, уже не прикасаясь, а хватая. — Это моя ответственность. К тому же, — он усмехнулся, так, будто это было смешно, — у меня всё уже позади. Пусть валят всё на психа Дэя-старшего. Так будет лучше для всех. Он говорил так убедительно, так спокойно, что Кайл на секунду поверил этому голосу. А потом он прочитал всё по его глазам, и до него дошла вся чудовищная глупость этого плана. Легко свалить все на того, кто лежал в наркологичке, а теперь ещё и с кулаками полез на репортёров. Блять. — Ты совсем ебанутый? Папы не купятся на эту сказку! Они видят нас насквозь! Да и ты, почти самый спокойный из нас, просто сегодня тебя… — Сегодня меня достало, — резко закончил Рубен и отпустил его руку. — И точка. Молчишь, понял? Кайл хотел спорить, кричать, что он не ребёнок и не позволит ему так геройствовать в одиночку. Но в этот момент дверь в детскую зону приоткрылась. Вошёл не отец. И не журналист. В проёме стоял Андерс, один из тренеров команды их родителей. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас было каменным. Взгляд скользнул по детям у стекла, по разбросанным деталям Lego, по ним двоим, замершим у стола. — Мальчики, — произнес Андерс без предисловий. Его низкий, глухой голос прозвучал тише обычного, но от этого было только страшнее. — Со мной. Сейчас. Ваши отцы… заняты. Разборками с прессой и юристами. Со мной будете разбираться вы. Рубен медленно поднялся. Кайл, чувствуя, как ноги стали ватными, последовал его примеру. — Дядя Андерс, это я… — начал Рубен. — Заткнись, — отрезал Андерс. В его голосе не было злости. Была усталость, тяжесть и что-то ещё, отчего у Кайла похолодело внутри. — Ни одного слова. Просто идём. Он развернулся и вышел, даже не обернувшись, с абсолютной уверенностью, что они последуют за ним. Рубен бросил на Кайла последний, жёсткий, предупреждающий взгляд: «Молчи». И они пошли. Мимо недоумевающих мам, мимо Ури и Джоши, которые, наконец, оторвались от стекла и смотрели на них большими, вопрошающими глазами. Они вышли из «святилища», пересекая невидимую, но всё ещё ощутимую границу, за которой оставался хрупкий мир детства и конструкторов. Впереди был холодный, ярко освещённый коридор, ведущий в служебные помещения стадиона, и каменная спина Андерса. А за их спиной, за стеклом, на огромном экране повторяли красивый, победный гол их отцов. Кайл понял, что это, возможно, последнее нормальное воспоминание этого дня. И, бросив взгляд на профиль Рубена, застывший в упрямом и готовом на всё выражении, он подумал, что геройство иногда бывает самой идиотской и самой страшной вещью на свете. Он сжал кулаки в карманах и шагнул вперёд, нарушая приказ Рубена уже в мыслях. Нет, черта с два. Он не даст ему взвалить всё на себя. Пусть даже за это им обоим будет вдвое больше пиздюлей.***
Итак, Итан остался один. Дверь палаты мягко захлопнулась, унося за собой последние обрывки напряжённого шёпота — «Давай поговорим внизу», «Он просто устал», «Ему нужно побыть одному». Словно выдох, в тишине комнаты растворилось их присутствие. Стеллаж, тумбочка, негнущиеся простыни — всё замерло в безразличном ожидании. Он и сам замер у кровати, слушая, как шаги затихают в конце коридора. Одиночество навалилось мгновенно, густое и липкое, как больничный кисель. Но вместе с ним пришло и другое — острое, колючее чувство свободы. Пусть на полчаса, пусть на десять минут — он был совершенно один. И этого было достаточно. Взгляд его сразу, без колебаний, метнулся к окну, которое он приметил с первого дня заключения. Оно было большим, от пола почти до потолка, и должно было открываться, это он помнил. Но не открывалось. С самого первого дня его предательски глухая рама была заперта на крохотный, но хитрый замок с защелкой — такая же стандартная больничная мера предосторожности, как и тупые пластиковые ножи в столовой. Раньше он лишь с ненавистью тыкал в него пальцем. Теперь он подошёл ближе. За окном мир жил. Машины, люди, деревья, выброшенный кем-то в кусты яркий пакет — всё это дышало движением и неподконтрольностью. Здесь, внутри, воздух был мёртв. «Два дня, — ядовито напомнил он себе. — 2880 минут. Или уже меньше?» Мысль о том, чтобы отсчитывать каждую из них, вызвала спазм в желудке. Нет. Он не будет. Итан окинул взглядом комнату. Инструментов не было. Ни скрепки, ни заколки, ни даже старой ручки, которую можно было бы разобрать. Только больничный минимализм, насмешливо блестящий стерильностью. Его пальцы сами потянулись к карманам халата. Пусто. Тогда он сдернул его и швырнул на кровать, потом обыскал карманы своих собственных, принесённых из дома мягких спортивных штанов. Ключи, телефон, наушники и прочее — всё забрали «на время процедур, как и положено». Идиоты. Отчаянный, почти животный порыв заставил его вцепиться пальцами в щель рамы и дёрнуть. Пластик лишь жалобно скрипнул, не поддаваясь. Он дёрнул сильнее, упираясь ногой в стену под окном, напрягая все мышцы спины и плеч. По лицу выступил пот, в висках застучало. Рама не шелохнулась. Этот замок был рассчитан и на такую глупость. Итан отступил, переводя дыхание. Глаза лихорадочно бегали по комнате. Стол. На столе — пластиковый стаканчик для воды. Он схватил его, смял в ладони, пытаясь отломить край, чтобы получить жёсткую, острую полоску. Пластик гнулся, мялся, но не ломался, лишь издавая противный хруст. В ярости он швырнул его в стену. Стаканчик беспомощно отскочил и закатился под кровать. — Тупица! — прошипел он на себя. Взгляд упал на металлическую спинку кровати. Крепления. Там были небольшие болты с прорезями под плоскую отвёртку. Сердце ёкнуло. Он наклонился, впился ногтями в холодный металл и попытался провернуть один из них. Ноготь согнулся, побелел от боли, а болт даже не дрогнул. Он попробовал с силой ударить по нему ребром ладони — только отозвалось болью в запястье. Отчаяние начало подползать холодными щупальцами, но он отшвырнул его прочь. Нет. Не сейчас. Он сел на пол под окном, спиной к ненавистной раме, и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках и навязчивый стук в висках. Нужно думать. Не как бунтующий подросток, а как… как персонажи из его же книги. Как его собственный герой, загнанный в ловушку. Они же умные, а он их создатель. Что у него есть? Ум. Руки. Предметы в комнате. Он огляделся с новой, прицельной внимательностью. Тумбочка. Верхняя панель откидывалась. Внутри лежали стандартные больничные принадлежности: упаковка бумажных салфеток, маленькое мыло в обёртке, зубная щётка в целлофане. И… пластиковая линейка. Жёлтая, гибкая, с закруглёнными краями. Детский промоматериал какой-то клиники. Итан вытащил её. Она была слишком толстой и гибкой, чтобы просунуть в щель замка. Но её можно было заточить. Чем? Он вернулся к спинке кровати. Угол металлического крепления был не идеально ровным, с небольшой, почти незаметной заусеницей, оставшейся от штамповки. Он примерил, нашел точку, где край линейки цеплялся за шероховатость, и начал тереть. Быстро, с остервенением, водя пластиком туда-сюда. Раздавался тонкий, скрежещущий звук. Рука затекала, на пальцах от трения появилось горячее пятно, но он не останавливался. Минут через десять на краю линейки образовалась стружка, а сам край стал тоньше и шершавее. Он снова подбежал к окну. Поддел заточенным концом защелку замка, пытаясь нащупать механизм. Пластик гнулся, скользил, с трудом входя в узкую щель. Он давил, меняя угол, чувствуя, как хлипкий инструмент вот-вот сломается у него в пальцах. Внутри что-то щёлкнуло! Сердце бешено заколотилось. Он дёрнул раму. Она не открылась. Замок щёлкнул, но не расщёлкнулся. Это был ложный звук — просто пластик терся о пластик. Итан замер, прижав лоб к холодному стеклу. За окном мальчик на велосипеде пронёсся по дорожке, и ветер взметнул его волосы. Совершенно свободно. Внезапная, абсолютная бессильная ярость охватила его. Он отшвырнул погнувшуюся, бесполезную линейку через всю комнату, развернулся и изо всех сил ударил кулаком по оконной раме рядом с замком. Тупо, глухо, больно. Страшно. Ему страшно. Боль пронзила костяшки, но он ударил ещё раз. И ещё. Тихий, придушенный стон вырвался у него из груди вместе с воздухом. Он бил по пластику, по этому символу его заточения, пока боль в руке не стала ярче, острее, реальнее, чем любое отчаяние. Наконец он остановился, тяжело дыша, прижимая растёртый, покрасневший кулак к груди. Стекло перед ним было цело, лишь на раме остались светлые царапины и вмятины от ударов. Замок всё так же блестел, не поддавшись. Он проиграл. Простому куску пластмассы и железа. Итан медленно сполз по стене на пол, обхватив колени. Дрожь, на этот раз не от адреналина, а от краха, проходила по всему телу. Он сидел, прижавшись спиной к непокорному окну, и смотрел в пустоту комнаты. Внезапно до него дошла вся абсурдность ситуации: он, который выстраивал целые миры и находил выходы для своих героев в самых безвыходных ситуациях, не смог справиться с детским замком. Эта мысль была горше самой боли в руке. Он закрыл глаза. Больничная тишина, которую он так ненавидел, теперь вползла внутрь него, холодная и тяжёлая. Сбежать не удастся. Оставалось только одно — ждать. Эти самые 2880, нет, уже меньше минут. Он сжал веки ещё сильнее, пытаясь хотя бы в воображении сбежать из этих белых стен, туда, к своим персонажам, в недописанную главу. Но даже они сейчас казались далёкими и недоступными, как тот мальчик на велосипеде за неоткрывающимся окном.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!