Глава 5. Далеко до рассвета

      Намджун мчится по гарему, не обращая никакого внимания на расстроенных евнухов: именно их невнимательность привела к трагедии! У покоев, где ночевали сразу несколько омег, уже стоит стража, поэтому Нам быстро находит виноватых: они всё ещё лежат вместе, без одежды, вцепившись друг в друга. Главе стражи хочется заорать, вломить кулаком в стену, проклясть Небеса, потому что эти двое — те самые, кого лекарь поставил под сомнение про их беременность! Они всего несколько недель назад посещали императора и, скорее всего, умудрились понести, и теперь именно их ему придётся наказывать! Да чёрт бы побрал эту службу!       Он медленно подходит к перепуганным омегам и глухо говорит:       — Собирайтесь.       — Нет! — вскакивает один и, не стесняясь, предстаёт перед всеми полностью раздетый.       — Всем отвернуться! — велит Намджун страже, срывает занавесь с окна и швыряет на вскочившего. — Объясни мне, почему я не должен вас наказывать?       — Господин глава стражи, он — беременный. У него будет дитя, но... Мы боимся, что...       — Кто тут беременный? — раздаётся голос того, перед кем все сразу падают ниц. Император приближается к провинившимся и внимательно смотрит на лежащего у его ног омегу. — Кто ты? Ты был в моих покоях? — пытается вспомнить повелитель.       — Да, мой император, я был у вас две луны назад. И я уверен, что у меня будет дитя, хотя лекарь пока сомневается.       Император наклоняется, хватает за руку лежащего на футоне омегу, дёргает на себя, потом внимательно разглядывает, уделяя много внимания плоскому животику омеги. Затем, не удосужившись одеть юношу, тащит его в свои покои. Второй бросается за ними, но Намджун перехватывает его и зажимает ему рот, не позволяя даже плакать вслух — это точно не поможет!       — Теперь просто молись за своего любовника, потому что никто в этом мире не сможет ему помочь.       Протащив обнажённого омегу через полгарема, император втолкнул его в свои покои, швырнул на футон, затем резко перевернул наложника на живот и, раздвинув ему ягодицы, начал проталкивать руку ему внутрь, приговаривая:       — Я первым узнаю, альфа там или омега?       Вопли наложника нисколько не тревожили правителя: он прижал его одной рукой к полу, надавив на спину между острыми лопатками, и лез рукой внутрь, (...)       Его находит Хосок, едва сдержав крик ужаса: император сидит над, наверняка, уже мёртвым омегой, (...)       — Юнги, — стонет Хосок.       Смотритель тут же появляется у него за спиной, прижимает ладонь ко рту, явно сдерживая тошноту. Однако быстро приходит в себя, отодвигает Хосока, подбегает сзади к императору и с силой ребром ладони бьёт его в место между шеей и плечом. Император валится на бок, потеряв сознание, и Юнги со злостью кричит Хосоку:       — Сколько? Хо, сколько ещё он убьёт омег, пока ты поймёшь, что он болен, что ему нельзя оставаться с этими несчастными наедине? Что нам теперь делать? Этот мальчишка вызывал подозрение у лекаря, что он может быть беременным! Чёрт! — кричит он, бросаясь к сползающему по стене на пол Хосоку.       Усадив главу гарема в кресло, Юнги на всякий случай проверяет пульс у выпотрошенного омеги, но его нет. Скрипнув зубами, он замотал несчастного в одеяло, потом, подумав, ещё в одно, уложил императора в постель и только после этого крикнул:       — Приготовьте императору ванну!       Вместе с едва пришедшим в себя Хосоком они помыли императора, слуги отмыли полы, вынесли всё, что было испачкано и сожгли около мусорной кучи, а тело мёртвого наложника Юнги на всякий случай отправил к лекарям, чтобы те подтвердили или опровергли его беременность.       Что-то неладное творилось ещё в нескольких местах гарема, но Юнги не отходил от Хосока, уверенный, что Намджун справится и без него. Вскоре император пришёл в себя и почти сразу принялся кричать, требуя вернуть ему омегу с ребёнком!       — Он умер, — холодно говорит Хосок. — Я уже говорил тебе, что нельзя так вести себя с омегами! Как посмел ты убить папу своего сына?       Император, кажется, о чём-то задумался:       — Но лекари смотрят. Я хотел быть первым, кто увидит моего сына, — на лице блаженная улыбка, а руки сложены так, словно на них лежит младенец.       Хосок бьёт императора по лицу и говорит:       — Никто не вынимает детей, чтобы на них посмотреть! Лекари слушают пульс, в случае сомнений очень осторожно и аккуратно трогают живот, а что творишь ты? Прежде ты просто грубо вёл себя, но вот это уже слишком! Если ты покалечишь хоть ещё одного омегу, клянусь Небесами, я больше не позволю тебе прикасаться ни к одному омеге!       — Даже к Розе и Пиону? — удивляется император.       — Особенно к ним. Мальчикам и так достаётся! — рычит Хосок.       — Но им нравится. И вообще, папа, я хотел бы, чтобы ты... помнил, что император тут — я! И если я захочу, даже ты возляжешь со мной!       Хосок отшатывается от сына, увидев, как изменилось лицо императора: нет, его черты не исказились, он не перестал улыбаться, но его глаза превратились в два ледяных кинжала, которые он вонзил прямо в душу родителя. Схватившись за горло, Хосок говорит:       — Я — глава гарема...       — А я, — перебивает его император, — глава этого государства! Так что иди прочь и приведи мне Розу. И да, скажи ему, пусть прихватит Соловья — сегодня у меня будет отличное развлечение, которое сможет понять только мой нежный белый Цветок. Надеюсь, Соловей напел вам достаточно песен? И не вздумай мне перечить, папа, ведь я больше не маленький мальчик, которому ты мог указывать! Мой меч всегда готов вспарывать животы. Нет, не тебе — ты же мой папа. Но всем, кто тебе дорог, и начну я с Розы, если будешь себя так вести!       Хосок едва передвигал ногами, благо, Мин придерживал его за талию и вёл в его покои, по пути отдав приказ Розе — явиться к императору вместе с Соловьём. Исполнительный Роза примчался в покои повелителя через несколько минут — благоухающий, красивый, с неизменной нежной улыбкой на лице. Однако Соловья вместе с ним не было, и император нахмурился. Однако белый Цветок тотчас прижался к альфе всем телом и сказал:       — Мой император, я не знал, что ты пожелаешь именно сегодня призвать Соловья. Так уж получилось, что сегодня с рынка принесли какой-то неизвестный мне фрукт, и я попросил попробовать сначала именно его, и лекари сейчас стараются унять у Соловья рвоту. Но я пригласил вот этот голубой Лотос. Посмотри, какая у него тонкая и свежая кожа. Он прекрасен, как дитя. Мы можем представить, что это — наш малыш. Я хочу побаловать его, поэтому заказал фрукты и сладости.       Роза усадил юношу перед футоном спиной к постели перед блюдом с яствами. Сам сбросил одежды и начал говорить:       — Сынок, попробуй виноград — он такой спелый и сочный, — смотрит Роза на императора, водя подушечкой большого пальца по своим губам.       Император притянул к себе Цветок и впился в его губы, покусывая их и втягивая в рот так, что бледноватые губы Розы стали похожи на фиолетовый виноград, которым лакомился голубой Лотос, стараясь не прислушиваться к тому, что происходит у него за спиной. Насладившись губами омеги, император спустился к соскам, и Роза сказал:       — Попробуй вишню, малыш.       Зубы, впились в нежную плоть, губы старались захватить как можно больше кожи и вскоре Розе показалось, что император со смаком вытягивает из его сосков кровь. Вместо поощрительных слов сегодня Роза использовал поглаживания императора, иногда довольно смелые.       Следующим было предложено попробовать банан и киви, и предложил это сам император, поэтому Лотос, нервно вздрогнув, потянулся за фруктами и принялся их чистить и жевать. (...) Отдышавшись, и подождав, пока император долижет капли с его опавшего члена, Роза спросил, глядя в глаза императору:       — Хочешь персиков?       Повелитель кивнул и перевернул омегу на живот. Уже расцарапанные его пальцами ягодицы горели воспалёнными полосами, и император снова набросился на них, теперь кусая и разрывая клыками нежную кожу. Два пальца ворвались в омегу довольно легко, и император решил, что ему хватит — приставил огромную головку к входу и толкнулся внутрь. Роза скрипнул зубами, но постарался максимально расслабиться и подался вперёд — всё же без трав Хосока всё оказалось куда хуже! Император лютовал не больше, чем всегда, но в этот раз Роза ощущал каждый толчок, отдающийся внутренней болью. Потом его перевернули на спину, и боль стала ещё сильнее, от чего член омеги не желал вставать, и император мог это заметить. Поэтому Роза приподнялся, схватился за плечи повелителя, прижался к нему, поймал губы и одарил альфу самым нежным и трепетным поцелуем, на который был способен! В этот момент Роза ощутил, как его нутро заполняется спермой императора. Он изобразил высшее наслаждение и задёргался, словно от самого сладкого оргазма, (...).       — Попробуй молоко кокоса, — пробормотал Роза, чувствуя, как император вылизывает его изнутри. — А теперь иди спать, сынок, — говорит он, пока император не начал облизываться на новое тело.       Наложник послушно удалился, и Роза подал императору вина. Тот с благодарностью принял его и сказал:       — Мой прекрасный белый Цветок! Сегодня я хотел сломать шею Соловью и на твоих глазах трахнуть его, чтобы ты понял, как я хочу тебя! Но ты подарил мне такое наслаждение, что, мне кажется, теперь убить тебя я просто не смогу, ведь ты прекрасен снаружи и такой вкусный внутри!       Роза нежно гладил императора, а глаза того неумолимо закрывались. Когда император захрапел, Роза быстро собрался и бросился прочь, чтобы под одним из кустов опустошить желудок!       ***       Намджун рвал и метал! Он стоял рядом с лекарями и только не колотил их сзади по головам, когда Джин, так и не приходя в себя, стонал от их действий. Иногда он хватал омегу за руку и хотел вслух прокричать: «Что ты натворил?» Но потом возводил глаза вверх, благодаря Небеса за то, что постоянно наблюдал за его окнами и почти сразу понял, что из окна Джина валит слишком густой дым! Он бросился к окну, заглянул через него внутрь и увидел, что прямо под ним лежит Джин на циновке, которая почти загорелась! Однако рука Сокджина довольно сильно пострадала, поэтому Нам вскочил на подоконник, впрыгнул в покои бывшего фаворита, схватил его на руки и вынес через то же окно, по пути отдав приказ потушить циновку в покоях!       Лекари какое-то время смотрели на Джина, а потом сказали, что у наложника странная форма опьянения - больше похожа не на внешнее погружение, а на глубокую медитацию, что привело к отключению сознания. Эти слова сильно испугали Намджуна, потому что он знал, что подобные практики можно делать только под присмотром опытного мастера. Однако Джин вошёл в это состояние сам, и даже боль от ожога не смогла разбудить его! Нам отдаёт распоряжения отвести пойманного на прелюбодеянии наложника в темницу, позаботиться о втором, хотя, если честно, он не удивился, когда примерно час спустя его труп занесли, замотанным в шёлковые одеяла императора. Не захотел смотреть, потому что бывалые лекари отбегали от стола, чтобы их вырвало в какой-нибудь попавший под руку сосуд.       Безумная ночь длилась, неся в гарем всё больше зла и страданий, потому что вскоре принесли Пиона, который держался за живот. Когда Намджун приблизился к нему, то понял, что юноша страдает уже долгое время, потому что вся косметика сошла с его лица, и теперь прекрасный фаворит выглядел пятнадцатилетним мальчишкой, которому ещё предстоит пройти свой путь искусителя. Лекари сказали, что подобное сегодня у них уже было — Соловей находится у них с вечера. Однако осмотрев Пиона, лекари притихли и настороженно уставились на Намджуна. Тот явно устал от сюрпризов этой ночи и резко спросил:       — Что?       — У чёрного Пиона... не отравление. Он... его организм страдает, потому что в желудке часто бывает слишком много... Нет, это должен знать глава гарема, а не вы, господин глава стражи, простите.       — Скажите мне честно — это измена?       — Нет! — уверенно говорит лекарь. — Никто из омег не смог бы такого сделать.       Остальное Намджуна не касалось, и он оставил Пиона на попечение медиков, а сам вернулся к Джину, который, оказывается, в это время уже открыл глаза и внимательно смотрел в потолок. Нам осторожно взял руку омеги, но тот спокойно освободился от него и тихо сказал:       — Я могу потребовать у тебя развод, Намджун. Я прочитал в одной книге, что если ты подпишешь моё разводное письмо, мы больше не будем связаны. И я, наконец, покину этот треклятый дворец, а перед этим сожгу все красные шмотки и больше никогда не надену ничего такого цвета!       Намджун сглотнул и сказал:       — Прости, что заставил тебя столько лет ждать. Я совсем недавно, наконец, набрал достаточно сил, чтобы суметь противостоять своему брату. Очень скоро я смогу тебя защитить и забрать к себе.       Однако Джин отворачивается и тихо говорит:       — Нет... Я ненавижу тебя, потому что ты — его сын! Я всё вспомнил... Мне было всего четыре, Джун, я был крохой, когда он воспользовался моим телом! Нет, не полностью, но от этого мне не менее противно! Я никогда не смогу стать мужем того, чей отец тёр свой член моей попкой, когда я ещё не понимал, что вообще происходит! Меня тошнит от вашей семьи! И я ненавижу тебя за то, что ты обманом женился на мне!       Намджун молчал, потому что не знал, что тут можно возразить?       ...Им тогда было восемь и десять лет. Джина всегда наряжали в красные одежды, и дети императора дразнили его «вечным женихом». Иногда Сокджин плакал из-за этого, срывая с себя наряды и оставаясь в белых нижних рубашках, и тогда прежний глава гарема наказывал его длительным стоянием в самую жару под солнцем, а в холодное время — в нижней рубашке под дождём, снегом и ветром, и только Хосок иногда заступался за мальчика и уводил его в свои покои.       В один из таких дней Намджун подошёл к Джину, обнял его и пообещал:       — Когда я вырасту, то женюсь на тебе!       — Так чего ты ждёшь? — подначил его брат. — Женись сейчас — он уже наряжен для этого, что зря время тратить? А то вдруг, пока ты вырастешь, его уже выдадут замуж?       И тогда дети устроили им самую настоящую свадьбу — с поклонами, именами свидетелей, угощениями и подношениями для предков. Тогда они посчитали, что поженились на самом деле. Потом его папа Хёрин со злостью сказал юному альфе, что это не считается, потому что дети не имеют права решать такие серьёзные вопросы! Этот разговор произошёл сразу после смерти отца, и Намджун хотел забрать с собой в изгнание мужа, но когда сказал об этом папе, тот едва не проклял и его, и несчастного Сокджина! В те времена Хосок, испуганный свалившейся на него ответственностью, был нервным и считал, что тринадцатилетний мальчишка не может сказать ему ничего важного, поэтому даже не выделил ему и трёх минут, чтобы обсудить ситуацию.       Уже будучи в изгнании, Нам узнал у монахов, что обряд, который они совершили в детстве, ничем не отличается от того, что делают взрослые: все традиции были соблюдены, ритуалы пройдены, и свидетелями тому стали не только дети, но и Небо, Земля и предки!       Вернувшись в столицу, Нам попросил брата отдать ему мужа, но тот сказал:       — Для того, чтобы я отдал тебе этого мальчишку, мне нужно понять, что ты — на моей стороне. Станешь главой стражи при гареме.       Намджун отпрянул, но вспомнил, что стражей из императорской семьи не уродуют хирургически, выхолащивая их травами. Это тоже могло иметь страшные последствия, но считалось обратимым, если не слишком долго их пить. Перед глазами Намджуна был пример дяди Юнги, который пришёл в гарем простым стражником, а потом стал главой гаремной стражи. И Нам согласился, понимая, что в противном случае он больше никогда и никак не увидит Джина!       Их встреча прошла отвратительно — Джин упрекал мужа за его безответственность и равнодушие, за то, что он до сих пор считается несостоявшимся фаворитом его отца, в то время, как фактически является его супругом! Однако император упорно запрещал Намджуну хоть как-то взаимодействовать с Сокджином, обещая, что в противном случае продаст омегу на невольничьем рынке с молотка, и не скажет брату, в какую сторону увезли «вечного жениха»! Это было страшнее, чем психи Сокджина. До тех пор, пока Намджун не понял, что его Джин поддался пагубной привычке...       И вот к чему его привели переживания. Намджун молчал. Не сказать, что он ничего не знал про своего отца. Они с Хосоком за последние несколько лет не раз обсудили появление Сокджина в гареме в столь раннем возрасте, и вначале даже сам Хо подозревал, что император интересуется малышами, но когда Хосок взял Джина под свою опеку, визиты маленького омежки в покои императора прекратились, потому что, хоть Хосок и Хёрин считались в гареме на равных, все знали, что император уважает и даже немного побаивается Хо за его умение делать правильные выводы и по поступкам людей предсказывать, что ждёт его в будущем. В частности его отцу Хо сказал, что если кто-то прознает, что у них в гареме на общих правах живёт малыш, то, несмотря на наличие взрослых наложников и даже детей, среди народа император прослывёт любителем детей, что не прибавит почёта ни ему, ни их династии. Именно тогда император во всеуслышание заявил, что Джин имеет только номинальное звание фаворита, а официально в его покои он войдёт только в четырнадцать лет! И после этого воспитанием юного наложника занимались только Хосок и учителя императорских детей.       Как и предсказывал Хосок, мерзости творил его отец, а ненавидят теперь и его тоже. Намджун склонился к Джину и сказал:       — Сначала я заберу тебя из гарема, а потом мы решим вопрос с разводом. Джин, я — не мой отец, поэтому я буду просить у тебя времени — дать мне шанс доказать это. Будь к этому готов. А пока, прошу тебя — не вреди себе больше.       Джин повернулся к альфе и с презрением сказал:       — Я не вредил! Я вспоминал. Прочитал в одной книге, что так иногда можно проникнуть в глубины памяти, где спрятаны самые страшные воспоминания. И теперь я всё вспомнил — кто тот страшный альфа с конфетами?       ***       Пиону несколько раз промыли желудок и дали какой-то отвар, пообещав, что это поможет ему восстановить кровь. Цветок блуждал по своей комнате, понимая, что теперь, как минимум медики, знают его постыдную тайну, но с этим уже ничего не поделаешь. Он выглянул из комнаты и увидел Намджуна, который, опустив голову, удалялся в направлении к выходу. Как же хотелось узнать, почему Намджун так носится около Сокджина! Но Пион понимал, что эти двое никогда и ни с кем не будут делиться своими тайнами. А вот то, что тут Соловей — ему понравилось, поэтому он пошёл в комнату, где лежал этот омега. Благодаря хлопотам Розы, этот мальчишка занял комнату, в которой обычно лечили фаворитов, уж точно не прислугу!       Соловей снова что-то мурлычет себе под нос. Когда Пион приближается, взгляд певца становится настороженным, но мелодия остаётся ровной и нежной. Пион злобно прищуривается, однако чёрные глаза повторяют за ним, и чёрный Цветок собирается уже что-то сказать, как дверь распахивается, и на пороге появляется Роза.       Некоторое время Цветы смотрят друг на друга, и калейдоскоп их чувств буквально заставляет комнату сверкать! Однако это видит только Соловей, который медленно поднимается и встаёт между Цветами, прикрыв собой Розу, но глядя на Пиона с угрозой и предупреждением. Пион отшатывается и смотрит на Розу.       — Что это значит? — с яростью кивает он на Соловья.       Роза трогает певца за плечо и оттаскивает его за себя. Говорит тихо и чуть виновато:       — Он не всё понимает...       — Всё он понимает! Роза, что происходит? — не унимается Пион.       Лица Розы больше не видит никто, кроме Пиона, и он смотрит на соперника так умоляюще, что чёрный Цветок подносит руку к горлу и отступает ещё немного назад. Роза нежно улыбается, и Пион, глубоко вздохнув, опускает руку. В тот же момент взгляд белого Цветка холодеет, и прислуга слышит привычное высокомерие в его голосе:       — Пион, разберись со своей прислугой, а потом уже лезь к моей. Этот мальчик болен, а теперь ещё и отравлен. Я пришёл, чтобы забрать его, а тут ты на меня налетел. Естественно, он встал на мою защиту. Кстати, тебе идёт быть без макияжа, будь таким почаще, — голос Розы невольно дрогнул, а взгляд снова плеснул на замершее сердце Пиона живительной нежности. — И ещё — если мы сейчас разойдёмся без скандала, то через какое-то время я могу упросить Хосока устроить чаепитие — для главы гарема, Сокджина и тебя. Не всё же нам вести себя, как дети? Ты не находишь, что нам пора признать, что мы оба дороги нашему любимому человеку? Я так уверен в его чувствах к себе. А ты разве сомневаешься?       Пилон молча покачал головой. В этот момент к нему подошёл лекарь и снова принёс отвар. Роза, увидев, что его соперника лечат, испуганно посмотрел на чёрный Цветок и спросил:       — Что с тобой? Ты тоже отравился?       — Да, — ответил за него лекарь. — Но мы уже сделали всё необходимое, так что можете не беспокоиться.       Роза отвернулся и вышел из комнаты. Он шёл к своим покоям при свете фонарей, которые несла прислуга. Сразу за его спиной шёл Соловей. Вдруг он втянул воздух носом и тихо зарычал. Роза вздрогнул, обернулся и увидел глаза, полные ярости. Вздохнув, он сказал прислуге:       — Приготовьте мне ванну, я посещал покои императора.       Ещё один тихий глухой рык был ему ответом сзади.       ***       Хосок прикрыл глаза ладонью. Пион тихо лил слёзы — правда давалась ему с трудом, и Хо понимал его. Он уточнил:       — Получается, он ни разу не осеменил тебя, как положено?       Пион покачал головой, вздрогнув от воспоминания, как это случилось в тот самый первый раз, и с тех пор это стало в их отношениях с императором нормой — отвратительной, мерзкой, настолько гадкой, что Цветок стеснялся говорить про то, что он не может нормально есть, пока не выблюет всё до капли, а потом ещё примерно сутки его тошнит и желудок выталкивает всё, что у него получается проглотить. Надо будет поговорить с Розой — не по этой ли причине и он ни разу не понёс? Где-то в глубине души у Хо возникла мерзенькая мысль, что теперь он уверен — хотя бы от этого омеги дети не попадали в отхожие места. Хосок подошёл к юноше и прижал его голову к своей груди. Посмотрел внимательно в лицо без косметики и погладил непослушные локоны — вот таким он помнит этого юношу, ещё до того, как он стал Пионом. И имя его всплыло в памяти:       — Чимин, мне жаль, что так вышло. Я ругал тебя, а надо было следить за сыном. Я подумаю, что можно для тебя сделать, чтобы избавить от этого ужаса.       — Глава гарема, — прижал Пион ладонь старшего к своей щеке, — что с императором? Почему он так не похож на... своего брата? Я понимаю — у них разные папы. Но если судить по папам, то именно Ваш сын должен быть хорошим и справедливым.       Хосок отнял руку от лица Пиона, резко сказал:       — Ты этого не говорил, я не слышал! Думай, что говоришь, раб! — и чуть тише добавил: — Если у тебя однажды будет ребёнок, и он заболеет воспалением мозга — позволь ему умереть!       Хосок ушёл, а Пион остался в комнате, заставленной бутылочками с лекарствами, которые, по словам медиков, избавят его от последствий. А ему так хотелось избавиться от воспоминаний! Он упал на постель и задумался о том, что этой ночью он едва не попался... Однако ни на минуту он не пожалел о произошедшем! Да, он нёсся в свои покои, как бешеный призрак, скрываясь, пугаясь, рискуя! Наверное, именно это и привело к приступу. Но он не жалеет ни о чём, особенно когда вспоминает, какой нежностью светились глаза любимого. Он ведь поймёт его, когда узнает настоящую причину, почему он оказался тут?       ***       Хосок медленно возвращается в свои покои. Ночь уже на исходе, и его тело требует хотя бы короткого отдыха! Идущий следом за ним Юнги то и дело выставляет руку, когда видит, что главу гарема слишком сильно заносит, однако прикоснуться не решается, потому что из-за каждого куста за ними следят любопытные глаза. Когда Хо уже готов вздохнуть с облегчением, он слышит голос сына, и сердце начинает колотиться где-то в горле.       — Папа, где ты был? Почему ты возвращаешься в свои покои под утро? И почему тебя сопровождает дядя? Ты не считаешь, что его слишком много в твоей жизни? Может, пора отправить его на покой? — с кривой усмешкой говорит император.       Хосок делает ему знак следовать за собой, затем одними глазами просит Юнги оставить их наедине. Мин скрипит зубами, но повинуется. Он смотрит на дверь, ждёт, когда его позовут, но слышит только голоса, так и не сумев понять — что именно говорят? Однако звук удара он расслышал чётко, и уже готов был ворваться, как дверь перед ним распахнулась, и вышел император, потряхивая кулаком и говоря:       — Будет он ещё учить меня, как мне спать с моими омегами! Запомни ты, — тычет он в грудь Юнги, — и напомни завтра ему — если ещё хоть раз ко мне войдёт хоть кто-то кроме Розы и Пиона, я прикончу каждого! А, да, Соловей тоже пусть будет готов. И да, он мне нужен на один раз, поэтому, если вам нужны его песни — не теряйте время, записывайте, пока он тут.       И император вышел, потирая ладонью кулак. Юнги вбежал в покои Хосока — тот лежал на полу без памяти, а из носа главы гарема текла кровь.       — Проклятый ублюдок! — прошептал Мин, поднимая омегу с полу.       Отнёс его на футон, вытер лицо полотенцем, прижал к себе, потом положил его голову повыше, крикнул:       — Зайди! — вбежал один из прислуги, и Мин велел ему: — Побудь с ним, я пойду за лекарем.       Оглянувшись на бледного Хосока, Юнги, наконец, покинул его покои и поклялся себе, что больше не будет так часто мозолить глаза императору, чтобы тот и впрямь не отправил его «на покой» раньше времени.       ***       Император сидел рядом с министром Хоном и расхваливал:       — Очень красивый, уж поверьте! Отец не успел его тронуть. Если бы он не присвоил ему звание фаворита, я мог бы после смерти отца причислить его к своему гарему, но правила не позволяют. Но иногда он искушает меня, поэтому я желаю отдать его в надёжные руки. Кроме того, в качестве моей признательности за то, что Вы о нём позаботитесь, я награжу Вас землями.       Хон был грузным альфой лет пятидесяти, с жиденькой бородкой, сальной кожей, широким носом, из которого торчали клочья волос. Он владел районами, где было удобно заниматься животноводством, и поэтому входил в пятёрку самых богатых людей страны. Соответственно, у министра Хона уже имелся гарем, и нужды в ещё одном омеге не было, поэтому министр недовольно смотрел на императора. Наконец, потерев бородку, он сказал:       — Конечно, когда омеге уже больше двадцати лет, его нетронутость теряет свою ценность. Красота... Ну, кому-то это важно, для меня же ценнее земли, которые он принесёт мне. Ваше Величество, я думаю, что на следующем собрании Вы можете рассчитывать на мой голос. Однако только в том случае, если этот омега проявит себя с лучшей стороны. В общем, подготовьте его, чтобы потом не было недоразумений!       Министр встал, поклонился и вышел. Император, глядя ему вслед, сжал чашку с чаем так, что она лопнула, поранив ему руку. Он глянул в боковую дверь, и увидел бледного Намджуна.       — Позови лекаря, мне нужна помощь! — требует император.       Но Намджун словно не слышит его:       — Мы же договаривались, брат! Как ты можешь отдавать другому моего мужа?       — Так разведись с ним, — равнодушно говорит император, срывая занавесь и отрывая от неё лоскут, чтобы перевязать ладонь. — Этот омега объел меня, пока шатался по моему гарему. Надо же мне поиметь с него хоть какую-то пользу! Хон — надёжный и богатый партнёр. Твоя жертва быстро окупится. Ладно, раз ты мне не хочешь звать лекаря — пойду сам, — и император пошёл к боковой двери. Уже в проёме он обернулся и сказал: — Ну, как я могу тебе его отдать, если вот прямо сейчас ты выбрал его, а не меня? Ох, Нам! И ты готов меня предать. Похоже, реально меня любят только мои Цветы. Однако они же делают меня слабыми... Роза... нет, Пион, да, у него точно не может быть дитя, так что стоит об этом подумать...       Намджун с ужасом смотрел на брата — кажется, тот уже задумал что-то против любимых фаворитов! Может, стоит и их переправить в его поместье на границе? Обвинить и снова написать, что они были казнены, а на самом деле отправить к тем, кого они с дядей и Хосоком успели спасти из рук сумасшедшего императора...