Вернутся к фанфику

Часть 16 Тихие зори, борьба в тишине и что это блять такое?

10 января 2026, 18:41
Без десяти одиннадцать часов вечера по местному времени. Тишина в доме была густой, почти осязаемой, и только тиканье настенных часов нарушало её, отмеряя секунды до его дня рождения. Дэйв перевел взгляд с экрана телевизора на циферблат. «Без десяти одиннадцать». У мамы, там в Пальметто, сейчас тот же самый час. Эта мелкая, техническая синхронность почему-то казалась ему тонкой шелковой нитью, связывающей их вселенные. Тонкой, но очень приятной. А папа… Папа был в Ванкувере, в другом времени, в другой жизни, где сейчас без десяти восемь. Всего три часа разницы, но в этот вечер они ощущались как пропасть между материками. Час до его звонка растягивался в вечность. Сдавленный вздох вырвался из груди, когда он поставил таймер на плите. Механическое движение, ритуал «вечера на одного». Возвращаясь в гостиную, он прижал телефон к уху, и его голос, натренированный за годы таких разговоров, автоматически перешел в успокаивающую тональность. — Все нормально, мам. Правда. Он слышал её встревоженное дыхание в трубке, почти физически ощущал её беспокойство, тянущееся через тысячи километров тонкой, невидимой нитью. — Вы как будто в первый раз меня одного оставляете. Ну серьезно, мне уже восемнадцать завтра, не маленький. Все со мной будет нормально… Он прикусил язык, остановив поток готовых сорваться с губ банальных утешений вроде «я не умру тут без вас». Это только подольет масла в огонь. Вместо этого он перечислил заученный список, чувствуя, как уголки его губ сами собой тянутся вверх от абсурдности этого ритуала: — Да, мам. Да. Лекарства со мной. Двери закрыты – на все замки. Окна заколочены, — его голос дрогнул от сдерживаемого смеха. — Ну хватит уже, успокойся и сосредоточься лучше на своей команде, а не на мне, они какие-то рассеянные. Это была его маленькая месть за её гиперопеку. Пусть теперь она беспокоится о своей несерьезной, вечно всё забывающей и трудной команде из Пальметто. — Все, пока, мам. Он сбросил вызов, не дожидаясь её прощальных наставлений, и облегченно рухнул на диван. Воздух с шумом вырвался из легких. Тишина, наконец, стала его. Но ненадолго — её тут же заполнила идиотская реклама с телеэкрана. Дэйв потянулся к книге, лежащей на столике. Тяжелый, потрепанный томик. Его пальцы нашли знакомую закладку, и мир отступил. «И повязали друг друга ремнями, аккуратно повязали, а последнего Федот Евграфыч лично связал. И заплакал. Слезы текли по грязному небритому лицу, он трясся в ознобе и смеялся сквозь эти слезы и кричал: — Что, взяли?.. Взяли, да?.. Пять девчат, пять девочек было всего, всего пятеро! А не прошли вы, никуда не прошли и сдохнете здесь, все сдохнете!.. Лично каждого убью, лично, даже если начальство помилует! А там пусть судят меня! Пусть судят!..» Дэйв оторвался от страницы, но мир не вернулся. Он остался там, в карельских болотах, с этим Васковым и пятью погибшими зенитчицами. Слова, тяжелые, как булыжники, застряли у него в горле. Он попытался сглотнуть — не получилось. Он зажмурился, пытаясь стряхнуть с себя эту липкую, чужую боль, но она въелась, как дым. «А зори здесь тихие» — какая насмешка. Ничего тихого в этой истории не было. Только рёв боли, леденящий душу, отчаяние, высеченное из гранита. Учитель литературы, мистер Элберт, сказал, протягивая книгу: «Это не только про войну, Бойд. Это про жизнь. И про то, как её теряют. Думаю, ты оценишь». Он не оценил. Он почувствовал. И теперь эти суровые, высеченные из гранита слова о войне и невыносимой потере легли на него тяжким грузом. Он чувствовал не просто интерес, а почти физическую потребность читать дальше, словно пройти через эту боль было каким-то важным, неосознанным долгом. Это было не похоже на его привычные книги. Это была правда, жестокая и неудобная, и она странным образом успокаивала своей чужой, далекой масштабностью на фоне его типичных подростковых тревог. Он отметил про себя, что закончит главу перед сном, и аккуратно, с почти религиозным пиететом, положил книгу на журнальный столик корешком к свету лампы, как будто это была не книга, а артефакт. Таймер на плите пропищал. Дэйв встал, потянулся, чувствуя легкую одеревенелость в спине от долгого сидения. На кухне он вынул из микроволновки тарелку с пастой в сливочном соусе с курицей — его стандартный «ужин на одного». Запах был знакомым, утешительным. Разогретая паста в сливочном соусе пахла уютом и рутиной. Дэйв глубоко вдохнул пар, и его внезапно охватил острый, режущий стыд. «Там война: голод, холод, грязь, смерть в болотной жиже. А ты… а ты греешь свою пасту альфредо и жалеешь себя, потому что скучно». Горький ком подкатил к горлу. Он схватил тарелку так, что пластик затрещал, и почти побежал в гостиную, как будто мог убежать от собственных мыслей. Телевизор был его привычным фоном, белым шумом одиночества. Он переключил канал на спортивный. И тут же лицо его озарила улыбка. На экране, в яркой форме стоял его отец. Камера крупно ловила его улыбку, пот на щеках, уверенный взгляд. Диктор вещал о вчерашней убедительной победе, о ключевой роли Бойда во втором тайме, о его выдающейся результативности в этом сезоне. Гордость и радость теплой волной разлилась по груди Дэйва. Он отложил вилку и смотрел, ловя каждое слово, каждое повторение гола, забитого его отцом. Мысленно он уже был там, завтра: ощущал тяжелую, привычную руку на своем плече, слышал хрипловатый смех, видел эту фирменную, чуть кривую ухмылку. Мама будет ворчать, что они слишком громко смеются, и пытаться устроить «цивилизованный ужин», который все равно превратится в хаотичный обмен новостями и шутками. Завтра. Потом новости пошли по скучным данным, и он переключил канал на студенческий спорт. И вот она — мама. Даниэль Бойд, в спортивном костюме, с планшетом в руках, что-то строго объясняла одной из своих рассеянных, как он верно подметил, девушек из команды университета Пальметто. Репортаж был о предстоящем турнире. Дэйв с улыбкой слушал комментаторов, которые хвалили её методику и дисциплину. «Подожди, — мысленно обратился он к девочке на экране, — она тебе еще устроит "заботу" по полной программе, как мне». Слушая их, он понимал, что испытывает совершенно разный спектр эмоций в этот момент. Сидя на диване с остывающей тарелкой на коленях, он чувствовал себя целым. Его мир, разбросанный между льдом Ванкувера, паркетом Пальметто и этим потертым диваном в гостиной, на секунду собрался в идеальный, сияющий кристалл на экране телевизора. Они были там, на своих вершинах: сильные, красивые, успешные. А он был здесь, их точка отсчета, их якорь. И завтра, в его день рождения, якорь поднимут и корабль под названием «семья» снова будет в сборе в родной гавани. Все было на своих местах. Все было правильно и спокойно. Вечер растягивался, как теплая, липкая жвачка, потерявшая вкус, но которую все равно не хочется выплевывать. После спортивных новостей пошли бесконечные, однообразные ситкомы с закадровым смехом и ток-шоу, где люди кричали друг на друга о политике. Дэйв приглушил звук до шепота, оставив телевизор в качестве мерцающего светового пятна, отбрасывающего синеватые блики на стены. Он взял в одну руку книгу, в другую — телефон. Его сознание раздвоилось, затем растроилось. Он скроллил ленту инстаграма, машинально лайкая фото друзей; читал глупые, но смешные мемы про экси; заглядывал в твиттер, где уже начинали обсуждать завтрашние матчи. А потом взгляд снова падал на раскрытую страницу, и его засасывало обратно в карельский лес: к Соне Гурвич с её «Кантатой» и страстью к поэзии, к Лизе Бричкиной, мечтавшей о будущем, которого не будет. Мысли прыгали, как блохи: то он слышал шепот Ритки Осяниной в холодном блиндаже, то представлял, как завтра они с родителями будут решать, заказать пиццу или суши, то ловил себя на том, что уже мысленно составляет список того, что хочет рассказать отцу про последние школьные матчи. Он существовал одновременно в трех временных пластах: в страшном прошлом книги, в банальном настоящем и в светлом, несомненном будущем «завтра». Постепенно, незаметно, веки стали тяжелеть. Слова в книге начали плыть, сливаясь в серые размытые линии. Телевизор бубнил что-то о приближающемся атмосферном фронте и возможных заморозках. Книга выскользнула из ослабевших пальцев и мягко шлепнулась на ковер рядом с диваном. Дэйв сонно поднял её и положил на столик рядом с остывшей тарелкой. После он потянулся, нащупал пульт и выключил телевизор. Мерцание погасло, и комнату накрыла настоящая, глубокая, бархатная тишина, нарушаемая только его собственным дыханием и тиканьем часов. Последней мыслью, обрывком, проскользнувшей перед самым погружением в сон, было тревожное: «Папа не позвонил» и «Я забыл сказать маме, что люблю её». И он уснул прямо на диване, нераздетый, свернувшись калачиком в позе эмбриона, с телефоном, прижатым к груди, как последним связующим звеном с миром, который завтра должен был вернуться к нему.

***

Утро началось не с будильника, а с нервной вибрации телефона. Кто-то явно хотел разбудить его, причём в восемь утра в выходной. Он замигал, завибрировал, на экране одна за другой появлялись уведомления. Дэйв, с трудом отлепив веки, потянулся к нему. «Кому, чёрт возьми, в восемь утра в субботу?..» — пронеслось в затуманенной голове, пропитанной сном. Гневная сонная рука потянулась к устройству. Он собирался проигнорировать, выругаться, сбросить. Но палец сам нажал на экран. Сообщения. Много. Не только от друзей. От новостных агрегаторов. Красные иконки, кричащие заголовки. Сон мгновенно испарился, будто его и не было. Зрачки сузились, пытаясь сфокусироваться на бегущих буквах. «ЧП в Ванкувере. Отель «Кедровая роща», где разместились команды и участники предстоящих Олимпийских игр, захвачен вооружёнными террористами. На данный момент ничего не известно, полиция только недавно получила предупреждение, идут переговоры». Сначала — ничего. Пустота. Мозг отказался декодировать. Просто набор слов. «Ванкувер». «Отель». «Захвачен». Потом — удар. Не громкий. Не внешний. Внутренний. Тихий, сокрушительной силы удар где-то в самой сердцевине его существа. Сердце не замерло — оно, казалось, взорвалось в груди, разбросав осколки по всем внутренностям. Воздух вырвался из лёгких со свистом. — Нет, — прошептал он. Это не было отрицанием факта. Это была мольба. Молитва, обращённая к вселенной, к Богу, к чему угодно: «Нет, только не это. Отмени. Верни время назад. Сделай так, чтобы это была ошибка. Скажите мне, что я всё ещё сплю, пожалуйста». Он вскочил с дивана. Ноги, ватные, одеревеневшие от сна и шока, подкосились. Он едва не грохнулся на пол, инстинктивно схватившись за спинку дивана. В глазах потемнело, поплыли радужные круги, чёрные пятна. Весь мир накренился. Тело начало дрожать мелкой, лихорадочной дрожью, как в сильнейшем ознобе. Зубы выстукивали дробь. Он протянул руку к пульту. Пальцы, холодные и нечувствительные, как сосиски, не слушались. Он промахнулся. Второй раз. На третий кнопка включения наконец поддалась под нажимом кончика его пальца, и он вдавил её так, будто от этого зависела жизнь. Экран вспыхнул. Яркий кислотный свет врезался в сетчатку, заставив зажмуриться. Но он тут же открыл глаза, широко, жадно. Беззвучные крики бегущих строк: «ЭКСТРЕННО!», «ЗАХВАТ ЗАЛОЖНИКОВ!», «ВАНКУВЕР В ОСАДЕ!». Картинка. Снято с высоты, дрожащий, нестабильный кадр с вертолёта, летящего по кругу. Роскошная стеклянная башня отеля «Кедровая роща», знакомый силуэт, который он видел на фото с отцом. Теперь её окружал ореол из мигалок — синих, красных, белых, пульсирующих, как нервы на открытой ране. Крошечные, игрушечные фигурки в чёрной форме спецназа замерли в укрытиях, стволы автоматов направлены на здание. И лица. В окнах. Размытые, но узнаваемые в своем ужасе. Диктор говорил ровным, бесстрастным, как скальпель, голосом: «…требования группировки пока не оглашаются… переговоры осложнены… точное число заложников неизвестно… среди них, по неподтвержденным данным, находятся члены спортивных делегаций, готовившихся к отъезду после завершения турнира…» Слово «неподтвержденные» прозвучало как удар хлыстом. Но слово «спортивные делегации» прозвучало как смертный приговор. Сквозь толщу ледяного шока, сквозь белый шум в ушах, из его горла выдавился хриплый, сорванный звук, больше похожий на стон умирающего животного, чем на человеческую речь: — Там же… папа… И это было так отрезвляюще, но так страшно, что ему захотелось рухнуть обратно и больше никогда не вставать с дивана. Возможно, слиться вместе с ним и умереть на нём, сгнить заживо и просто исчезнуть из мира. Но вместе с этим чувством хотелось орать и кричать, но всё куда-то исчезло и из души, и из мыслей, и из головы. Тихое “папа", выдохнувшее Дэйвом, повисло в пустой комнате, жалкое и беспомощное. Что делать? Мысль билась, как птица о стекло. Позвонить. Надо позвонить. Он схватил телефон. Экран был мокрым от пота его ладоней. Пальцы скользили, не попадая по иконкам. Наконец, «Папа». Набор. Он прижал аппарат к уху так сильно, что висок заныл. Длинные гудки. Каждый — как удар током. Он вслушивался в них, выискивая малейший шорох, признак жизни. Только ровное, бездушное «ту-у-у… ту-у-у…». Потом щелчок. И голос. Его голос. Бодрый, весёлый, записанный в другой жизни: «Вы дозвонились до Мэтта Бойда! Оставьте сообщение, и я перезвоню, как только смогу! Удачи!». — Пап… — начал было Дэйв, но его перебил писк сигнала. Он сбросил. Набрал снова. Снова. Снова. Десять раз. Двадцать. Всё тот же результат. Тогда он позвонил маме. «Вы дозвонились до Даниэль Бойд. Я сейчас не могу…» Он не стал дослушивать. Сбросил. Позвонил на рабочий. Автоответчик. Набрал номер её помощницы. Занято. Дыхание стало частым, поверхностным, собачьим. Он ловил воздух короткими, судорожными глотками, но лёгкие не наполнялись. Казалось, он вот-вот задохнется. В ушах поднялся пронзительный, оглушительный звон, заглушающий все звуки мира — и тиканье часов, и голос диктора. Перед глазами поплыли, закружились чёрные пятна, сливаясь в тёмную пелену. Неожиданно телефон завибрировал. Он надеялся, что это была мама, но это были лишь сообщения от друзей. От Райли было: «Не верь всему, что пишут в новостях. Всё будет нормально. Наши все в курсе, они что-то делают». От Кайла: «Эй, всё будет ок. Твой отец крепкий орешек. Мои говорят, что поднимают всех на уши и они ещё о чём-то спорят. Уверен, уже что-то придумали. Только не волнуйся, мы с тобой, напиши, пожалуйста, как ты, и если что-то нужно, то всегда звони и пиши, ок?» От Рубена: «Кевин уже позвонил всем, кому можно, в лиге. Он связывается с агентами по безопасности. Они что-нибудь узнают. Жди. Ты вообще как?». Они пытались утешить. Но их слова отскакивали от ледяной стены ужаса, выросшей внутри него. «Что-то делают», «поднимают на уши», «связываются». Это были слова, пустые звуки, в то время как его отец был там, в этом отеле, с террористами. Он ничего им не ответил и не написал. Всё было слишком плохо, чтобы пальцы могли двигаться. Паника, которую до этого сдерживал ледяной шок, прорвала плотину. Она хлынула горячей, солёной волной, поднялась из живота, сдавила диафрагму, сжала горло. Дышать стало невозможно. Он хватал воздух ртом, короткими, судорожными всхлипами, но лёгкие не наполнялись. В ушах поднялся пронзительный, оглушительный звон, заглушающий все звуки мира. Перед глазами поплыли чёрные пятна. И тут его сердце — его предатель, его личный заложник — взбунтовалось. Не просто закололо. Это был удар ножом. Острая, жгучая боль расколола грудину пополам, заставив его согнуться пополам с тихим стоном. Он схватился обеими руками за грудную клетку, чувствуя под пальцами бешеную, хаотичную пляску мышцы. Она билась, как пойманная рыба, рвалась, стучала в рёбра, требуя выхода. Головокружение накатило новой, более мощной волной. Комната накренилась, поплыла. Он понял, что сейчас потеряет сознание. И это было страшнее всего — выпасть из реальности сейчас, когда она рушится. — Блять! — вырвалось у него хриплым, сдавленным криком. Не мольба, а злость. Яростная, отчаянная злость на собственное тело, на его слабость, на эту неподходящую, ужасную минуту. Инстинкт самосохранения, глубже паники, заставил его двинуться. Он поднялся, шатаясь, согнувшись. Каждый шаг отдавался новой вспышкой боли в груди. Он шёл, цепляясь за стену, оставляя на обоях влажные отпечатки ладоней. Его вело одно: кухня. Паника на общем фоне молила, шептала, кричала в его мозгу: «Только бы не упасть. Только бы дойти. Не упасть сейчас. Потому что если упадешь, может, уже не встанешь. А ты должен знать. Ты должен ждать. Ты должен быть на связи». Этот внутренний диалог, истеричный и чёткий одновременно, толкал его вперёд. Жизнь рушилась на глазах, и он не может позволить себе рухнуть тоже. Добравшись до раковины, он упёрся в столешницу, глядя на своё отражение в хромированном кране. Искажённое гримасой боли и ужаса лицо. Синие, привычные тени под огромными, безумными глазами. Открытый рот, ловящий воздух. Он был похож на призрака. На того, кто уже наполовину здесь, наполовину — там, в аду новостной картинки. Дрожащей, не слушающейся рукой он открыл шкафчик. Флакон. Маленький, белый, спасение и напоминание о несовершенстве. Крышка не поддавалась. Пальцы скользили. Он стиснул зубы, собрав всю волю в кулак, и рванул. Крышка отлетела, и маленькие белые таблетки рассыпались по столешнице с сухим перестуком. Он схватил одну, сунул под язык — так быстрее. Горький, химический вкус мгновенно разлился по рту. Он наклонился, сунул лицо под струю холодной воды и стал пить, захлёбываясь, смешивая воду со слезами, которые, наконец, хлынули потоком — беззвучными, спазматическими рыданиями, сотрясавшими всё его тело. Лекарство работало не мгновенно. Сначала стало лишь чуть легче дышать. Потом бешеный ритм сердца начал сбиваться, замедляться, переходя с бешеной скачки на тяжёлую, неровную рысь. Боль отступила, превратившись в тупую, ноющую тяжесть. Но страх… страх никуда не делся. Он кристаллизовался. Из горячей паники превратился в ледяную, ясную глыбу в середине груди. День рождения. Мысль о нём мелькнула, как что-то из параллельной вселенной. Ему было глубоко, до тошноты, всё равно. Как можно думать об этом, когда… Его взгляд упал на календарь на холодильнике, где было обведено число. Он заставил себя отвернуться. Слёзы капали на роскошную раковину, напоминая о жалкости его существования и о том, какая же всё-таки хрупкая, легко разрушаемая человеческая жизнь. Он стоял в полном оцепенении и смотрел на своё искажённое отражение в кране раковины. Казалось, до него только сейчас дошли масштабы катастрофы и вся ситуация в целом. Его мозг, чуткий, болезненный, но не менее умный, медленно проводил цепочку между событиями. Он собирал факты, как осколки, преодолевая шок и физическую боль. Факт первый: террористы. Отель «Кедровая роща». Утро после игры. Отец там. Факт второй: связь мертва. Все телефоны отключены или разряжены. Или… их отобрали. Факт третий: мама тоже не отвечает. Ни на один звонок. Это не совпадение. Она должна была быть на связи. Она обязана была быть на связи. Если и её нет… Значит, она узнала. Значит, она уже в пути. Или… с ней что-то случилось. Факт четвертый: друзья пишут. Их родители, игроки той же лиги — Нил, Эндрю, Кевин — «что-то делают», «поднимают на уши». Значит, масштаб катастрофы таков, что тревогу бьют уже на самом высоком уровне. Это не локальный инцидент. Это ЧП государственного, может, мирового масштаба. Или он снова себя накручивает… Вывод: все действительно очень, очень плохо. Это не сон. Это не ошибка. Это реальность. Он её чувствует, и ему сейчас больно, значит, все взаправду. Хрупкая, тонкая пленка обычной жизни порвалась, и оттуда, из прорыва, хлынул кромешный ад. В подкрепление к его панике он вспоминает о том, что видел по новостям вертолет, снимающий с воздуха отель и лица отдыхающих людей. Все плохо. Он поднял голову и снова посмотрел на свое отражение. В глазах уже не было паники. Там была пустота. Бездонная, темная пустота, на дне которой теплился лишь одинокий огонек холодного, безупречного ужаса. День рождения умер, не успев начаться. Теперь существовало только «до» и «после». А в этом «после» могло не оказаться самого главного. Он выпрямился. Слабость в ногах никуда не делась, но дрожь в руках утихла. Он вытер лицо рукавом, оставив мокрые разводы. Его взгляд упал на рассыпанные по столешнице таблетки. Он аккуратно, методично собрал их обратно во флакон, закрутил крышку. Движения были медленными, точными, как у робота. Потом он повернулся и пошел обратно в гостиную. Шаг стал тверже. Он знал, что сейчас будет делать. Он успокоится. Он будет ждать. Он будет смотреть. Он будет впитывать каждую крупицу информации, каждое слово, каждый кадр с этой проклятой вертолетной съемки. И надеяться, что его леденящее душу ожидание ждёт вознаграждение в виде звонка или сообщения от родителей. Война только началась. Его личная, тихая, отчаянная война за надежду.

***

Кошмар начался не с вопля, а с тихого щелчка переключателя на пульте. Этот звук стал громом, возвестившим конец прежней жизни. Следующие дни не имели ни начала, ни конца, они сплавились в одно сплошное, тягучее полотно боли, на котором вместо красок были выжжены цифры новостных тикеров и синие отсветы экранов. Дэйв не просто не выходил из дома. Он перестал существовать за пределами дивана в гостиной. Это место стало алтарем, а он — его жрецом, приносящим в жертву сон, еду, чистоту, здравый смысл. Он взял ноутбук, опустошил все розетки в квартире, создав вокруг себя паутину из проводов — хрупкую, шипящую электросеть системы жизнеобеспечения, которая питала не его, а его одержимость. Телевизор, приглушенный до шепота, стал вечным камином этого кошмара, отбрасывающим на его лицо мерцающие тени субтитров: «…ситуация остается напряженной…», «…идентификация затруднена…», «…семьям оказывается поддержка…». На ноутбуке горели десятки вкладок. Он переключался между ними с маниакальной скоростью: официальные сводки, твиттер с хештегом #ВанкуверОтель, мрачные форумы, где анонимы строили теории одну чудовищнее другой, транскрипции полицейских радиопереговоров, которые он, сжимая виски пальцами, пытался расшифровать, вылавливая знакомые слова: «заложники», «медики», «неподвижное тело». Каждый клик был глотком воздуха для утопающего, который только сильнее захлебывался. Еда вызывала не просто тошноту — физическое отвращение. Его тело, сжавшееся в один сплошной нерв, отвергало саму идею потребления, пока его отец, возможно, был в заточении без всего этого… Он пил воду прямо из-под крана, большими, жадными глотками, и холодная жидкость обжигала пустой, скрученный в узел желудок. Иногда он открывал банку колы, забытую с «прошлой жизни», и газ щипал язык, а сладость казалась неприличной, оскорбительной на фоне происходящего. Сон стал редким, урывчатым врагом. Он проваливался в черные, безсюжетные ямы на час, максимум два, сидя, с ноутбуком, горячим, как уголек, на коленях. Просыпался он всегда резко, от внутреннего толчка, с криком, застрявшим в горле, и первым делом впивался в экран — не изменилось ли что? Не появились ли новости? Его тело мстило ему. Голова была тяжелой, налитой свинцом и гулом высоковольтных проводов. Глаза — двумя раскаленными угольками, их ресницы слипались, а в уголках скапливалась едкая, соленая влага, которую он смахивал тыльной стороной ладони с таким раздражением, будто это было помехой для обзора. Челюсти сводило от постоянного, неосознанного стискивания, шея ныла тупой, неумолимой болью. Он вставал только по нужде, двигаясь по квартире, как призрак, шаркая носками по полу. Из-за недостатка сна появились лёгкие галлюцинации. Как он это понял? Все просто: он пошел в туалет, а по дороге искал новостные и левые сайты, а в итоге опорожнился в цветочный горшок с консервной банкой в руке. Телефон все это время был на зарядке… Он смирился с этим, потому что, а что ему ещё оставалось делать? Это не так важно, как то, что происходило. Запах в квартире стал отвратительным. Это была гремучая смесь пота, немытого тела, старой еды на тарелке, которую он так и не убрал со стола, и пыли, поднимаемой с пола его редкими перемещениями. Этот запах въелся в обивку дивана, в одежду, в волосы. Он раздражал, щекотал ноздри, но Дэйв лишь время от времени морщился. Мир сжался до размеров 24-дюймового экрана и пустоты в груди, которую не мог заполнить ни один репортаж. Он не отвечал на звонки. Мысль о том, чтобы услышать чей-то голос — живой, обеспокоенный, нормальный — вызывала панический ужас. Он боялся, что при первом же вопросе: «Дэйв, как ты?» — разорвет плотину, и он развалится на куски, зарыдает навзрыд, по-детски, и уже никогда не сможет собраться обратно. Поэтому он лишь изредка, с огромным усилием, набирал короткие ответы друзьям: «Ждем. Все ок. Спасибо». Фраза «Все ок» стала самым большим враньем в его жизни, но писать ее было механически легко. Друзья, к счастью, не настаивали. Их сообщения были такими же осторожными, как стук в дверь к тяжело больному: «Нил что-то слышал через знакомых в лиге, переговоры еще идут». «Эндрю говорит, что ФБР задействовало всех лучших переговорщиков». «Кевин все роет, обещает узнать хоть что-то». Каждое такое сообщение зажигало в его груди крошечную искорку. Он ловил ее, лелеял, раздувал силой отчаяния: «Да, переговоры. Значит, еще живы. Значит, есть шанс». Но потом на экране появлялся новый репортаж с безучастными лицами чиновников, или в твиттере всплывала «сенсационная» утечка о якобы расстрелянных заложниках в подвале, и искорка гасла, обжигая пеплом самое нутро. Этот цикл — надежда-крах-надежда — повторялся десятки раз в день, вытачивая из него всю мякоть, оставляя лишь изможденную скорлупу. Однажды, потянувшись за зарядкой, он увидел свое отражение в черном экране выключенного телефона, так что он чуть не откинул устройство и не откинулся сам. Осунувшееся лицо, синяки под глазами, безумный взгляд, раздражение, редкая сыпь и небольшое количество выступающих вен и нервов на лице. Он выглядел как жертва рабства, у которого ноги сгнили от крокодила, и прямо сейчас отказывали почки. Впрочем, чувствовал он себя не лучше. Перебиваясь со страха на надежду, где-то в глубине души, на подсознательных корках он понимал, что уже давно потух. Слишком долго. Все затягивается слишком долго. Если бы был хороший исход, его бы уже объявили. Родители молчат. Молчат все, кто мог бы знать правду. Эта тишина с той стороны была громче любых выстрелов. Последняя нить, связывавшая его с миром, с жизнью, в которой было будущее, тонкая нить ожидания, начала рваться. И настал тот день. Какой по счету? Он не знал. Время уплощилось, потеряло смысл. Это мог быть и третий день, и десятый. На экране вдруг прервалась бесконечная говорильня экспертов. Лицо ведущего стало напряженным, почти испуганным. «Мы переходим к прямой трансляции… Поступает информация об обострении ситуации…» Камера, дергаясь, выхватила из предрассветной мглы знакомый фасад отеля. Звук был полон криков, отдаленных хлопков, невнятных команд. Диктор, задыхаясь, говорил о провале переговоров, о начале штурма силами спецназа. И Дэйв увидел. Он не просто увидел картинку. Он провалился в нее. Он был там. Он чувствовал холодный бетон под ногами, вдыхал запах дыма и страха. Его глаза стали камерами: он увидел оранжевые вспышки автоматных очередей, бьющих из окон не только первого, но и второго этажа. Увидел, как темные фигуры в масках отступали внутрь здания, ведя беспорядочный огонь. Увидел, как бойцы элитного отряда JTF2 штурмовали главный вход, но тяжелые, забаррикадированные двери не поддавались. Его уши слышали не через динамики телевизора, а напрямую: хаотичную пальбу, превращавшую ночь в адский оркестр, сдавленные крики и вопли боли, которые обрывались слишком резко. Он впился в экран, его собственное дыхание замерло где-то в районе горла, превратившись в короткие, беззвучные спазмы. Внутри, в том месте, где раньше сжимался ком от страха, теперь произошло что-то иное. Что-то оборвалось. Не с треском, а с тихим, окончательным щелчком. Тот маленький, жалкий комочек страха, который он носил в себе все эти дни, вдруг… расцвел. Не в надежду, нет. Он расцвел в полное, абсолютное понимание. И тогда впервые за эти дни, проведенные напротив экрана, рука потянулась к пульту. Палец нажал кнопку. Экран погас. Несколько секунд он сидел на холодном полу. Перед ним был черный экран, он не видел его, он не видел ничего и ничего не слышал. Даже те выстрелы и крики, казалось, не вызвали в нем ничего, кроме мимолетной вспышки. Это был конец. На полу, рядом с ним, завибрировал и засветился телефон. Он медленно, с трудом, словно шевеля шеей в гипсе, повернул голову. Экран светился в полумраке, как единственная звезда в мертвой галактике. Уведомление от новостного приложения. Он не стал его открывать. Он просто прочитал короткую строку на заблокированном экране: Пришла официальная цифра. «…в ходе штурма отеля в Ванкувере предварительно погибло 25 человек. Идентификация…» Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Двадцать пять. Цифра не звучала в голове. Она была выжжена на внутренней стороне черепа. Вся его вселенная умещалась теперь в это число — двадцать пять. Двадцать пять погибших. Это был не шок. Шок — это когда тебя бьют током, и все мышцы сводит. Здесь не сводило ничего. Все мышцы, все нервы, все кости были и работали. Он не чувствовал ни боли, ни страха, ни даже отчаяния. Отчаяние — это когда ты еще бьешься, как рыба на берегу. А он не рыба, и берега поблизости тоже не было. То, что он ощущал, нельзя было назвать пустотой. Пустота — это когда есть сосуд, и он пуст. А сосуда не было. Дэйв не знал, что это такое и как его описать, но это было. Что это за вакуум такой, в который макнули его целиком и полностью. Что это за место, где пропадает всё, где слышится и чувствуется все разом, а от того и кажется, что… ничего. От него не осталось ничего. Осталась только оболочка, сидящая на диване в грязной футболке, в комнате, пропахшей потом, немытой тарелкой и старой едой. Он встал. Движения были механическими, точными. Он прошел в свою комнату. Воздух здесь пах иначе: пылью, бумагой, тканью, безопасностью. Запахом «до». По его спине пробежали мурашки — призрачное эхо ностальгии, которую он был не способен ощутить. Его взгляд скользнул по полкам, по столу, и упал на маленькую клетку в углу. Не нужно было подходить ближе, чтобы понять, что его хомячок, Светлячок, умер из-за того, что он забыл кормить его все эти дни, погруженный в кошмар. Сквозь прутья была видна маленькая, неподвижная, скомканная фигурка. Внутри него ничего не дрогнуло. Он лишь сглотнул, и горло издало сухой, скрипучий звук, похожий на шелест мертвых листьев. Он прошел дальше, в спальню родителей. Здесь пахло ими. Духами матери, лосьоном после бритья отца, чистым постельным бельем. Этот запах ударил в нос, но не добрался до мозга. Он подошел к большому гардеробу, к той его части, где отец хранил старые вещи. Он знал, что искать. Не потому, что искал раньше, а потому, что однажды, много лет назад, отец, объясняя ему что-то важное, указал на это место взглядом. И память, как предатель, вытащила эту деталь сейчас. Он отодвинул коробку со старыми кроссовками. За ней, в пыльной тени, лежала небольшая, неприметная металлическая шкатулка с крошечным замочком. Ключик, теплый от тепла его тела, он всегда носил на цепочке под футболкой. Не талисман. Не проклятие. Просто ключ. От одной из многих дверей. Он вставил его, повернул. Щелчок был тихим, но в гробовой тишине комнаты прозвучал как выстрел. Там, на бархатной подкладке, лежал старый револьвер системы Нагана. Отец тогда, в четырнадцать лет, не отобрал его. Он посадил его напротив, говорил долго, мучительно, о цене, об окончательности, о трусости. А в конце, с глазами, полными боли и бессилия, сказал: «Я спрячу его. Если ты его найдешь и все равно захочешь это сделать… значит, я как отец уже ничего не смогу. И это будет только твой выбор». Это была странная, взрослая и страшная ответственность. Это была констатация факта: есть границы, за которые родительская любовь не может проникнуть. И сейчас Дэйв её брал на себя. Всегда брал, но в этот раз всё было по-настоящему. Он взял тяжелый, холодный пистолет в свою руку, так, будто брал любую обычную вещь, и вернулся в гостиную. Не на диван. На пол, спиной к тому самому черному экрану, который теперь был монументом всему, что кончилось. Он сел, вытянув ноги. Мыслей не было. Был фильм. Не вихрь, а медленная, величественная прокрутка. Кадр за кадром. Вся его жизнь, не 18 лет, а целая вселенная, промелькнула и растворилась. И каждый из этих кадров был гвоздем в крышку его гроба. А он был молотом, который вбивал их в эту холодную землю пола, в эту реальность, где этих кадров больше никогда не будет. Этот гроб он собрал сам. По кусочкам. Всю жизнь собирал. И только сейчас он был готов закрыть его навсегда. Он поднес ствол к правому виску. Касание было шокирующе холодным, металлическим поцелуем смерти. Рука дрожала. Мелко, часто, как в лихорадке. Это дрожали не мускулы, а сама жизнь, запертая в них, протестовала против приказа разума. Но разум был чист и спокоен. Дэйв сделал глубокий, последний вдох. Воздух пах пылью. Он закрыл глаза. Внутри была не тьма. Был последний кадр: их лица, мамы и папы, улыбающиеся ему. Он нажал на курок. Но его тело, его хрупкое тело, живущее своей жизнью, вмешалось в последний миг. Откуда-то из грудной клетки, из больного, измученного сердца, рванулся спазм. Острая, знакомая боль. Рука дернулась, как от удара током. Дрожь превратилась в судорогу. Ледяной ствол соскользнул с виска, чиркнув по коже, оставляя на ней царапину. И в этот миг, в доли секунды между решением и действием, вмешалась физика. Курок был уже взведен, палец уже давил. Выстрел. Звук не был просто громким. Он, черт возьми, заполнил собой каждый атом пространства, выжег воздух, разорвал тишину на клочья, которые больно впились в барабанные перепонки. Дэйв не услышал его ушами — он ощутил его всем телом, как удар кувалдой по грудине. Но боль пришла не оттуда. Она пришла снизу. Ослепительная, белая, чистая боль. Не мозговая, не та, что должна была принести небытие. А живая, огненная боль, разорвавшая плоть и мышцы его левого бедра. Он не крикнул. Он издал короткий, хриплый вопль, звук чистой беззвучной агонии. И рухнул на бок, ударившись головой о ножку дивана. Взгляд, затуманенный шоком, упал на ногу. Темная ткань спортивных штанов вокруг верхней части бедра мгновенно почернела, пропитавшись чем-то теплым и липким. И это черное пятно расползалось с ужасающей, гипнотической скоростью, превращаясь в лужу на светлом паркете. Он чувствовал не боль — сначала было ощущение жгучего удара, а теперь — странное, пульсирующее тепло, растекающееся по ноге, и ужасный спазм мышц. И над всем этим — оглушительный звон в ушах и запах. Едкий, но в тысячу раз более реальный — запах пороха и крови. Его крови. Что он творит? Что случилось? Это то, чего он хотел? Сознание уплывало. Адская боль в ноге начала отступать, сменяясь глубоким, пронизывающим до костей теплом, которое ползло от раны по всему телу, к животу, к груди, к пальцам и даже к голове. Было так тепло и хорошо. Было очень странно, но хорошо. Звуки стали глухими, как из-под толстого слоя воды. Потом и они исчезли. Он падал в бездну, и последнее, что он почувствовал, прежде чем все исчезло, была не боль, а знакомая, удушающая пустота. И тишина. Глухая, беспросветная тишина, в которой не было даже зори. И это странно, ведь зори были тихими, точно такими же, как и его последний крик.

***

Яркий, почти ядовито-синий свет экрана в кромешной тьме комнаты был не просто освещением. Это было вторжение. Он резал глаза, выхватывая из мрака фрагменты реальности: смятый угол подушки, пустой стакан с мутными разводами на дне, его собственную руку, лежащую на одеяле – смуглую, с проступающими синеватыми жилками, чужую. Свет ложился на его лицо резкими тенями, углубляя впадины под скулами, подчёркивая фиолетовые, будто синяки, круги под глазами. Он не моргал. Веки были тяжелыми, но не от сна, а от неподъёмной усталости. Из ноутбука, пристроенного рядом на подушке, лился загадочный голос ведущего: — Ранее в программе «Возрождение Крота»… Дружба и сотрудничество постепенно сменились недоверием и паранойей. Кто-то ведёт себя подозрительно… Люди постоянно трындили о крутых сериалах с “невъебическим” сюжетом. О том, что он просто обязан такое посмотреть и это изменит его жизнь. Но правда в том, что Рубену всё это было не нужно. Ему не нужен был крутой роман, где эмоции вывернуты наизнанку. жуткий хоррор, который щекочет нервы здоровым людям или что-то запутанное, что заставляло бы его «работать мозгами», сопоставлять факты, испытывать катарсис. Это слишком сложно. Слишком энергозатратно и удручающее. Особенно сейчас. Вот поэтому он любит реалити-шоу. Они были плоскими как лист, предсказуемыми как смена времён года, Они были забавными в своей неестественности, драматичными и тупыми, а самое главное не грузили. Типичная, скучная бытовуха в аналогичном мире. Это чистое, непринуждённое развлечение для человека с поджаренными, выгоревшими нейронами, у которого их, если честно, не так уж и много. То есть – для него. Ноутбук работал отдельно от его угасающих мыслей. Подписка на Netflix была его окном в мир. Единственным, которое он мог открыть, не вставая с кровати. Жаль конечно, что некоторые шоу ушли с платформы. Но если честно – ему глубоко насрать. Важен был не контент, а сам факт его существования. Непрерывный поток. Главное – чтобы было что смотреть. Чтобы картинка двигалась, а звук заполнял тишину, которая в его голове была не тишиной покоя, а гулом пустоты, белым шумом. — Прежде чем вы уйдёте, скажите нам: кого вы подозреваете в том, что он Крот? — Я точно видела, как он намеренно перепутал провода в задании с сигнализацией… — Это была случайность! Ты просто пытаешься свалить на меня вину, чтобы отвлечь от себя внимание, сучка тупая! И тут из него вырвалось нечто, лицезрея очередную потасовку. Не смех, но близко. Скорее, сухой выдох, который зацепился за голосовые связки и породил короткий, сдавленный звук. Нечто среднее между хрипом и всхлипом. Совсем тихий, жалкий и неприятный самому себе звук. Такой же жалкий и бесполезный, как и это шоу. «Господи, оно действительно тупое…» Официально, но пока только в мыслях, Рубен заявляет: реалити-шоу «Возрождение Крота», пожалуй, самое умственно отсталое и дегенеративное из всего, что он когда-либо смотрел на этой платформе. Это было похоже на пародию «Игры в кальмара», сделанную на коленке людьми, чей мозг был не просто под веществами, а тщательно выстиран ими. Но с одним импостером и кучей истеричек. Класс. Ему хотелось только одного: лечь, закрыть глаза, а потом открыть их и с удивлением обнаружить, что он смотрел «Возрождение Крота» уже больше двадцати часов подряд, в течение двух дней. И чёрт возьми, он хочет ещё. Этот дебилизм очень гипнотизирует. Оно не требовало ничего взамен. Только пассивного потребления. Некоторых людей подобный образ жизни может угнетать. Вызывать чувство вины, экзистенциальный ужас. Но его – нет. В этой конкретной точке его все устраивало. Тихо лежать. Смотреть тупое шоу. Никто не звонит. Никто не пишет. Никто не ждёт. Рай для идиотов. Или ад, адаптированный под его нужды. Однако, по горькой иронии, это был ещё и идеальный градусник для измерения уровня его депрессии. Потому что, когда даже реалити-шоу начинало казаться сложной, требующей концентрации работой для его мозга – как когда-то восьмой сезон «Бесстыжих», который он так и не досмотрел, потому что следить за сюжетными линиями стало невыносимо, – именно тогда он понимал: это оно. Дно. И видимо, он был уже там так глубоко и так давно, что за долбанные сутки ни разу не поднял своё тело, чтобы совершить простейший акт – сходить в туалет. Чёртов туалет. Мысль о нём была отдельным циклом пытки. Она начиналась с едва заметного давления внизу живота, нарастала до тупой, навязчивой боли, а потом перерастала в полноценный мысленный кошмар. Придётся встать. Это означало задействовать около двухсот мышц, которые атрофировались. Напрячь каждую из них при подъёме. Потом сделать шаг. Ещё один. Пройти сорок пять футов от кровати до двери в коридор. После терпеть холодный кафель под босыми ногами. И в конечном итоге сесть жопой на холодную сидушку фарфорового унитаза. Сам акт унизителен и еще одно напоминание, что люди – всего лишь сосуд для переработки отходов. А потом – обратный путь. И так снова, и снова, и снова, до самого конца. До самой смерти. Эта мысль превращала саму идею жизни в одну длинную садистскую шутку. И он, как истинный ценитель и эксперт черного юмора, находил эту шутку отстойной. Но самое ужасное во всем этом было то, что, даже зная, в каком дерьме он находится, он никак не может остановить ухудшение этого состояния. Это просто было не в его воле. Ну, по крайней мере, он был не единственным, кто чувствовал себя подавленным в этой вселенной. После того «больничного инцидента» Кайл пропал. Не отвечал на сообщения. Не выходил в сеть. Его аватарка в мессенджере была мёртвым, серым пятном. А Рубен отправил ему – он подсчитал – сорок восемь сообщений. Сорок восемь. Тишина в ответ была громче любого крика. Ему отчаянно нужно было созвониться, списаться, узнать. Потому что Итана уже давно выписали. Значит, он дома и возможно, ждёт. Ждёт объяснений. Ждёт, что они придут. Ждёт, что он найдёт в себе силы показать лицо после того, что натворил. Он чувствовал себя не просто плохо. Он чувствовал себя полным, законченным, концентрированным дерьмом. И дело было не только в состоянии, хотя оно, конечно, было идеальным фоном для этого чувства. Он чувствовал себя чмо потому, что поцеловал Итана. Объект всей своей симпатии и смысл жить дальше. Поцеловал, будучи в состоянии изменённого сознания и при экстремальных обстоятельствах. Поцеловал грубо и властно, что уже звучит плохо, а потом, ничего не объяснив, замкнулся в себе. И сейчас жестоко расплачивался за свои поспешные действия тем, что он не мог встать и… сходить пописать. Поставив шоу на паузу одним неверным движением пальца, он начал медленный, мучительный поворот на спину. Каждый миллиметр был сражением с гравитацией, которая в депрессии увеличивалась вдесятеро. Он откинулся, и его взгляд бессмысленно уткнулся в потолок. Рука, холодная и влажная, легла на живот, чуть ниже последних рёбер. Там изнутри пульсировала тяжёлая, но, к сожалению, живая боль. — Ёбанный в рот, чтоб меня наоборот… — пробубнил он себе под нос. Это прозвучит дико странно, потому что ему очень больно из-за тяжести и напряжения в мочевом пузыре, но, чёрт возьми, как же ему не хватало опиатов сейчас. Дело в том, что с самого раннего возраста мочевой пузырь приучают не мочиться каждый раз, когда ему хочется, а ждать разрешение от мозга в виде сигнала. А когда он находится под кайфом, его мозг становится немного… ленивым. Становится слишком ленивым, чтобы посылать эти дурацкие сигналы. Наверное, поэтому так много наркоманов умирают в туалетах. Преодолевая волну тошноты и судороги в одеревеневших ногах, он всё-таки поднялся. Не встал, а именно поднялся, как мумия из саркофага. Присел на краю кровати, свесив ноги. Пол под босыми ступнями был ледяным и странным, несмотря на толстый ворс ковра. Он ухватился руками за край матраса, пальцы впились в ткань, костяшки побелели. Нужно было сохранить вертикальное положение, но мир поплыл, а в глазах не на шутку потемнело. Сердце заколотилось где-то в горле, протестуя против такой наглой активности. «Давай. Дыши, Ру. Ну же, пожалуйста, просто дыши», — взмолился он сам себе. В этот момент, когда он висел, терзаясь между потребностью тела и царствием небесным, его коснулась вибрация. Глухая, настойчивая. Телефон. Где-то со стороны одеяла и горы подушек. Рука не хотела разжиматься. Не хотела начинать копаться в этом хаосе и двигаться. Но… вдруг это был Итан? Он наугад сунул руку и… чёрт, удача хоть где-то его любила. Он вытащил телефон из трясины и, скрючившись, держась другой рукой за живот, включил его. Сообщение было от Кайла. Наконец-то. «Привет. Прости, что пропал, не очень себя чувствовал:(» На мгновение он пожалел, что вообще сел. Печатать в таком положении, когда каждая буква давалась через боль, было пыткой. Он ткнул пальцем, промахнулся, поправил.

«Привет. Все нормально, то же самое. Просто переживал за тебя.»

Пауза. Глотать было больно. Горло пересохло. Он сглотнул, почувствовав, как движется комок, и продолжил:

«Ты случайно не знаешь, как там Итан и когда к нему можно вообще…?»

Он уставился в экран, ожидая. Секунды растягивались в минуты. Давление внизу живота стало невыносимым, пульсирующим, живым. Он чувствовал каждый миллилитр жидкости внутри, каждое движение стенок мочевого пузыря. Чтобы отвлечься, он зевнул. Раз. Пять. Десять. Это было сюрреалистично – зевать, когда тебе физически невыносимо, когда твоё тело кричит о помощи. Но мозг требовал кислорода, которого ему, казалось, вечно не хватало. Вибрация. «Он дома. Вроде нормально с перевязанными ногами, ну он не жаловался. Я собираюсь к нему сегодня, ты как? Идёшь?» Он перечитал сообщение. Один раз. Два. Три. Мозг отказывался складывать слова в смысл. Потом – щелчок. И он представил себе Итана в кровати с перевязанными ступнями и совсем недавно отошедшего от операции на аппендицит. Как бы ни было больно думать, но мозг представил его лицо: усталое, как всегда серьезное, возможно раздражённое, может, обиженное или… равнодушное? От этой картины ему стало не только физически плохо, но и от собственного существования и состояния, зная, что кому-то может быть реально плохо, но эту мысль затмила апатия и другая боль. В области таза. А ещё в голове где-то промелькнуло жалкое и саморазрушительное табу: он не имел права видеться с Итаном, смотреть ему в глаза после того, что сделал. Тот поцелуй был как акт агрессии, его слабости и помешательства, граничащего с насилием. В нём сложилась уверенность, что тот не желает его видеть, поэтому идея остаться в постели и тухнуть не выглядела больше односторонней. Он вдохнул и медленно выдохнул, стараясь не шевелить мышцами живота. Пальцы поползли по экрану.

«Я всё ещё плохо себя чувствую, мб грипп. Останусь пока дома. Не хочу заразить его.»

«Ок. Поправляйся, буду на связи.» Он выключил телефон, и экран погас, оставив после себя тёмное, залитое синими пятнами поле в глазах. Он швырнул телефон обратно. Туда, в трясину постели. В следующий раз, возможно, не найдёт. Ну и хуй с ним. Какая разница? Пытаясь повернуться, он резко двинул рукой – и в боку, чуть выше тазовой кости, вонзилась острая, пронзительная боль. Как будто там сломали иглу и оставили осколки. Дыхание перехватило. Горло сжалось. Он не выдержал, не смог сдержать болезненный стон, вырвавшегося из его груди. И он рухнул на бок, подтянув колени к подрагивающему от спазмов животу, свернувшись калачиком, как раненая личинка. Повезло, что он всё ещё был на кровати. После того как психиатр подтвердил его диагноз, он начал анализировать. Не то чтобы он раньше этого не делал, просто теперь появилась официальная задача. Задача без правильного ответа, решение которой зависело от того, с какого конца её начать разгадывать. И если у него действительно биполярное расстройство… то, чёрт бы его подрал, он предпочитал манию депрессии. Она накатывала не как настроение. Не как «ой, сегодня я в духе». Она приходила, как смена атмосферного давления перед ураганом. Воздух сгущался, начинал звенеть. Всё тело просыпалось и начинало звучать. Каждая клетка, каждое нервное окончание вибрировали на частоте, недоступной обычным людям. Кожа становилась гиперчувствительной. Воздух, которым он дышал, казался не просто смесью газов, а жидким электричеством, вливающимся в лёгкие и разбегающимся по венам тысячью синих молний. Мир переставал быть безликим фоном. Он становился сложным, но невероятно логичным пазлом. Всё было связано со всем: узор трещин на асфальте перекликался с ритмом песни в наушниках; номер проезжающей машины указывал на страницу в книге, которую он должен был прочесть; случайная фраза прохожего была ключом к разгадке его собственной судьбы. Он переставал видеть мир как проблему. Более того – он переставал видеть себя частью проблемы. Он помнил это лицо. Не то угловатое и противное, что смотрело на него из зеркала в обычные дни, а то внутреннее, которое расплывалось улыбкой до ушей, растягивая губы в непривычном, почти болезненном гриме. Глаза внутри него блестели и сияли от жизни и переизбытка чувств. В нём расцветало что-то дикое, буйное, дышащее напором и силой. И это было невероятно странно, потому что в обычное время он таким не был. А тут из тени родилось солнце. Иногда, в редкие моменты, он замечал за собой эту неестественную яркость и чувствовал смутный стыд. Но избавиться от этого не мог. Это было как управлять несущимся на всех парах поездом, держась за внешний поручень. Ну уж извините его, он не специально. Псих он конченый или нет, но у него есть справка, ладно? Этим он как бы может себя оправдать. Потому что это была маска, надетая на него против его же воли, которая иногда требовала оправдания. Но всё, что ему оставалось в такие моменты, — это лишь смириться и действовать до победного, пока есть время. Он не лежал. Он не мог лежать. Энергия била из него фонтаном, заставляя волоски на теле вставать дыбом, а кожу покрываться мурашками. Комната становилась слишком тесной, а мир — слишком медленным. Мысли не текли, они били фонтаном, перескакивая с идеи на идею с такой скоростью, что язык не успевал. Он начинал монологи, обращённые к стенам, к потолку, к воображаемой аудитории, ловя кайф от звучания собственного голоса, от сложных, вычурных, «глубокомысленных» фраз, которые рождались сами собой и казались гениальными. Черт, в такие моменты он думал, что ему стоило бы записаться соавтором к Итану. У того были сюжеты, а у него философия. Он всегда знал, что они — идеальная пара. Однажды, в таком порыве, он купил книгу «Как написать бестселлер за 30 дней». Он не прочёл из неё ни строчки. Зато под один её угол была успешно подложена шатающаяся ножка тумбочки. Практическая польза. О сне можно было забыть. Сон был для слабаков, для тех, кто боится пропустить что-то важное. А он боялся пропустить мысль. Озарение. Не спал – хорошо. Не доспал – тоже замечательно. Он мог не спать двое суток подряд. На третьи его тело начинало звенеть, как перетянутая струна, пульсировать от внутреннего напряжения. Каждая мышца была напряжена до предела, но усталости не было. Был восторг. Он не был мазохистом, просто его мозг решил, что ему нужно работать за римский легион. Мир казался ему невероятно чётким, детализированным до боли, а оттого пугающим в своей реальности. Шум улицы был почти хаосом, где он слышал каждый звук отдельно. Цветов было до тошноты в переизбытке. Поэтому он часто просто отключал внешнее внимание, позволяя хаосу своих мыслей заполнить всё внутреннее пространство. И тогда он становился ясновидящим, которому открыты все связи и тайны мироздания. Этот синдром бога выплывал и так же быстро пропадал, стоило двум мирам столкнуться на одной дороге. Например, однажды он твёрдо решил, что должен немедленно уехать в штат Пальметто, чтобы навестить могилу дедушки, которого он почти не запомнил, на плацкарте, одному. Его, естественно, выгнали из зала ожидания и зоны регистрации, потому что у него не было с собой ни документов, ни денег, ни вещей и, если уж на то пошло, ни намёка на здравый смысл. Но он не расстроился. Вместо этого он пошёл пешком с одного конца города в другой, а по дороге случайно обокрал пару магазинов, названий которых он не вспомнил бы сейчас, даже под пытками. Какие-то странные, но в тот момент логичные, действия ради действия. Всплеск энергии в пустоте. Но всякая энергия, даже самая яркая, горела за счёт огня. И в этом огне уже тлел его будущий пепел. Гиперчувствительность оборачивалась против него паранойей. Взгляд прохожего, случайно встретившийся с его взглядом, казался исполненным скрытого смысла, угрозы, насмешки. От шороха в пределах квартиры, от малейшего звука он вздрагивал и пугался, словно его избивали в детстве. Поднималась раздражительность. Любое препятствие – заевшая молния на куртке, медленный интернет, очередь в магазине – вызывало в нём бессильную ярость. Руки начинали дрожать не от усталости, а от переизбытка всего, которому некуда было деться, хоть кругами по стадиону он бегай. И где-то на самом дне, в глубине этого светового шара, была пустота. Интуитивное знание, что так не может длиться вечно. Что это — полёт Икара, и солнце уже близко. А потом он падал. Резко, больно, с внутренним обрывом и разбивался. С треском в черепе и болью в душе и во всем теле. С грохотом, но в то же время словно пёрышко тихо и беззвучно ложась на самое дно и замирая. Это выглядело незаметно, всегда тихо и аккуратно, почти элегантно, но внутри него все горело и умирало. Все провода к жизни обрезали, а последний затянули на шее. Но в этот последний раз… В этот раз всё было иначе. Он ушёл не тихо, а громко. Сомнительно. С позором. Потому что на самом пике безумной волны, зная, что она последняя, он поцеловал Итана. Вспышка. Искра в пожаре. Яркая, ослепительная, нелепая. Бух! А потом – только пепел. Стыд. Страх, сковывающий всё внутри. Дезориентация. Они смешались в один коктейль, в котором его топили, не давая сделать и шага, написать и слова. Весь этот путь от сияющего полубога до скрюченного на кровати существа, которое не может сходить в туалет, уложился в один цикл болезни. И теперь этот цикл казался единственной истинной реальностью. — Ай! Шшшш… — прошипел он, отползая от опасного края кровати, где было слишком много пространства и свободы, обратно к своему ноутбуку. Подбородок мелко дрожал от напряжения сжатых до хруста зубов. Но даже это напряжение, эта боль в челюсти не могла перекрыть ту, более тупую и унизительную боль в области живота. Когда он наконец улёгся, подобрав под себя одеяло, и выдохнул, стало чуть лучше. Боль немного притупилась, на жалкую короткую секунду, и тогда он смог подумать не о ней, а только о том, как низко он пал. Казалось, он летит вниз уже целую вечность. И при таком долгом, бесконечном падении он уже не мог дождаться того самого, финального удара о дно. Он боялся его, но ещё больше боялся, что падение будет длиться вечно. Это была ещё одна особенность депрессии, заключающаяся в том, что она как бы обесценивала время. Внезапно он понимал, что все его дни, недели, месяцы слились в один бесконечный, удушающий цикл. Водоворот из одних и тех же действий, мыслей, ощущений: день, ночь, попытка поесть, отказ от еды, мысль о людях, полное абстрагирование от мира, попытка уснуть, бессонница, и снова день. И так по кругу, как лабораторная мышь в колесе. В такие моменты, когда понимаешь, что застрял в этом колесе до слез в глазах, тошноты и глухоты, когда даже любимая музыка перестала казаться любимой, он отчаянно пытался вспомнить, что раньше делало его счастливым. Хоть что-то, потому что даже самая глупая мелочь в такие моменты чувствовалась бы всем вселенным для него. Но постепенно мозг начинал стирать все воспоминания, которые когда-либо приносили тебе радость. Он не просто забывал их – он их обесцвечивал. Разноцветные плёнки, яркие, цветные картинки прошлого становились серыми. Потом на них появлялись чёрные дыры, а после они и вовсе рассыпались в прах. И в конце концов он мог лишь думать только о том, что жизнь всегда была именно такой. И такой она и останется. Навсегда. Реалити-шоу было на паузе. На экране застыли искажённые злобой и подозрением лица участников. Он только что остановил приближающуюся драку. И сейчас он хочет её досмотреть. Но мысль о том, чтобы снова двигаться, вызывала тихое, внутреннее рычание. Сначала нужно было перевернуться. Это была экспедиция. Он осторожно, с подавленным стоном, перекатился на спину, чувствуя, как каждый позвонок клацает по отдельности, словно костяшки на счётах. Боль внизу живота из-за движения вспыхнула с новой, яростной силой. Он прижал колени к животу, свернувшись в позу младенца, пытающегося защитить своё уязвимое нутро. И зажмурился. Дышал коротко и часто, по-собачьи, чувствуя, как воздух свистит в пересохшем горле. «Господи, – пронеслось где-то на задворках сознания, – если ты есть, то прости меня, грешного, что не верил в тебя… и, чёрт возьми, помоги мне сейчас. Просто помоги доползти». Оттолкнувшись пятками, шершавыми и холодными, он начал скользить головой в сторону изголовья, к тому хаосу из подушек. Простыня, влажная от пота и пролитого давным-давно чая, цеплялась за его футболку, прилипала к коже. Это было мерзко, отвратительно. Собирался ли он что-то с этим делать? Перестелить? Постирать? Абсолютно нет. Мир мог провалиться в тартарары, но идея о том, чтобы снять простыню, была из разряда фантастики. Каждый сантиметр продвижения давался через силу, через преодоление инерции собственного тела и духа. Мысли были расплывчатыми, но одна была знакомой: вот тут, в этой складке, он сможет снова найти телефон. И это будет маленькой победой, ради которой стоит жить ещё пять минут. Пиздец, докатились. Он фыркнул себе в усы, которых у него никогда не было. И вот, наконец, затылок наткнулся на что-то мягкое. Не просто мягкое – это была родная, знакомая вмятина в подушке. Подушечка. Он сделал паузу, собирая силы для последнего рывка. Руки, дрожащие и слабые, ухватились за края подушечной крепости. Он подтянулся, вжимаясь боком в эту мягкую, податливую пучину, и одним неловким, резким движением ноги закинул на себя угол одеяла, а потом сразу же, почти рефлекторно, подтянул колени к животу, свернувшись ещё туже. Одеяло было тяжёлым и старым. Оно давило, но это было хорошее, уютное давление. Теперь он лежал на боку, лицом к ноутбуку, наполовину укрытый, как личинка в коконе из ваты и синтепона. Было тепло. Душно. Пахло потом и пылью. И относительно безопасно. Мир сузился до прямоугольника экрана. Пальцы, холодные и липкие, потянулись к тачпаду. Курсор дрогнул, пополз по застывшему кадру. Он ткнул в пространство паузы. Изображение вздрогнуло и ожило. — Я тебя насквозь вижу, уёбок! — кричала на экране девушка с искусственными ресницами, ткнув пальцем с длинным ногтем в грудь парню в майке. — Ты вчера ночью копался у ангара! Я тебя в окно видела! Музыка заиграла: дешёвый драматичный джингл. Рубен приоткрыл рот. Дыхание выровнялось, стало чуть глубже. Боль отступила на второй план, превратилась в фоновый гул, в назойливый, но привычный шум, в такт которому теперь отбивала своё сердцебиение драматичная музыка шоу. Его взгляд остекленел, утонув в мелькании кадров: крупные планы, слёзы, крики, фальшивые признания. Прекрасная актёрская игра. Он не смеялся. Не комментировал про себя и вслух. Он просто потреблял. Картинки и звуки текли в него, заполняя пустоту, вытесняя стыд, страх и мысль о том, что через какое-то время ему всё равно придётся встать. Но не сейчас. Сейчас есть это. Глупое, предсказуемое, яркое шоу. Участники на экране искали крота, разрушая друг друга. Он же нашёл себя в этом — в плоской, цифровой реальности, где все проблемы решались за счет голосования и выбывания. Прижав одну из подушек к животу, он сгорбившись ещё сильнее, пытаясь найти положение, в котором было бы хоть чуть-чуть легче, и тихо, беззвучно, чисто механически высморкался в наволочку. Не было ни платка, ни салфетки. Была только ткань. Из носа вышло больше запёкшейся крови, чем слизи. Внутри носоглотки жгло и саднило, но он привык. Кровь из носа была таким же обычным делом, как и всё остальное. Слёз не было. Слёзы требовали энергии, а у него не было даже на это. Была только усталость и смутное, гипнотическое успокоение от того, что чьи-то жизни были ещё более жалким спектаклем, чем его собственная. Такую драму, как его жизнь, с непроработанным сюжетом и сомнительным, неприятным главным героем, каким был он, – никто бы смотреть не стал. Даже он сам не стал бы. Честно. На экране закончилась серия и автоматически, без его участия, началась следующая. Какая по счёту, какого сезона – не имело ни малейшего значения. Пошла яркая заставка шоу. Он не стал её перематывать. Просто смотрел. Смотрел на эти улыбающиеся лица, нелепые танцы, вспышки света и бессмысленные, громкие фразы. Столько цветов. Так жжёт глаза. Его рука, лежавшая поверх одеяла, медленно, очень медленно разжалась. Пальцы перестали дрожать, но оставались ледяными. Он и вправду гнил заживо.

***

Все люди смотрят порно. Это не нужно доказывать или оспаривать, но абсолютно все знают о его существовании. Итан знал об этом с той же неизбежной уверенностью, с какой знал о существовании налогов или гравитации. У большинства есть свой личный аккаунт на Pornhub, тайные закладки в браузерах, свод предпочтений, и многие, смотря такие видео, осознают, что и кто привлекает их больше всего, а именно: мужчина или женщина. Ну, это для начала. Обобщать вообще-то некрасиво, ну не может же он всех под одну гребенку ставить. И не в его это стиле. Просто он не может перестать думать о том, с чего все начиналось и как же быстро все закончилось. Первый раз произошёл, когда ему было двенадцать. Воспоминание сохранилось не как последовательность событий, а как серия отрывочных, гиперреалистичных снимков, каждый из которых был проявлен в кислотно-ярких тонах стыда и замешательства. Совсем недавно у него появился ноутбук, который заменил ему планшет по удобству. Как бы он ни отрицал современные технологии, это устройство ему понравилось. По крайней мере, как ему казалось, он старался использовать его правильным образом. Он нашел несколько интересных фильмов, снятых как экранизации книг, и решил убедиться в их подлинности. Зная сюжет и содержание книги, ему оставалось только проверить, насколько этому сюжету следовал режиссер и как отыграли актеры. Ноутбук стоял на рабочем столе, сам он был в кресле, в руках была книга и множество стикеров для заметок и карандаш, который не испортит бумагу. Было интересно, ему взаправду было интересно, какие моменты были упущены при съёмке, а какие и вовсе вырезали. Потом произошло то, чего он совсем не ожидал, и ему бы не хотелось этого повторения. Никогда. Проблемы с памятью не его слабость, и, к сожалению, он запомнил все. Тогда шла тридцать пятая минута фильма и сорок восьмая секунда. Он отрывает взгляд от экрана на восемь секунд, чтобы приклеить очередной стикер – ремарку о неточности в костюме героини. Его пальцы, всегда немного холодные, аккуратно прижимают желтый квадратик к бумаге. Мысль уже формулируется: «В романе её платье было не голубое, а цвета выцветшей лаванды, что символизировало…». Он поднял глаза — и мир дал трещину. Фильм застыл. На половине экрана, поверх замершего кадра с лицом актрисы, всплыла реклама. Яркая, пульсирующая, агрессивная. Это не была реклама автомобиля или зубной пасты. Это была прямая, грубая гиперссылка на порносайт. Изображение было настолько чётким, детализированным, что казалось, ты чувствуешь запах пота и латекса сквозь экран. Два тела, сплетённые в механистической, неестественной позе. Лица, искажённые не страстью, а какой-то болезненной гримасой, которая претендовала на экстаз, но попадала в диапазон между болью и истерикой. Крупный план. Слишком крупный. Слишком реальный. Даже в том возрасте Итан не был идиотом и прекрасно знал, что дети появляются на свет не от святого духа, потому что хорошо знал биологию и механизмы размножения. Но в тот момент он искренне сожалел, что не позволил родителям установить ему на аккаунт возрастной контроль. Он отказывал не только потому что это его личная вещь, но и потому что некоторые исторические и документальные фильмы и сериалы имели возрастное ограничения только из-за количества жестокости тех времён, которые его совершенно не пугали. Вообще. И только из-за этого. Он никогда не думал и не собирался смотреть ёбанное порно на огромном экране в HD-качестве. Поэтому та провокационная реклама немного сбила его с толку. И это ещё мягко сказано, потому что если бы на его экране всплыла реклама с приглашением в сатанинский клуб и прикрепленным фото, где люди приносят жертвоприношения в виде расчлененных детей, он бы отреагировал на это более спокойно, чем тогда… Потому что он реально испугался. Ему хорошо запомнилась своя реакция: он поднял глаза и застыл, взгляд скользнул к лицам людей, их было двое, на осознание происходящего ушло меньше пары секунд и тогда по инерции зрительного нерва зрачки поплыли лишь на сантиметр вниз, и он себя остановил. Не потому что “фу, это неприлично" или “я выше этого и не собираюсь смотреть на наготу" или “да что там может быть интересного, обычная анатомия" – ведь это вполне нормальные причины и отговорки. Он остановился, потому что его чуть не вырвало на стол. Вот и всё. Вот так вот просто. Из его рук упала книга – он почти откинул её от себя. Тело среагировало раньше сознания. Он не побежал — он сорвался с места, как ошпаренный, и через три секунды уже стоял на коленях перед унитазом, тело сотрясали сухие, мучительные спазмы, а потом и настоящая рвота. Из него наверное вышла вся еда, съеденная за весь день, потому что, по ощущениям, он опустошил весь свой желудок. Такое происходило с ним в первые. И это чертовски его напугало. В книгах есть много элементов романтики: от признания в любви, писем и ухаживаний, до разных подробностей. Но одно дело, когда он может такое читать, а другое дело, когда он это увидел. И это были настолько разные реакции, что помимо страха было непонимание. Несколько минут он сидел в туалете, облокотившись о стену. Колени он обхватил руками, ногти впивались в кожу через ткань штанов — ритмичное, почти успокаивающее давление. Он не плакал. Он пытался понять. Почему реакция была настолько сильной? Почему не отвращение в моральном смысле, а именно физиологический бунт? Он не мог этого даже осознать до конца, потому что его разум, обычно такой послушный, отказался работать с этим материалом. Его бегство не осталось незамеченным, что неудивительно, ведь он устроил шум и даже уронил книгу. Эрик постучал об косяк. Дверь в ванную была распахнута. Он не успел её закрыть. — Все хорошо? Итан поднял на него свои черные глаза и пожал плечами. Он надеялся, что не выглядел испуганным, но все равно он не смог бы скрыть своего странного поведения. Да и не сильно хотел. Несмотря на его ответ, Эрик не стал заходить внутрь. Отец облокотился об стену и обеспокоенно нахмурился. Но тот не успел задать вопрос, потому что он попросил: — Можешь зайти в мою комнату и закрыть рекламу, пожалуйста? Просьба прозвучала абсурдно. «Закрыть рекламу». Как будто это было окно, в которое дует сквозняк. Но Эрик, кивнув, без лишних слов ушёл. Итан закрыл глаза, представляя, как отец видит на экране его ноутбука то же самое. Мысль о том, что папа может подумать, будто он специально это искал, вызвала новую волну тошноты, поэтому он постарался ни о чём не думать. Но когда Эрик вернулся, он прочитал на его лице что-то вроде шока и неуверенности. Ему не хотелось этого видеть или что-то объяснять, потому что он ни в чем не виноват и вообще он здесь жертва шокирующего контента. А ещё ему не хотелось слушать лекции по половому воспитанию, так как будто он их не знал. И от родителей это всегда звучало как-то слишком неловко и странно. Вместо этого он обнял колени и отвернулся. Начал пилить взглядом туалетную бумагу и ждать, пока Эрик уйдет. Но тот, видимо, и не собирался. — Итан. Тебя… это напугало? — спросил отец, и его голос был непривычно мягким, осторожным. Тогда, а именно его двенадцатилетнюю версию, этот вопрос очень задел. «Напугало». Слово было неверным. Оно предполагало какой-то иррациональный страх перед неизвестным. А он не боялся. Он испытал биологическое отторжение. По причинам, которых он не знал, и сказав что-то отстраненное, вроде: «Нет и все нормально», он сбежал в свою комнату обратно. На экране ноутбука снова был фильм. Реклама исчезла, будто её и не было. Он закрыл ноутбук с тихим щелчком. Книга всё ещё лежала на полу. Он поднял её, смахнул невидимую пыль и поставил на полку. Больше к сравнению фильма и книги он не возвращался. Конечно, если Эрик об этом узнал, потому что его застал, то об этом обязательно узнает и Ники. И наоборот. Но вот в чем отличие между его родителями: Ники был проще и его реакция на тот момент тоже была относительной. Тот просто принял это и всё. Ники подошёл к нему лишь дважды. Первый раз спросил: «не болит ли у него живот после рвоты» и «если хочешь поговорить, то мы рядом, милый.» И всё. Папа не подходил, не закидывал его вопросами, не отвозил к психологу или сексологу. Даже взглядов и шёпотов за закрытой дверью не было. От этого ему было спокойнее, потому что говорить он не хотел. Он и сам не знал, о чём тут можно говорить. О его блевоте в туалете? О нестандартной реакции на наготу? Так мир вообще не стандартный. Как и люди и жизнь. Не он один такой единственный и его реакция тоже. По крайней мере этим он пытался себя утешить. И, что неудивительно, оградить. Он сделал все, чтобы больше такого контента ему не попадалось ни на ноутбуке, ни на телефоне. Книги он оставил в покое. Половое влечение, романтика, отношения — всё это он отнёс к категории «вторичных потребностей». Не в пирамиде Маслоу, а в его собственной, внутренней иерархии. Это были как факультативные предметы в школьной жизни. Интересные для изучения со стороны, но не обязательные для личного опыта. Это все было то, без чего многие могли прожить всю жизнь. Не все конечно, но в основном те, для кого это не имело смысл и не занимало важную часть жизни. И некоторое время он даже не заботился о том, чтобы вернуться к воспоминаниям и разобраться, наверное подумать об этом. Ему было… неинтересно, странно… и он с этим смирился. До того момента, пока Рубен не поцеловал его. И теперь, лёжа на кровати с перевязанными ступнями, он не мог перестать анализировать ситуацию в целом. Не только касательно Ру, но и себя самого. Поцелуй не был желанным. Он просто был. Неожиданным, грубоватым, отдававшим больничной стерильностью и отчаянием Руби. Но что более важно — он не вызвал той же катастрофической физической реакции, что порнореклама. Не было тошноты, позыва бежать, ощущения вторжения в священное личное пространство. Было… удивление. Глубокое, почти клиническое удивление. Как будто он наблюдал за неожиданным, но не особенно значимым природным явлением. «А, вот как это происходит», — будто сказал себе его внутренний голос. Он провёл языком по губам, как будто всё ещё мог почувствовать прикосновение, шероховатость кожи Руби, лёгкий вкус больничного чая и чего-то металлического — страха, может быть. Ничего. Только память о физическом контакте. И вот это было странно. Почему два события, которые в общечеловеческом понимании были связаны одной сферой — телесной, интимной, — вызвали у него столь разные реакции? Почему реклама была отвергнута организмом как яд, а поцелуй был принят как нейтральный факт? Итан глубоко вздохнул и начал медленно подниматься, чувствуя, как затекают мышцы спины. Последние двадцать минут он провисел вниз головой с края кровати, следуя сомнительному совету из интернета об улучшении мозгового кровообращения и концентрации мыслей. Результат был сомнителен: кровь прилила к лицу, в висках стучало, а ясности не прибавилось. На самом деле он немного отчаялся и бил баклуши. Проще говоря – ему было скучно. Ему почти нельзя было вставать и ходить. После возвращения из больницы домой он спал дольше шестнадцати часов из-за длительного отсутствия нормального сна, и у него уже не первые сутки периодически болела голова. Но не только из-за этого она у него болела. Вспоминая о больнице, он автоматически возвращался к моменту с Рубеном, и это раздражало, отвлекало и напрягало. Для себя он давно решил не придавать должного значения и внимания этому событию. Но именно в нём он нашёл что-то, что могло бы ему открыть в себе то, чего он не знал или не хотел замечать. Он закрыл глаза, пытаясь смоделировать чувства. «Я должен был чувствовать нечто», — думал он. Радость, если он бессознательно ждал этого. Гнев, если это было нарушением его воли. Смущение, стыд. Книги, фильмы и сериалы были полны описаний первого поцелуя: головокружение, слабость в коленях, вспышка тепла в груди, мир, теряющий чёткость. У него ничего этого не было. Мир остался прежним. И думая обо всех этих противоречиях, он зависал будто в одном времени и терял связь с реальностью. Он будто бы искал то, чего нет, ориентируясь по карте, которой не существует. И где-то за этими противоречиями было что-то, что его мозг яростно блокировал и отказывался воспринимать всерьез. От этого он терялся и пытался начать с начала. Уже не в первый раз. И если только всё это относилось к поцелую, то дальше, когда он пытался перейти от физиологии к личности, к Руби, всё усложнялось. Он понимал, что так же не чувствовал ненависти или отвращения к этому человеку. За что? За прикосновения к губам? Не велика потеря, он не сентиментальный, чтобы глагольствовать о первом поцелуе и так далее и тому подобное. У него почти не было противоречивых чувств по отношению к Ру, но зато появилось… что-то вроде обиды, но он не совсем считает это обидой. Обида — это когда ждут одного, а получают другое. А он ничего не ждал. Скорее он чувствовал, что стал важным экспериментом, которому ничего не объяснили перед началом и сбежали после конца. А его оставили с не разобранным лабораторным образцом под названием «первый поцелуй», не объяснив, что с ним делать, как интерпретировать, куда поставить в коллекции жизненного опыта. Это порождало недоверие. Не к Рубену как к человеку, а к тому пространству между ними, которое теперь было заражено этим невысказанным, необсуждаемым событием. Перескакивая с анализа чувств к анализу человека и обратно, Итан чувствовал, как его голова раскалывается. Вот это уже было по-настоящему обидно. Боль мешала думать. А думать было необходимо. Приняв сидячее положение, он провёл рукой по волосам. Они были непослушными, волнистыми, всегда выбивались из-под контроля. Он снял с запястья чёрную резинку и быстрыми, привычными движениями собрал их в низкий, небрежный хвост у основания шеи. Пару прядей вылезли из резинки, но он не собирался переплетать заново. Свесив ноги с кровати, он осторожно поставил перебинтованные ступни на прохладный деревянный пол. Боль была терпимой, тёплой волной. Он посмотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Длинные пальцы, тонкие, но не слабые. Руки пианиста или писца. Руки, которые умели часами выводить буквы, строить предложения, но не знали, как прикоснуться к другому человеку просто так, без причины, кроме желания прикоснуться. И не знали, как реагировать на это самому. Он не знал, как быть в моменте. Он всегда был на шаг позади, в роли наблюдателя и комментатора своих же действий. И чем дольше он думал, тем яснее приходило понимание, что под всем этим слоем анализа, противоречий и непонимания таился один простой, почти детский страх. Не тот страх, как впервые увиденная обнажённая плоть и с последующей рвотой, потому что его теперь это больше не волновало. И не тот страх перед обычным человеческим контактом соприкосновения губ. Его пугало, что после этого они с Рубеном больше не смогут общаться так, как раньше. И почему-то именно этот страх был самым реальным чувством из всего, что он испытал, когда думал об этом. Все интеллектуальные муки о своей идентичности, о природе влечения, о реакции на близость – всё это вдруг показалось умственной гимнастикой. Бесполезной и ненужной. Они не имели для него столько значения, сколько имел близкий друг. Он глубоко вздохнул, ощущая, как головная боль немного отступает, уступая место усталости, но и странной, слабой опустошенности. Он потянулся к телефону, лежавшему на тумбочке. Экран был чёрным, холодным. Он включил его. От Руби не было ни одной весточки. Зато было одно новое от Кайла, тот писал, что сегодня зайдёт и уже в пути. Итан пожевал щёки с внутренней стороны и отложил телефон обратно в сторону. Опустив глаза на свои ноги, он болезненно провёл рукой по лицу, смахивая тёмные пряди с глаз. Сжав зубы, он оттолкнулся руками от кровати и встал. И почти сразу об этом пожалел. Боль вспыхнула мгновенно и током прошлась от пальцев ног вплоть до бедер. В глазах не на шутку потемнело. Он пошатнулся, но заставил себя вернуть ясность зрению, проморгавшись, и сохранить устойчивое состояние тела. После подъема шаги стали как-то полегче. Наверное, антибиотики и мази всё же давали хоть какое-то лекарственное воздействие на его ноги, а не только присутствовали на его тумбочке. Первые пару шагов были медленными, потому что он разминал ступни, словно заново привыкая к хождению. Следующие шаги дались увереннее и не чувствительнее, но тем не менее он страховал себя, держась одной рукой за стенку. И наконец-то Итан выходит из комнаты. Сначала шаг, потом ещё один. Боль пронзает ступни, как иголками, и он уже жалеет о своей упрямости, но возвращаться назад, в душную клетку постели, — нет, уж лучше это. Он добирается до верхней площадки лестницы и останавливается, глядя вниз, на знакомые ступени, которые вдруг кажутся ему склоном Эвереста. Дыхание сбивается. Ноги горят. Он решает не геройствовать и, развернувшись, осторожно опускается на верхнюю ступеньку. Твёрдое дерево неприятно давило на кости даже через пижамные штаны. Он устроился неловко, вытянув больные ноги перед собой, упёршись спиной в стену. Позиция была неудобной, почти комичной, но это было изменение. И это было лучше, чем лежать и думать по кругу. Шум, конечно, не остался незамеченным. Через мгновение из двери кабинета на втором этаже появляется Ники. Он выглядел уставшим и щурил глаза, что указывало на работу за ноутбуком. Его обычно аккуратно заплетённые волосы были растрепаны, одна косичка не до конца распустилась, и прядь тёмных волос падала на лоб. На нём были мягкие домашние штаны и футболка с потускневшим принтом какой-то забытой группы. На шее и запястьях — обычное множество тонких кожаных шнурков и подвесок. Выйдя в коридор, глаза Ники быстро фокусируются на сыне, сидящем на лестнице. — Итан, чёрт возьми, я же сказал, что помогу, если надо! — голос Ники звучит скорее уставше, чем сердито. — Ты что, решил вниз скатиться? С такими-то ногами? Он чувствовал, как Ники замирает в дверном проёме, оценивая ситуацию: сын сидит на лестнице, как затравленный зверёк, лицо закрыто занавесом волос, поза говорит о боли и упрямстве одновременно. — Я не скатываюсь, — спокойно парирует Итан, глядя куда-то в пространство между балясинами. — Я просто сел. Новые повязки жмут. Ники вздохнул, долгим выдохом, в котором, казалось, выходило всё его терпение. Он подошёл и опустился рядом с Итаном на ступеньку, оставляя между ними почтительное, но ощутимое расстояние. — Зачем пошёл, раз больно? — так же устало спрашивает Ники. Итан пожал плечами. Разве это не очевидно? — Потому что я хочу ходить. — Но тебе нельзя ходить! — на этот раз папа сказал более сурово. Итан поджал губы, нахмурился и отвернул лицо, так чтобы даже боковым зрением не видеть Ники. Никто не говорил прямо, что ему нельзя ходить. Были ограничения, а запрета не было. Но он не собирался говорить это Ники, потому что уже не в первый раз говорит об этом, и если у его отца проблемы с памятью, то это тоже не его проблема. Поэтому увольте и отпиздите напоследок – мнение не поменяется. Появилась неловкая пауза. Она на несколько секунд наполнила тишину дома, лишь изредка нарушаемую скрипом старых балок. Тишина – это хорошо. Тишина ему нравится. Но больше всего ему нравятся свои ноги без лишних бинтов. — Вы поговорили? — наконец спрашивает Итан, не глядя на отца. Его тон ровный, без подтекста. Простой интерес. Ники отвёл взгляд, начинает теребить манжет своей футболки. — Да, — просто ответил он. — Говорили. — И? — И ничего, Итан, — ответил Ники и провёл рукой по лицу. — Это между нами. Всё хорошо, не волнуйся. Его это обидело и насмешило одновременно. Как он может не волноваться, когда они семья и живут в одном, хоть и на данный момент съёмном, но доме? Это же глупость. — Не говори мне не волноваться. Вы мои родители. Меня это тоже касается, — голос Итана по-прежнему спокоен, но в нём появляется лёгкая, почти неосязаемая хрипотца. Ники поворачивается к нему, и его лицо мгновенно смягчается. — Конечно, милый. Просто… это не та история, которую можно решить одним разговором. И на самом деле не такая уж и серьёзная… — Он замолкает, снова вздыхает. — Давай лучше я помогу тебе спуститься. Хочешь чаю? Или поесть что-нибудь? В холодильнике много чего есть, но могу приготовить что-то свежее. Итан смотрит на свои ноги, обёрнутые белыми бинтами. Боль утихла до тупого, ноющего фона. Он качает головой. — Не надо помощи. Справлюсь сам и на кухне тоже. Он видел, как Ники хочет возразить, как его руки непроизвольно дёргаются вперёд, чтобы поддержать. Но папа сдержался, лишь кивнул, его лицо стало непроницаемым. — Я буду в кабинете. Кричи, если что. Итан лишь кивает в ответ. Он подождал, пока шаги Ники не стихнут за дверью, и тогда, опираясь на перила, медленно поднялся. Каждый шаг вниз давался легче, чем он ожидал. Тело вспоминало. Он спускался медленно, держась за перила так, что дерево впивалось в его ладонь. Боль была ясной, почти очищающей. Она вытесняла все абстрактные муки о поцелуях, родителях и собственной неадекватности. Он благополучно достиг прихожей и остановился, переводя дыхание. Его взгляд устремился к свету, льющемуся из кухни, к холодильнику с холодной водой, к простой, понятной цели. И в этот момент раздался стук в дверь. Нет, не стук — барабанная дробь. Нетерпеливая, хаотичная, знакомая до боли. Кайл. Итан замер на месте, хмурясь. Он вспомнил сообщение: «В пути». Но он не ожидал, что «путь» закончится так быстро и так… громко. Он повернулся и, шаркая ногами, направился к двери. Надеть тапочки было уже делом принципа, хоть и запоздалым. Он наклонился, с трудом просунул забинтованные ступни в мягкий войлок, чувствуя, как боль отступает на мгновение, смягчённая тканью. Ещё один стук, более настойчивый. «Какого чёрта он такой нетерпеливый?» — промелькнула раздражённая мысль. Итан щёлкнул замком, отодвинул засов и потянул тяжёлую дверь на себя. И его накрыло волной. Волной тепла, движения и запаха. Сладковато-горького, тяжёлого, отвратительно знакомого запаха перегара, смешанного с дорогим одеколоном и чем-то ещё — пылью, холодом улицы. Кайл не стоял на пороге — он ввалился внутрь, так что Итан инстинктивно отпрыгнул назад, едва удерживая равновесие на больных ногах. — Младшенький! — выдохнул Кайл, и его голос был слишком громким, слишком визгливым для тишины коридора. — С днём… с днём выписки! Или как там? С возвращением! Его глаза блестели не только глиттером вокруг и на скулах, но и неестественным блеском. Слёзы? Нет, просто влажность, усиленная алкоголем и, возможно, чем-то ещё. Веки были тяжелыми, под глазами — густые синяки, плохо замазанные тональным кремом. Улыбка была широкой, натянутой и неестественной. Итан отшатнулся, но было уже поздно. Кайл навалился на него всем телом, обхватил так крепко, что у Итана перехватило дыхание, а в груди что-то хрустнуло. Он попытался вывернуться, но Кайл был сильнее, тяжелее, и его захват был липким и цепким. Итан замер, ошеломлённый, чувствуя, как горячее, влажное прикосновение губ Кайла шлёпается ему в щёку. Звук был громким, пошлым. На коже осталось мокрое, липкое пятно, пахнущее спиртом и электронными сигаретами. Шок парализовал Итана на несколько секунд. В голове пронеслась какофония вопросов, вытесняя все предыдущие размышления. Он вырвался из объятий, движение было резким, почти грубым. — Кайл, какого хрена? — его голос звучит резко, отрезающе, — Сейчас три часа дня… Он вытер щеку тыльной стороной ладони с отвращением, чувствуя, как по коже ползут мурашки. Кайл прислонился к косяку двери, его тело обвисло, улыбка сползла, превратившись в кривую, виноватую гримасу. Он начал снимать ботинки, движения были нескоординированными, медленными. Один ботинок отлетел в сторону, ударившись о ножку консоли с глухим стуком. — Ну, блин, это… для храбрости, — пробормотал он, не глядя на Итана. Его слова были немного заплетающимися. — Чтобы прийти. Да и какая разница, а? У него дёрнулся глаз, мелкая, нервная судорога от напряжения. — Какая разница? — Итан повторил, и его голос стал ледяным, хотя внутри всё клокотало от удивления и тревоги. — Большая, знаешь ли, разница, когда ты приходишь пьяный в середине дня. Почему, Кайл…? Что случилось? Кайл наконец справился со вторым ботинком, выпрямился, держась за стену. Он посмотрел на Итана, и в его глазах, помимо алкогольного тумана, мелькнуло что-то тёмное, почти злое. — Какая разница? Тебя же это не касается, — он фыркнул, и звук вышел не смешным, а горьким, сдавленным и раздраженным. — А раз не касается, то это… не должно волновать. Мне вообще насрать, что ты думаешь… обо всем этом. И насрать на тебя. Всем насрать на тебя, кстати. Заебал уже со своими… своими нравоучениями… и этим… этим умным видом, блять. Бесишь. Слова ударили, как пощёчина. Итан замер на мгновение. Казалось, он выпал из пространства, потому что даже его нахмуренное лицо приобрело отстранённый оттенок. Это не было шоком или обидой, в какой-то степени Кайл прав, просто он не понимал причину, по которой тот так говорил и что могло его расстроить. Ещё и невнятно. Он заметил, как у того нервно подрагивают пальцы. — Что? — тихо спросил Итан, не отводя глаз. — Вечно ты такой, блядь, внима-ательный, — растягивая слова, усмехнулся Кайл. Обувь была снята, теперь тот снимал с себя куртку, заваливаясь то в одну сторону, то в другую. Итан стоял и слушал его изречения, кивая, но сам был наготове поймать его, если Кайл споткнется или потеряет равновесие. Он скинул куртку, она упала на пол, он даже не попытался её поймать. — Раз ты такой умный, может быть, дашь мне совет? Может, научишь, как жить?! Почему ты такой? Сука! У тебя, блядь, нормальные… родители… Так в чём твоя проблема, нахуй?! Ты ни в чём не нуждаешься… Хули к другим пристаешь. Сука!… В этот момент его ноги подкосились. Алкоголь, усталость, эмоциональное истощение — всё это наконец сломило его. Он пошатнулся и начал падать вперёд. Итан был готов. Он не раздумывал. Он шагнул навстречу, забыв о собственной боли, и принял на себя вес брата. Кайл был тяжёлым, расслабленным, как мешок с песком. Итан застонал от внезапной нагрузки на ноги, но удержался, обхватив Кайла за туловище. Он закинул его руку себе на плечо, почувствовав, как тот обвис, доверяя ему своё тело. — Держись, — тихо, но твёрдо сказал Итан. — Всё хорошо. Я тебя держу… Но его мысли лихорадочно работали. Сквозь пьяную ругань и слюнявые извинения до него доходили обрывки: «родители… проблема…». И кусочки пазла начали сходиться. Эндрю и Нил. Что-то случилось. Что-то серьёзное. Настолько, что Кайл пришёл к нему, к «умнику», по его словам, пьяный в стельку, хотя знал свою норму в выпивке. Почему? Он не мог задавать сейчас вопросы. Ответы, причем адекватные и четкие, на них он не получит. К тому же он также не был уверен, что Кайл имеет в виду то, что имеет. — Прости-и... Я такой идиот, Итан. Такой идиот. Ты лежишь тут больной, у тебя ноги болят, а я такой… — Он замолкает, и его глаза наполняются влагой. — Господи… Прости меня. Пожалуйста. Пожалуйста, прости меня, Итан! Я очень плохой человек. Прости… Итан стиснул зубы, пытаясь распределить вес. Его собственные ноги горели огнём, но он игнорировал боль, концентрируясь на том, чтобы сделать следующий шаг. — Всё в порядке, Кайл, — это было не совсем правда, потому что Итан переживал за него, но сейчас это было бы бессмысленно говорить. Тот и так был где-то на грани сна и истерики. — Я не злюсь. Правда, не злюсь. Слышишь? Давай, пойдём. Только тихо, папа наверху. — Тихо-тихо, — прошептал Кайл с преувеличенной серьёзностью пьяного человека и сделал шаг, сразу же споткнувшись о собственную ногу. Итан успевает удержать его под руку. Вес расслабленного алкоголем тела почти придавливает его к стене. Боль в ступнях вспыхнула белым светом. Он подавил стон. — Чёрт, — вырывается у него сдавленное ругательство. — Давай, держись. Комната наверху. Держись за меня. Тебя не тошнит? Кайл, уже почти отключившись, мотнул головой: — Нет… меня усыпит… Их путь по коридору и вверх по лестнице был похож на восхождение по отвесной скале. Каждый шаг Итана был пыткой. Он чувствовал, как его повязки на ногах сползают. Слышал собственное дыхание и бессвязный бормотун Кайла, который то извинялся, то называл его лучшим братом на свете, то посылал нахуй и пытался оттолкнуть. Итан не отвечал ни на что и не реагировал, сохраняя силы для того, чтобы тащить эту ношу. Наконец они добрались до его комнаты. Итан втолкнул Кайла внутрь и чуть не рухнул сам, прислонившись к косяку. Кайл, достигнув кровати, издал блаженный вздох и плюхнулся на край, а затем, словно подкошенный, завалился на бок, уткнувшись лицом в одеяло. Через несколько секунд его дыхание стало глубоким, ровным и шумным. Итан стоял, опираясь на дверной косяк, и смотрел на него. Всё его тело дрожало от напряжения и боли. Он качал головой, не в силах сформулировать даже мысль. Потом, собравшись с силами, подошёл, снял с Кайла тяжёлый рюкзак — тот упал на пол с глухим, подозрительно звонким стуком — и отодвинул его в угол. Осторожно, стараясь не тревожить спящего, он приподнял его ноги, уложил на кровать и накрыл своим одеялом. Кайл что-то промычал во сне и повернулся набок. Итан опустился на пол у кровати, прислонившись спиной к тумбочке. Ноги горели нестерпимо, но он почти не обращал на это внимания. Его взгляд упал на рюкзак. Он лежал неестественно, как будто в нём было нечто большее, чем сменка. Он потянулся, взял рюкзак на колени. Вес подтвердил догадку. Молния расстегнулась с громким, грубым звуком. И вот они. Бутылки. Пустая водка, почти допитый джин, текила с парой глотков на дне. И пластиковый пакет апельсинового сока, нераспечатанный, приткнувшийся в угол, как жалкая попытка оправдания. Итан молча вынимает их одну за другой, расставляя перед собой на полу, как улики. Потом его пальцы нащупывают на дне что-то ещё. Он вытаскивает пару пачек презервативов в яркой упаковке, маленький тюбик лубриканта, электронную сигарету, клубок зарядок, несколько жвачек, жидкость для электронных сигарет и само устройство. Хлам жизни, которую он не знал. Жизни, которая, казалось, происходила с кем-то другим, не с его братом, который всегда был сильным, весёлым, надёжным и умным, хоть и часто импульсивным. — Что с тобой происходит? — тихо, но отчётливо говорит он спящему брату. — Ты же не такой. Его голос прозвучал странно в тишине комнаты — не осуждающе, а с недоумением. Он запихнул всё обратно в рюкзак, кроме бутылок. Взял их за горлышки. Пластик и стекло звенели жалобным, похоронным звоном. Он поднялся, превозмогая боль, и вышел из комнаты. Спуск по лестнице перестал быть пыткой. Уже привычно, тем более без тяжести. На кухне он открыл раковину и вылил остатки джина и водки в сток. Липкий, тошнотворный запах заполнил маленькое пространство. Он открыл мусорное ведро и швырнул туда пустые бутылки. Грохот стекла о пластик показался чудовищно громким в тишине дома. Он замер, прислушиваясь, не услышал ли их Ники. Судя по тому, что тот не вышел на приход Кайла, видимо, нет. У холодильника он взял бутылку простой холодной воды и сделал несколько долгих глотков, пытаясь смыть со своих мыслей горечь и отвращение от запаха. Потом взял ещё одну, для Кайла, и вернулся наверх. В комнате ничего не изменилось. Кайл спал, его лицо разгладилось, стало моложе, каким оно и должно быть. Обычным и подростковым. Итан поставил воду на тумбочку, присел на пол на прежнее место и посмотрел на спящего брата, на аккуратно уложенный рюкзак в углу. В груди у него не бушевали эмоции. Там тихо. Пусто. Впервые он не знал, что делать. Но в этой муке, в этом столкновении с чужой, неконтролируемой болью, его собственные терзания о поцелуе, о его якобы «ущербности», отошли на второй план. Они показались мелкими и незначительными. Перед ним лежал настоящий кризис. Кризис человека, которым он дорожил и любил, пусть и своим странным, отстранённым способом. Ему остаётся надеяться, что Кайл всё же сможет поделиться с ним хоть чем-то, что его тревожит. Иначе он не сможет помочь.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!