Врача! 2

      — Вера Сергеевна, здравствуйте! — Юра приветливо улыбнулся.       — Здравствуйте, Юрий Иванович. Вы опять по поводу Миши?       Юра сдержанно кивнул и поджал губы. Вера Сергеевна прищурилась.       — Он уже вышел с больничного, можете зайти к ним и проверить. Позвольте спросить: почему вы так интересуетесь? Уже третий раз за неделю ко мне подходите, — она спросила вежливо и участливо, но Юра неопределённо мотнул головой.       — Юрий Иванович, вы знаете о его ситуации в семье?       — Да, осведомлён, — Юра недоуменно наклонил голову, не понимая, какое это имеет отношение к их разговору.       — Не боитесь, что мальчишка к вам слишком сильно привяжется? — Вера Сергеевна тоже чуть качнула головой в сторону. Она уловила, как испуганно дрогнули Юрины ресницы. — Вы сейчас свободны? — не дожидаясь согласия, она повернула в сторону своего кабинета, Юра был вынужден отправиться за ней.       Она посадила его напротив себя в лаборантской и налила чай.       — Успокойтесь, Юрий Иванович. Мы здесь не для того, чтобы я читала вам нотации. Я думаю, вы сам прекрасно с этим справляетесь, — Вера Сергеевна опять попала не в бровь, а в глаз; Юра вымученно улыбнулся. — Я видела, как он выбежал от вас в слезах. И пришла только к одному выводу: он в вас влюблён. Естественно, я бы могла подумать о более тривиальных вариантах, вроде тех, где вы бы на него накричали или, страшнее, ударили, но я не имею в своих пороках кретинизм. Я знаю, что он прогуливал у вас в кабинете уроки и знаю много всего, чего мне не положено знать как человеку, но положено знать как его классному руководителю. О чём вы думали, когда сближались с ним? Я не сомневаюсь в вашей добропорядочности относительно детской невинности, но мне необходимо знать, играете вы с ним или испытываете нечто больше, чем отеческую...привязанность. Ответьте мне, Юрий Иванович.       Юра сгорбился, почти уткнувшись подбородком в грудь.       — Юрий Иванович, независимо от вашего ответа, вам придется уйти. У вас выбор сделать это тихо и без лишних препирательств, либо мне придется доложить наверх. Пожалуйста, ответьте, ответьте честно, — садясь рядом, попросила она. Долго всматривалась в его лицо своими, чем-то напоминающими оленьи, проницательными глазами.       Юра устало провёл ладонью по лицу и посмотрел в ответ; глаза его были воспаленными и красными: он плохо спал.       — Я не могу.       — Не можете или не хотите?       — Не знаю, Вера Сергеевна.       Она ещё раз решительно посмотрела ему в глаза.       — Расскажите мне, что вы чувствуете?       — Я... — голос дрогнул. Он не решался что-либо произнести.       — Юрий Иваныч, сделайте это ради себя. Вы запутались, как вы не понимаете? Вам нужно понять, чего вы хотите.       — Я, мне кажется, мне очень плохо, — сбивчиво проговорил он. — Я оттолкнул его, когда... — Юра взглянул на Веру Сергеевну, спрашивая, можно ли этого не произносить.       — Когда он вас поцеловал? — она сказала это четко, почти не придав фразе вопросительной интонации.       — Да, — он сделал паузу. — Посчитал, что так будет правильнее, я ведь не имел никакого права. Ему всего семнадцать... — его перебили.       — Восемнадцать.       — Восемнадцать? — он изумленно посмотрел на Веру Сергеевну. Она кивнула, и Юра еле слышно выдохнул. — Уже восемнадцать, получается. Это меня не оправдывает. Миша ещё ребенок, — он замолчал.       — Вы правы. Но, тем не менее, он уже несёт полную ответственность за свои действия. Вы не преступник, не корите себя этим. Вернитесь к вопросу о чувствах, время на самоедство вы всегда найдете, — Вера Сергеевна положила ладонь ему на плечо.       — Да, хорошо.       — Я вам помогу. Сейчас вам плохо, так? Разберитесь в причинах.       — Я обидел его.       — Вы ведь не хотели этого?       — Нет, конечно.       — Почему?       — Потому что он мне дорог, — выпалил Юра, начинавший раздражаться от странных вопросов, и гнев тут же сам собой погас.       Вера Сергеевна не изменилась в лице и только коротко кивнула.       — Насколько он вам дорог?       Перед глазами появился Мишка, сначала обворожительно красивый в том закутке, с невесомо ложившимися на кудрявую макушку снежинками, в полусвете вечернего фонаря; потом трогательно обхвативший его пальцы теплой рукой и сидевший на его кухне. И ещё много-много Мишки, от которого Юра был не способен оторвать взгляд. Последними вспомнились тонкие горячие губы, так нежно коснувшиеся его, и робкая попытка продолжить. Перед глазами появилась мутная пелена, в груди зажгло.       — Я думаю, что дороже никого нет.       — Теперь мне всё ясно, Юрий Иванович. Я оставляю на вас дальнейшее решение. Сделайте правильный выбор, и не лишите мальчика доверия к людям.       Юра, пару секунд приходящий в себя, после собственного признания, шмыгнул носом и улыбнулся. Ему тоже всё стало ясно.       — Спасибо вам, Вера Сергеевна, — он, не удержавшись, поцеловал её в щеку, и пошёл к выходу. — Спасибо большое! — и окрыленный выпорхнул из лаборантской.       Вера Сергеевна проводила его взглядом и улыбнулась сама себе.              

***

             Миша его упорно избегал. Безжалостно сбрасывал звонки и игнорировал сообщения. В коридорах быстро юркал за ближайший поворот, и больше Юра его в этот день не видел. Было больно, очень больно, но Юра стоически терпел, каждый раз напоминая себе, что это плоды его собственных ошибок. Нарочно долбиться в закрытую дверь он не был намерен: проще было вскрыть замок, поковырять отмычкой и найти правильный угол. Поэтому он дождался третьего урока, подошел к нужному кабинету и постучал.       Открыл дверь и, не заходя, поздоровался:       — Здравствуйте, Иван Петрович. Можно у вас Шибанова забрать?       — Конечно, конечно.       Миша не двинулся с места.       — Миша, тебе особое приглашение нужно? — строго обратился к нему Иван Петрович.       Мишка, как еж, зло запыхтел, Юра едва удержался от улыбки. Поднялся наконец и под удивленные взгляды протопал до двери. ЮрИваныч его галантно пропустил и прикрыл за ними дверь. В коридоре было тихо.       — Надо поговорить, Миш. Пойдем в кабинет, — Юра мягко взял его за плечо и потянул, но Миша не поддался.       — Зачем в кабинет? Я вам здесь всё скажу. Я был неправ, извините. Неправильно трактовал ваши действия, — язвительно сорвалось с языка. — Больше мне нечего вам сказать, Юрий Иванович, позвольте откланяться.       — Не позволяю. Мне тоже есть что сказать, но не здесь, — Юра снова его потянул, Миша снова уперся.       — А я все-таки откланяюсь. Мне ваше позволение не нужно, я из вежливости спросил, — Миша не позволил себе грубости и аккуратно отцепил от плеча Юрину руку. — До свидания, Юрий Иванович.       Миша скрылся за дверью кабинета, ни разу не обернувшись. Юра провёл рукой по волосам, шумно выдохнул и пошёл к себе в кабинет. Перспектива вернуть себе Мишку казалась всё более далёкой.              

***

             — Володя! Ты видел, что у нашего сына в ухе, а? Что это такое, ну что? — прокричала мама из кухни, увидев Мишкину сережку. Только сегодня кольцо вставил, дешевое, но всё-таки не ниточка.       — Что этот щенок опять сделал? — трезвый отец был ещё страшнее, чем бухой. Миша сжал в руках вилку. Он знал, что рано или поздно её заметят, но не думал, что так быстро. Обычно мать, вдребезги уставшая, приходила со смены, когда Мишка уже запирался у себя в комнате, а отец часто просто не поднимал на него глаза.       Отец ввалился на кухню и стал разглядывать издалека чужие уши.       — Ах ты паршивец, — прошипел он. — Думал, мы не заметим, что ли? А ну снимай, не будет у меня этой гомосятины дома! Снимай, я сказал.       Миша спокойно дожевал и проглотил вставшую комком в горле котлету, не поднимая от тарелки взгляда, и промолчал. Сердце заполошно билось.       — Ты оглох или отупел? Я тебе её сейчас с мясом выдеру, снимай сейчас же! — взревел отец и медленно приблизился.       Миша, будь проклято его упрямство, поднял взгляд, перевёл его на дверь кухни, судорожно перебирая в голове варианты побега, и холодно отчеканил:       — Не сниму.       — Миша, сними! Отец против, видишь ты или нет? — взвизгнула мать, такой формулировкой полностью снимая с себя ответственность.       — Ты мать слышишь? Тебе повторить?!       — Я сказал: не сниму.       Тарелка со звоном разбилась, сметенная со стола на пол одним неуклюжим медвежьим движением. Вторая рука приложила Мишу лицом об стол; на скуле потом наверняка проявится синяк. Он взбрыкнул, рука нехотя отпустила затылок, а стул позади с грохотом упал. Миша встал лицом к лицу со своим самым страшным кошмаром, пугающим ровно столько же, сколько в детстве. Отцовская рука прижала его к стене, а вторая потянулась уху. Миша с силой ударил по ней, когда та уже ухватилась пальцами за сережку. Ухо пронзило резкой болью. Миша крепко сжал зубы и не позволил вырваться из себя ни единому звуку. Отец всё ещё прижимал его к стене, мама коротко вскрикнула, когда увидела надорванную окровавленную мочку. Сережка осталась в ухе, такая же упрямая, как её хозяин. Миша, скрежеща зубами, толкнул отца в грудь, тот поддался всего на пару сантиметров. Схватил Мишу за шею и швырнул его вперед, мимо себя. Миша чуть не разбил лоб об кухонный гарнитур, но вовремя вынес вперед руки. Он был во много раз слабее отца. Ему вообще не представлялось возможным найти человека, который был бы сильнее него. Всю осознанную жизнь Миша хотел стать тем человеком. Ткнуть отца носом, показать, что он вырос; зло усмехнуться и сказать отцу, что он был не прав, называя его щенком. Но Миша всегда останется рядом с ним щенком, как бы он не дыбил шерсть и не показывал мелкие молочные зубки. Миша, пусть бы и оставшись навсегда щенком, решил огрызнуться последний раз, с готовностью больше никогда не увидеть родного дома.       Миша рывком развернулся, занес кулак над отцовским лицом, больше напоминающим восковую страшную маску, и без сожаления проехался им по чужой челюсти, давно потерявшей очертания из-за наплывшего жира. Отец пошатнулся: явно опешил. Мама схватила Мишу за руку, начала причитать, и он не успел избежать посыпавшихся на бока ударов. Отец специально бил туда, где не было видно, иногда умудрялся даже не оставлять желтушных синяков.       Миша предпринял попытки защититься, но отец больше не бил: больно схватил за волосы и выволок его в коридор.       — Ну всё, допрыгался, сукин ты сын... — входная дверь со щелчком открылась, и Миша в прямом смысле слова вывалился из квартиры, больно ударившись коленями о бетон. За спиной раздался хлопок, Миша медленно переполз ближе к лестнице, сел на первую ступеньку и протянул вниз ноги. Перевёл дух. Самое страшное позади, а дальше только светлое будущее. Осталось только его найти. Дверь за спиной тихо приоткрылась, тонкая полоска света разрезала тьму лестничной клетки.       — Миша, — шепотом позвала мама. — Возьми курточку.       Из-за двери с шорохом ткани высунулась рука. Миша благодарно кивнул и взял куртку, потом мама передала ему ботинки.       — Переночуй у кого-нибудь сегодня, ладно? Отец успокоится, ты его знаешь.       — Я не вернусь, мам, — из квартиры послышались грубые проклятья. Мать успела только кинуть на него полный слёз взгляд, как медвежья рука затянула её обратно, дверь хлопнула так, что казалось в парадной зазвенели окна, и дрогнули бесстрашные, бездушные стены. Миша дрогнул вместе с ними. Он знал, что маму отец тоже обязательно поколотит. Когда Мишка был младше, он умолял мать уйти от него; когда подрос — попытался вытащить её из этого болота. Но спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Теперь в стене, воздвигаемой между родителями и Мишкой с самого детства, кирпичами перекрыли последнее окно. Назад пути не было.       Миша пошарил рукой в кармане куртки и достал телефон. Взгляд зацепился за единственный в избранном контакт, Миша промотал вниз и набрал школьного товарища.       — Алло, Жень, привет. Слу-ушай, можно у тебя пару ночей перекантоваться? Ладно, понял... Давай, — Миша отнял телефон от уха, случайно задел горящую до сих пор острой болью мочку. Зашипел, убрав телефон подмышку, изловчился и вытащил сережку. Посмотрел на маленькое колечко, потерявшее игривый блеск и покрывшееся ржавыми разводами крови, и быстро, чтобы не успеть передумать, набрал единственный избранный контакт.       — Привет, — глухо проговорил Мишка.       — Привет, — произнесли в ответ, усердно пытаясь унять в голосе беспокойную дрожь.       Сердце неконтролируемо ëкнуло. Мише сразу представился ЮрИваныч, который сидел на своём большом диване, всегда собранном, выжидающе глядел на темный экран телефона и каждый раз подскакивал от приходивших уведомлений. Миша невесело улыбнулся.       — Могу я прийти?       — Конечно, Миш... — звонок прервался. Мише некогда было дослушивать, он, на ходу натягивая ботинки, бежал с лестницы. Хотелось как можно скорее услышать этот голос вживую.              Юра открыл быстро, словно сидел всё это время в коридоре. Сразу приглашающе отошёл вглубь прихожей, ожидая, видимо, от Мишки вежливых вопросов и ловко их этим избегая. Серьёзным профессиональным взглядом пробежался по Мишкиным повреждениям, когда тот зашёл и начал снимать куртку. Под курткой оказалась растянутая футболка, ботинки были надеты на босу ногу.       — Что случилось? — вопрос формальный, просто чтобы что-нибудь сказать и не вариться в напряженной тишине.       — Ты, — Миша не заметил, как перешёл на неформальное обращение. — Ты прости меня, пожалуйста. Я вёл себя, как дурак, ей богу.       Юра молча протянул к нему руки. Миша подошёл ближе и ткнулся лицом в чужую грудь, крепко обхватил Юрину спину и неразборчиво и приглушенно стал что-то говорить. Говорил, не останавливаясь, извинялся, клял себя, пока слезы не задушили его окончательно. Адреналин отступил, организм почувствовал себя в безопасности, и нервы дали слабину. Мишка зарыдал. Долго и болезненно всхлипывал, пока Юра гладил его по спине и ласково прочесывал пальцами волосы. Он сам едва держался, прижимаясь щекой к Мишиной макушке: в полумраке коридора можно было увидеть, как он смаргивает подступавшие слезы. Он забирал Мишкину боль, забирал её всю, чтоб Мишке стало легче.       Даже когда Миша перестал вздрагивать, Юра его не отпустил: ждал, пока он отодвинется сам. Миша тоже не ослаблял рук, только водил иногда лицом по Юриной груди, стараясь втянуть заложенным носом чужой запах. Нет, вовсе не чужой. Родной, домашний, мягкий, теплый, ласковый и нежный — как Юра. Миша все-таки отодвинулся, опустив руки до талии, и поднял взгляд. В родных глазах, наравне с горьким послевкусием слёз, разливалась розовым вином любовь. Нежнее атласа, нежнее лепестков, нежнее хлопка его футболки, теперь сырой на груди, нежнее всех объятий, которые он может Мишке подарить...       — Поцелуй меня, ЮрИваныч, — прошептал Мишка, с покрасневшими от слез глазами и наливавшимся на скуле, бордовым синяком.       Юра мягко обхватил ладонями его лицо и невесомо коснулся губ. Так осторожно, словно боясь спугнуть хрупкий момент, и трепетно, до дрожи в руках и поджимающихся пальцев на ногах — это было правильно, чертовски правильно.       — Пойдем в комнату, Миш. Надо обработать рану, — прошептал Юра прямо в губы.       Миша понятливо кивнул и взял Юру за руку.       В тот вечер они еще долго разговаривали. Пока Юра сшивал Мишке ухо, пока они вместе закидывались мятным чаем, чтобы успокоить расшатанные за вечер нервы. Миша не умолкал, даже когда свет в комнате уже погас; они лежали со сплетенными под одеялом ногами, Миша положил голову Юре на грудь, иногда снова капая на неё редкими слезами, и тихо что-то рассказывал, но замолчал на полуслове, сморенный чаем и чужим мерным сердцебиением.