Апогей

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес, Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой, Оттого что я тебе спою — как никто другой.       Сердце предательски ускоряет ритм биения, когда Таня Марию Генриховну видит и понимает, что сделать ничего не может. Она помнит каждый момент, с ней связанный, каждую эмоцию на бледном веснушчатом лице, каждый отблеск радости в глазах и улыбку, играющую на накрашенных красным губах.       Она лежит в кровати, натягивая на себя одеяло, и хмурит брови, словно застыв в стекле. Она не спала, когда Аня стучится и после заглядывает в комнату. То, с каким выражением лица она вышла, сразу же Тане не понравилось: ей показалось, что девочка что-то замышляет, и это что-то явно ничем хорошим для неё — но что более важно — для Марии Генриховны не обернется.       Таня чувствует шевеление где-то сзади, где спала другая женщина, и решает хотя бы ради приличия сказать что-то: не в безмолвии и давлении стен холодных же им собираться.       — А че вы будильник не поставили? — она разворачивается и одеяло от лица убирает, чтобы слышно ее было, чтобы ответ непременно услышать — это все, кажется, о чём Татьяна Викторовна сейчас думала.       Ей было так хорошо от нахождения рядом Марии, что внутри все буквально цвело и распускалось: чувства, эмоции — хотя сказать, что Таня была холодным и неэмоциональным человеком нельзя, но все же Мария в ней пробуждала нечто новое, ранее незамеченное — мысли различные. И мысли эти были о дальнейшем, о том, как расстаться им придется, о том, что каникулы такие, своеобразные, она не забудет никогда.       Она слышит вздох тяжелый, по комнате эхом как будто бы разносимый, и поворачивается полностью.       — Давайте собираться, Таня, — вполголоса, как обычно. Однако, холодно. Да так этот холод чувствовался, словно Таню обдало чем-то: не то водой, не то ветром порывистым, резким.       Таня брови хмурит и перед собой смотрит совершенно отрешенно, не понимая, что произошло за это время: еще буквально несколько часов назад — в воспоминаниях «уже четыре часа, Таня» удивленным голосом раздавалось — все было хорошо — все было просто отлично!       Или Тане казалось так из-за алкоголя, в крови гоняющего?       — А мы снова на вы? — спрашивает, наблюдая за тем, как Мария Генриховна в шкафу ищет что-то, игнорируя ее существование вовсе.       Не сказать, что Таню это обижало сильно, тем более сейчас: как минимум, вчера все было хорошо, а значит, есть надежда какая-то на то, что все еще будет. Но обманываться такой сладостью не хотелось — знает ведь, что после неё всегда горечь следует. Без исключений.       Таня наблюдает за тем, как Мария дверь закрыть пытается, но все её попытки тщетными оказываются — её как будто к полу приклеили, и такая, на вид — возможно, только лишь на вид — хрупкая женщина, вряд ли сможет её закрыть. Но на помощь идти не спешит — а ради чего, собственно? Её эта ситуация забавляет только.       — А чё вы с этой дверью-то возитесь? — усмехается, пытаясь как-то спровоцировать разговор: игнор терпеть было совсем невозможно.       Что-что, а вот игнорирование её присутствия, холод и незаинтересованность со стороны собеседника — тем более, такого, как Мария Генриховна — было для неё чуть ли не личным оскорблением, задевающим до глубины души. А творческие люди они такие, как все знают, ранимые. Но не всегда эта ранимость плохо. Но конкретно сейчас Тане не хотелось чувствовать это всё.       — С открытой дверью зубы почистить не можете? — предпринимает попытку, но слыша возню без ответа, она добавляет: — А, да-да, у вас же там это, особая процедура: достать, вставить, — каждое слово тянет, словно мёд в уши чужие льет.       Маша вздыхает — её это напрягает сильно: и то, как они сблизились внезапно, то, что она испытывает в последние несколько дней, что с Таней находится, и, собственно, дерзость, на которую от отчаяния, молоточком по черепу стучащего, она идёт. Марию Генриховну это в моменте даже взбесило: ей непременно хотелось как-то поддеть, как-то угомонить эту девушку, что так беспорядочно словами бросалась.       А та, к слову, всё ещё лежит, одеяло в руках сжимая и в стену бессознательно смотря. Она пару раз глаза закрывает, но открывает быстро: картина, появляющаяся раз за разом, ранит сильнее, чем игнор явный. Ей хотелось вернуться в эту ночь, в те часы, минуты, заново почувствовать ласковые нежные руки у себя на бёдрах, притягивающие к себе; хотелось губы чужие, мягкие, целовать без конца; хотелось в конце концов следы алые на шее кляксами неуклюжими оставлять, звёздочками мерцающими на ключицах вырисовывать поцелуи.       — Знаете, — Мария Генриховна все же выходит из ванной: снова серьезная собранная и совершенно будто бы чужая. Вряд ли, конечно, за это время они даже друзьями успели стать, но явно чужими друг другу не являлись. — Я всё ломала голову, как вам сказать, чтобы не ранить, — она смотрит своими проницательными бриллиантами — очевидно, совершенно бездушными — в глаза, сверкающими то ли от слёз, то ли от надежды угасающей, и не видит в них того, что хотелось бы. А ей хотелось бы незаинтересованности, понимания неизбежности и конца. — Но, кажется, вас очень трудно ранить, — однако, стоит заметить, это было неправдой. Таню ранить довольно легко, другой вопрос — покажет ли она это? — Поэтому я спокойно сообщаю вам: ваш кружок закрывается.       И сердце словно разбивается. То, чем Таня жила все эти два года, все, что ей было важно, все, что она ценила… Вот так просто разбивается вдребезги одним лишь словом «закрывается», приправленным надменным «ваш кружок». «Ну нет, блядь, квадратик! — хочется возразить Сириной, но она, сдерживаясь из последних сил, хотя бы ради детей, молча принимает поражение.»       Поражение даже не столько в профессиональной деятельности своей, сколько поражение в чувствах, Их противостояние даже противостоянием сложно назвать: вышибалы какие-то, боулинг, где мячи, непременно, кидает Мария, целясь, непременно, в Таню, сбивая с ног и обессиливая с каждой попыткой встать. Но она — кегля — всё равно стоит, все равно ждёт удара под дых, всё равно падает и встаёт снова как ни в чём ни бывало, словно боль эта, жгучая и прожигающая, приносила ей удовольствие.       Мария Генриховна не видит никакой реакции, она видит только, что Таня сидит и будто бы не здесь вовсе — в своих мыслях запутанных, в сознании, дебрями деревьев больших, которые ещё «рассудок» называют, прикрывается, оправдать мысленно ситуацию пытаясь. Маша понимает, что, наверное, зря в такой момент это затеяла, но раз начала, значит, надо и закончить?       Даже если ранит. Даже если знает, что пожалеет.       И она пожалеет.       — Понимаете, он экономически нецелесообразен, и школе надоело заниматься благотворительностью в ваш адрес, — «надоело школе» читать как «надоело мне», хотя платила Мария и не из своего кармана. Ей просто больше не хотелось встречаться с Таней, не хотелось видеть её ежедневно, но не иметь возможности так же наслаждаться вниманием. Нет, конечно нет, решение не было принято ей единолично, но директор попросил дать ответ после фестиваля именно её. — Жду вас на репетиции, — бросает перед выходом, оставляя Таню в своих мыслях — и номере — совершенно одну. *** Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей, У всех золотых знамён, у всех мечей, Я ключи закину и псов прогоню с крыльца — Оттого что в земной ночи я вернее пса.       Море шумело, приятно разливаясь по берегу; скалы вдали были занесены туманом, а утренняя прохлада заставляла тело покрываться мурашками с непривычки. У Тани на море завивались в кудри волосы, а настроение было практически отличное с самого момента, как они сюда приехали, и вовсе было неважно: уставшая она или бодрая, отдохнувшая честно свои восемь часов ночью, — ей было просто хорошо.       Она кидает камни в воду, перебрасывается парой фраз с Марией Генриховной, которая в своей беззаботности выглядела очень привлекательно. Причём даже не внешне — в ней было что-то, что сильно Таню к ней тянуло, отпускать явно не желая. Собственно, она и не была особо против: ей хотелось стать ближе, стать важной частью этой истории, этого лета. И если быть честной, Тане этого хотелось всегда: быть частью чьей-то жизни, периода, возможно, месяца или даже недели, но так, чтобы воспоминания об этом времени у человека всплывали в самые хорошие дни, наполненные счастьем; в особо сложные периоды это стало бы отличным напоминанием о том, что счастье было, а значит, обязательно ещё будет.       Она чувствует почти физически взгляд, прикованный к её спине, к её волосам — Мария Генриховна наблюдала внимательно, ловила каждое движение, каждый треплющейся от ветра волос, каждый смешок и ухмылку, которую не видела, но явно слышала в голосе. Ей тоже было хорошо, спокойно, и именно сейчас она могла назвать себя поистине счастливой. Вот так: сидящей на шезлонге с кофе в руке, — чёрным, без сахара, очень крепким — наблюдающей за резкими движениями, слышащая то, как камень, воды касаясь, издаёт звонкий «хлюп» и после пропадает.       Её внимание вдруг переключается на звонящий телефон Тани. Надпись «муж 1» как-то странно на неё действует: неужели эта девушка так просто позволяет себе флиртовать, проявлять интерес и завладевать ледяным сердцем импровизированной в их «романе» Снежной Королевы, будучи в браке?       «Как у неё, однако, всё просто! — поражается про себя и чувствует, что ей становится даже как-то обидно от осознания того, что Таня просто переключила интерес со своего мужа на неё — холодную и проницательную Машу, которая, в отличие от Сириной, кажется, начала влюбляться, а не просто поменяла мужа на неё. — Вот как бывает, однако.»       — Таня, тебе муж звонит, — улыбаясь как-то странно, произносит все-таки Мария. Интересно ведь посмотреть на то, как Таня взаимодействует с другими, с другим, наверное, даже любимым, которого она выбрала и явно придавала больше значения, чем им.       — Ну и ладно, — отправляет ещё один камешек в воду и отмахивается.       — Ну если они у тебя под номерами, то, конечно, ладно, — смеётся и видит, что звонок сбрасывается: «ненадолго же этого муженька хватило, небось подумал, что занята?»       Таня снова рукой взмахивает, отправляя от очевидной скуки гальку в воду: бессмысленное занятие, но зато какой вид! Какой момент! Они вдвоём на пляже, сидят и разговаривают, ей это было дороже тех трёх лет брака, кажется. Да и тот трещину дал давно, а корабль, названный в загсе «новая ячейка общества» давно уже якорь спустил, пришвартовался и дальше идти не планировал.       — Один — это рабочий, — поясняет, улыбаясь, и навстречу к Марии двигается. Камни есть камни, а сейчас хочется простого человеческого рядом посидеть, в глаза чужие, холодные и солнце будто бы отталкивающие, как в зеркало смотреть.       — А есть «два» — нерабочий? — Мария губу прикусывает по привычке и смотрит надменно как-то, будто правду выбить пытается. Только вот из Тани и выбивать-то ничего не нужно: она и так все расскажет с превеликим удовольствием, ведь надо же! Сама Мария Генриховна интерес проявляет.       — Нет, есть только рабочий, — плечами жмёт.       А Марии было в действительности интересны отношения Тани, её брак, её муж и его отношение к ней. Ведь собственное отношение Маши было, кажется, гораздо нежнее, гораздо мягче и более наполненное любовью. Искренней, практически удушающей, пленящей.       — Дети говорят, что он тебя бросил, — идёт на очевидный блеф — она знала, что Таня разведена, но узнала Маша об этом вовсе не от детей. Что уж там, вчерашний вечер она провела в поиске информации о Сириной, чтобы, как она себя убеждала, иметь представление о той, с кем ей самой жить придётся. На самом же деле, повышенный интерес был следствием желания узнать побольше о той, в которую, кажется, Маша влюблена была.       — Блин, бедная я, бросил, да, — головой кивает, чувствуя неприятное покалывание в районе груди — а может и не в районе, может даже под кожей, где-то около сердца, где-то, где обычно болит после расставания; где-то, где иногда воздух замирает, когда человек в действительности счастлив.       — Так кто кого?       До правды было докопаться интересно, но вот неожиданностью стал, конечно, ответ.       — Ну как сказать, я просто зевнула, когда мы с ним сексом занимались, — Таня смеётся и щёки её краснеют от откровений внезапных. Однако утаивать чего-то не хотелось: хотелось честно, прямо и как есть, без приукрашиваний, лжи и утаиваний. Непременно хотелось. — Ну и он решил, что я его не уважаю, — паузу секундную буквально делает, а после руку в свои волосы запускает, добавляя: — Не, ну я конечно его уважаю: че б нет-то?       Мария Генриховна смеётся от ситуации между Таней и её мужем, очевидно, имеющим слишком маленькое и хрупкое эго, случившейся, но в действительности это было даже как-то… Странно? А может и вовсе даже как-то жизненно для неё самой: она почему-то была уверена, что подобное её муж тоже принял бы за неуважение к нему. Но сейчас не хотелось заострять внимание на мужчинах, хотелось о ней самой больше узнать, о Тане, которая сейчас, в лучах утреннего Сочинского солнца так красиво и даже сказочно купалась.       Почти как в море.       Почти как в любви, исходящей от Марии.       — Ты не любишь секс? — брови вскидывает, будто этому она была удивлена больше, чем чему бы то ни было в своей жизни.       — Да люблю, — брови хмурит в явном недовольстве. — Но его сильно переоценивают: его считают прям апогеем, кульминацией отношений, но ведь где ж вы достигаете апогея три раза в неделю? — задаёт риторический вопрос. — Апогей может случиться раз… Ну хорошо, два раза за всю жизнь.       — Ты хочешь сказать, что сексом нужно заниматься один раз в жизни? — откровенно уже смеясь, уточняет Мария Генриховна.       — Да нет, я считаю, что секс — это не апогей, — поясняет так, будто не слышала некоторой издёвки в словах. — Апогеем можно считать близость: ну вот, знаете, когда человек тебе просто становится, ну или как-то так его чувствуешь по особенному, что аж умираешь от радости рядом с ним, — и не признаётся она, что это она чувствует в отношении Марии Генриховны: она прям сейчас умереть рядом с ней от счастья готова была. От этой их близости, открытости и, кажется, полного принятия. — Такой очень важный момент.       Маша смеётся.       Маша, конечно, смеётся.       Однако нутром она чувствует, что сама сейчас, кажется, умереть от переполняющих эмоций готова, пусть и не показывает этого так, как делает, к примеру, та же Таня, у которой на лице написано всё чёрным по белому.       — Я вот смотрю на тебя и понять не могу: это ты кофе облилась или это у тебя такой модный принт?       Переводит всё-таки тему из-за боязни сказать лишнего, показать лишнего. Но этого «лишнего» между ними будто и не было, да и вообще быть не может, даже если представить постараться. Они как будто были созданы друг для друга, но, видимо, не в этой жизни, не в этой вселенной. *** Я тебя отвоюю у всех других — у той, одной, Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой, И в последнем споре возьму тебя — замолчи! — У того, с которым Иаков стоял в ночи.       Таню начинает раздражать всё: от нежелания детей делать все, как и положено, до того, как Мария Генриховна холодом с ложечки её кормит. Ну она же не совсем уж и жестокий человек: если бы это было выкручено на максимум, то, вероятно, она бы в принципе игнорировать Сирину начала, но она просто отстраниться пытается, грани размытые заново вырисовать. Но она не понимает, что так не делается.       Нельзя просто взять и вернуть все до исходной точки — до той точки, где они друг другу и вовсе не нравились, да даже до той, где они присматривались друг к другу! Кто вообще надежды — пусть и заведомо ложные — даёт и топчет их так же быстро, совсем будто бы сгоряча? Точка невозврата была пересечена еще тогда, когда Мария Генриховна позволила Тане ближе стать, обнимать её, а потом, будто бы невзначай, и целовать.       И вся эта близость их рушится песочным замком, ведь волны поддельной «рассудительности» действительно большие, если смотреть на них снизу вверх, в ином случае они бы и половины не смыли, но «по-иному» никто не хочет.       Таня репетирует с детьми, Тане хочется отвлечься, но сцена, ею же и поставленная до боли их отношения напоминает. Ей казалось, что она проживает сейчас эту самую историю, но в более зрелом возрасте, оттого и не кажется она похожей, но, очевидно, точки соприкосновения были. И это делало больно.       Мария Генриховна в зрительном зале сидит и наблюдает за разворачивающейся на сцене картиной, но куда более её интересует сейчас не она. Маша наблюдает за той, которая впервые за лет десять, наверное, смогла её порадовать. Смогла зажечь в ней что-то новое, что-то, что люди желают в самых ярых проявлениях хандры и грусти; нет, это не надежда, даже не любовь, которой Маша нежно любит своего мужа, не то тепло, которое разливается по телу от вина — это вообще всё не то!       Всё это объяснимо, все эти чувства такие, какие они есть; такие, какие люди объяснить спокойно могут, несмотря на то, что та же любовь для всех разная, проявления её разные — нет! Совершенно не то.       Таня в руках Марии Генриховны кусочек своего сердца, более на звезду походящего, оставила. Оно светилось, кажется, алым, отдавало в розовый, а затем ярче и ярче становилось, застилая глаза пеленой мерцающей.       Счастье.       Она подарила Маше счастье.       Самое-самое настоящее, подлинное, неподдельное. Такое, от которого просто хорошо на душе становится, страх отступает, а рассудок отключается совсем.       Но Мария Генриховна ни счастье, ни сердца частичку принять не могла. Держала, да; любовалась — тоже да, но не принимала. Не могла на такой шаг ответственный решится, не могла устои свои сдвинуть даже на миллиметр — достаточно того, что она нутро наизнанку перед Таней вывернула, душу открыла и любовью восполнилась и восполнила. Но это закончится. Это обязательно закончится, и Маша будет вспоминать эти пять дней с улыбкой и, наверное, даже слезу пускать будет иногда.       Маша наблюдает за тем, как Таня руками машет в попытках объяснить что-то, слышит, как голос её сиплый дрожит, когда та изображает то, как играть Сашка должен, она видит метания её по всему залу и психи тоже видит: Таня практически подскакивает, а после устало трёт переносицу, присаживаясь прямо на пол. Она думает, много думает над тем, что в спектакле поменять можно, как оформить лучше, как в конце-то концов реквизит разместить и как детей поставить, потому что все, что было до ей уже не нравилось и казалось неправильным.       Через какое-то время их тревожит организатор, предупреждая, что их время заканчивается. Таня на нервах, очевидно, была разочарована, но не сломлена ни в коем случае. Актёры они такие: до последнего надеющиеся, уверовавшие в победу и до кончиков пальца пропитаны надеждой на успех, но самое главное — выложиться на максимум, это же театр! Это же, чёрт возьми, маленькая жизнь на сцене, разворачивающаяся прямо перед зрителем в считанные минуты выступления! Невероятное чувство охватывает и Марию, наблюдающую за тем, как дети по сцене бегают, как Таня смеётся и руками машет, цитирует произведение — «Будто наизусть выучила! — мысль проскальзывает» — и волосы поправляет.       Они успели к тому моменту, когда в зал постучали. Но пока тебе не скрещу на груди персты — О проклятие! — у тебя остаешься — ты: Два крыла твои, нацеленные в эфир, — Оттого что мир — твоя колыбель, и могила — мир!       — Мария Генриховна, а вы что думаете? — эмоционально Татьяна Викторовна спрашивает, из зала выходя.       Ей было важно — ей было до ебаных чертиков в голове важно — мнение Марии. Лишь её.       — Считаю гениальной постановкой, — признаётся почти честно, ведь, скорее, гениальной она считала не совсем постановку, а того, кто ставил. — У вас есть планы какие-то на оставшийся день?       — Неа, — головой мотает, улыбаясь, ведь её признали гением, и не абы кто, а та, чье мнение для Сириной в приоритете безусловном. Однако обиды забыты не были — так или иначе, остался последний рывок, а дальше… А дальше, кажется, ничего.       Кружок закрывают, но это ведь не повод отчаиваться и расстраивать команду, ведь так? Это и не повод расстраиваться самой: подумаешь, ты всего-навсего лишаешься важной, скорее даже неотъемлемой части своей жизни.       Ранило.       Осознание ранило.       — Хотите сходить куда-нибудь? — задаёт вопрос Маша, продолжая идти медленным шагом, а Таня, под её шаг подстроиться пытаясь, шла, опустив голову и под ноги смотря.       Они уже были возле отеля, когда Мария соизволила вымолвить хоть что-то. А Татьяна Викторовна, несмотря на то, что ей поговорить хотелось ужасно, сейчас была не совсем в том настроении, чтобы как прежде что-то обсуждать.       — Можно.       — Сейчас?       — Мне без разницы.       Мария вдруг останавливается резко и Таню за руку хватает, а после заставляет её спиной стены коснуться бетонной.       — Вы чего? — Таня хмурит брови — казалось всегда, будто это её привычная эмоция. Или единственная, смотря как посмотреть — и смотрит непонимающе на завуча, которая лишь губы слегка обветренные кусает. — Солнце голову напекло? — улыбается и руками чужих касается из-под предплечья.       — Ты нормально разговаривать со мной будешь или как пятилетка: «да-да, нет-нет»? — Мария руки свои опускает и смотрит с подозрением каким-то, и в самом деле Тане стало даже… Страшно?       Она никогда, к слову, Марию Генриховну в злости не видела. Отстраненной была, расстроенной была, рассеянной была, возможно, даже, чересчур нежной — тоже была! Но никогда в злости или ярости. И сейчас то, что испытывала Мария для Тани было попросту необъяснимо: такое происходит впервые. Оттого и пугало.       Но отметить можно было, что Сириной даже приятно в какой-то степени было такое внимание Марии к деталям. Казалось бы: её муж часто получал подобные ответы на самые разные вопросы, даже на те темы, на которые разговаривать можно было очень много и долго, но он ни разу не задумывался, например, о том, что краткость не была присуща Тане: она так делала либо в моменты, когда была слишком занята, чтобы ломать голову над ответом, либо когда обижалась. Конечно, первое происходило с большей вероятностью, но имена эта вероятность завязывала Таниному мужу глаза и он исключал любую другую причину такого поведения. А Мария видела. Чувствовала. Возможно, даже слишком хорошо. И то, как она вела себя сейчас, было волнующе.       — А вам-то что? — язвит умышленно, реакции на лице бледном ожидая. — Вы такая странная, знаете… — Таня воздух в лёгкие вбирает, когда Мария шаг навстречу делает и фактически прижимает тело чужое к стене. — Вначале вроде открываетесь, раскрываетесь, моменты счастливые со мной делите, воздухом одним на двоих дышите, — на поцелуй по пьяни намекает, но если, по предположению Тани, для Марии он ничего не значил — то для неё очень даже. — А потом снова эта формальность, субординация, новость о закрытии кружка… — Маша слушает внимательно и в глаза смотрит, ответного взгляда не находя — Тане было странно о чувствах каких-то разговаривать, обиды все вот так, фактически снихуя вываливать, но это явно было нужно обеим сейчас. — И вот снова вы делаете то, о чем, возможно, пожалеете. Я вас просто не понимаю!       Они встречаются взглядами.       У Марии перехватывает дыхание.       У Тани, кажется, замирает сердце.       — Это сложно, это очень сложно, — выдыхает Маша и взгляд на губы чужие перемещает. Привлекательные губы. Манящие, желанные.       — Я чувствую, что тебе сложно, — и плевала она на все эти барьеры между ними, на мужа Марии плевала, на статус — вообще на всё ей плевать хотелось сейчас. На все, кроме неё самой разумеется.       Таня руку кладёт на грудь Маши, чувствуя, как сердце её ударами короткими отзывается, будто выпрыгнуть готово. А оно и вправду было готово выпрыгнуть, а вот Мария Генриховна была готова начать задыхаться от волнения переполняющего, от крови, внутри закипающей, от руки, которую она чувствовала там, где сердце стучало ударами прерывистыми, Таня непременно была в нём — в самом центре, обведенная на несколько раз — ну чтоб наверняка! — бордово-красной ниточкой, связывающей их судьбы вместе, жизни переплетая в одно целое, сердца биться в унисон заставляя.       Мария Генриховна наклоняется ближе, чувствуя дыхание чужое на губах своих — такое же прерывистое, учащенное; видит, как зрачки глаз бриллиантовых расширяются от эмоций буйных.       — Что для тебя счастье? — задаёт вопрос Татьяна Викторовна, руки свои на талию Марии опуская и к себе притягивая. — Вот на данный момент, не вообще?       И Мария вдруг в реальность возвращается и думать начинает, однако мозг, кажется, работать отказывается совсем. В голове только глаза, на неё смотрящие, картинкой на картинку накладываются, и дышать становится ещё труднее.       Она не выдерживает.       Больше не может.       Мария Генриховна свои руки на плечи Тани кладёт, сжимает слегка и губами чужих касается. Она глаза закрывает, чтобы в момент погрузиться — Татьяна Викторовна же наоборот глаза распахивает шире, а после всматривается в каждую веснушку, в каждую ресничку как будто, чтобы запомнилось лучше; чтобы было, о чём вспоминать и что представлять тогда, когда совсем одиноко станет. Её руки на талии Маши сжимаются, тела касаются друг друга, теплом неистовым обмениваясь, желанием обоюдным.       И все вопросы свои ответы получают сразу же. Больше не остаётся недопониманий, обид, и прошлое исчезает, оставляя между ними лишь эти пять дней.       Пять действительно счастливых дней.