Глава 1

–… возложенному на Яна Птачека, наследнику панов из города Ратае, обещанному для брачного союза с Индржихом Кобылой, наследником Радцига Кобылы из Скалицы… Ян крепко зажмурился, пытаясь прийти в чувства, чтобы продолжать осмысленно слушать монотонный голос писаря, зачитывающего новорождённое политическое соглашение. Происходящее вокруг походило больше на ночной тяжёлый кошмар, не отпускающий своего хозяина до последнего, чем на реальность. Но это была она. Возмутительная, липкая, практически омерзительная. Гануш, сидевший подле Радцига в дальнем углу обеденного покоя, с нескрываемой улыбкой ловил каждое слово. Сам Радциг при этом выглядел весьма сдержанно, и можно было бы даже сказать, что выражение его лица нечитаемо, если бы не заметный блеск в глазах, словно усиливающийся с каждым произнесённым писарем словом. Эти два возрастных чёрта только что заключили самую выгодную сделку в своей жизни, и какая вообще разница, что условия этой сделки подразумевали вовлечение абсолютно не заинтересованных людей? Как будто Ганушу и Радцигу было интересно хоть чьё-то мнение, кроме их собственного… А у Яна свое мнение было. Оно поселилось где-то в районе солнечного сплетения, как только Гануш впервые заговорил о политическом браке, и теперь клокотало, бурлило и росло с каждой секундой. Ян был зол. И он был против этого навязанного брака. Да ещё и с кем? С другом детства! С этим неотесанным крестьянином Индро, который лишь номинально был скалицким наследником, а по факту только и делал, что корпел в кузне дни напролет – бог да простит ему его истинную крестьянскую натуру и любовь к кузнечному делу. Ян этих интересов никогда не разделял, хоть и мог где-то очень глубоко в душе понять невыразимую любовь в ковке, потому что и сам имел любовь не меньше этой: Птачек был помешан на книгах и не пропускал ни одной возможности выторговать у Гануша с десяток, если тот отправлялся с визитом в дальние города. В паре метров от Яна сидел сам Индржих, звеня при каждом движении латными доспехами, изволивший снять для церемониального чтива не только свой сверкающий бацинет, но и кольчужный койф. Весь сияющий, как чертова выдраенная статуя, внимательный и полностью сосредоточенный. Яну хотелось выдавить из себя что-нибудь обидное и колкое, только бы сбить с лица младшего Кобылы маску самоуверенности и спокойствия, но он понимал, что тем самым навлечёт на себя беду. Поэтому всё, что ему оставалось – молча и очень многозначительно дышать, закипая от злости и бессилия. Блядь, свадьба. Какая, к черту, свадьба? Какой Индржих? Какое объединённое правление Ратае? Почему все вокруг него решили разом сойти с ума? –… свадебной церемонии, которая состоится через девять дней, с наступлением нового месяца. Местом заключения сего брака пред Господом избрана церковь под Скалицей и… – неумолимо продолжал писарь, и Ян почувствовал, как у него начинает болеть голова. Девять дней означали только одно – эта свадьба была спланирована ещё раньше, чем сам Птачек о ней узнал, а значит настолько малозначительным его собственный голос был в вопросе заключения союза. Точнее, голоса у него не было вовсе. Был только долг перед Ганушем, давно мёртвыми родителями и Ратае. Свадьбы не организовывались за девять дней. На одну только закупку и последующую доставку тканей, шкур, специй и лучших вин могли уйти месяцы. И это не считая формальностей с отправкой лучших приближённых советников для самого выбора и улаживания всех формальностей, связанных с покупкой. Значит, Гануш и Радциг договорились много раньше и даже решили за молодых все вопросы, связанные с подготовкой. Чудесно. Просто феерически. Никому не интересно, что думает жалкий пан Птачек, лорд Пиркштайна. –… за сим соглашение скреплено печатями пана Гануша из Липы и пана Радцига Кобылы из Скалицы, – кошмарно монотонный поток слов, похожий больше на проповедь, оборвался так же резко, как и начался. Жаль только, что это совсем не значило, что вся эта пытка тоже закончена. Напротив, ей было положено самое начало: в этой залитой солнечным светом деревянной коробке, в которой навсегда была заперта на листе пергамента свобода Яна Птачека. Повисла продолжительная пауза. Ян снова закрыл глаза, не в силах справиться с реальностью, и прислонился затылком к стене. Позволено ли ему выразить хоть каплю возражения теперь, когда перо уже совершило свою жестокую работу? Возможно ли избежать всего этого фарса хоть какой-то ценой? Ян знал ответы на эти вопросы. Знал и потому молчал, пытаясь внутренне смириться с тем, что все его крохотные планы, надежды и стремления только что отправились к чёрту. Не будет больше свободы. Не будет ночных вылазок с охотой. Не будет затяжных ночных посиделок в корчме с сотником Бернардом. Не будет бань в любое время дня и ночи. Не будет случайных связей со шляхтичами и шляхтянками, и даже мимолетного флирта, который Птачек практиковал иногда бессознательно, просто чтобы умаслить свое внутреннее эго. Не будет больше непринуждённых встреч с Индро во время его визита в Ратае с отцом. Теперь любое их общение превратится в нечто, состоящее из неловкости и долга, который они оба исполняют. Какая же всё это дерьмовая идея – их союз. – Благодарю, Вашек. Передай второй экземпляр пергамента советнику пана Радцига, а первый оставь на столе. Можешь идти, – не скрывая искренней радости произнес Гануш и тут же вскочил с места. – Успеем еще обсудить восторги будущих супругов, давайте же сначала определимся… – Я не в восторге, – холодно и резко выпалил Ян, перебивая Гануша. Возразить. Выразить мнение. Укусить. Только чтобы Гануш не забывал, с чей жизнью он всё сознательное опекунство играется, угождая лишь собственным интересам и абсолютно не считаясь с чувствами вверенного ему племянника. – Ян Птачек, тебе почти двадцать, и ты должен понимать – твое детство не может длиться вечно. Есть вещи вроде долга, политики и статуса, которыми ты связан по рукам и ногам. Родись ты простым селянином – и делал бы что хочешь. Но у тебя есть долг и определённые обязательства, завещанные мне твоим отцом во исполнение. Я надеюсь, ты понимаешь, что это значит, Ян, – Гануш тяжело, но всё ещё с улыбкой взглянул на него, и Птачека словно ударило по голове. Обязательства, обязательства, обязательства! Ему с самого детства твердили про какие-то блядские обязательства, попрекая ими, упоминая при каждом удобном случае. Если он и молчал все это время – сейчас терпеть сил уже не было. Ян взорвался. - Я понимаю, что никто даже при дюжине ковров-самолетов не смог бы организовать свадьбу за девять дней. И понимаю, что у тебя нет ни одного. – Ян сглотнул в попытке умерить пыл и отрегулировать тон, который вот-вот станет очевидно ядовитым. Чего он допустить не мог, так это сорваться на крик и показаться совсем уж капризным. Нет, он не предоставит Ганушу возможности попрекнуть его ещё и за это. – Чего я искренне не понимаю, так это того, почему никто не подумал сказать мне об этом «решении» раньше. Мне всё ещё не доверяют важных дел, дядя? Ты сам сказал, что мне скоро двадцать. Я бы хотел иметь чуть больше осведомленности в делах Ратае, правление которого скоро перейдёт частично в мои руки. – Ян нарочито выделил слово «частично», намекая на то, что свадьба с представителем мужского пола влекла за собой некоторые… нюансы. Мироустройство, каким Ян впервые узнал его, имело множество претензий. По крайней мере, с его, Птачека, стороны. При высокородных браках мужчины с женщиной вне зависимости от приближенности любой сторон к королю правление шло достаточно классическим чередом: мужчина был всегда главой. Это значило принимать стратегически важные решения, участвовать в боях, вести переговоры и нести полную ответственность за все принадлежащие земли. Быть важным, нужным – ключевым звеном. Помогать. Что до высокородных браков, когда оба супруга были одного пола… ну, всё было немного сложнее. Главенствующая роль доставалась тому супругу, чье общее правление и земли приносили наибольшую пользу королю. Или если само пановье семейство было в достаточном приближении у короля – тут уж как повезёт. И именно это было главной претензией Птачека. Что за явное глупое неравенство?  Но хуже всего было не это. Хуже всего – осознание, что в их будущем политическом браке преимущество будет за Инджрихом, потому что Скалица издавна славилась объёмами добываемого серебра, которое текло рекой напрямую к королю Вацлаву. Радциг был вхож в саму Прагу благодаря серебряной жиле, на которой сидел все эти годы, и едва ли у Яна были хотя бы мизерные шансы тягаться с таким беспрецедентным статусом Индро и его обожаемой дыры, в которой он жил. Яну не хотелось быть в тени кого бы то ни было. Он достаточно лет провел на привязи у Гануша и был открыт к тому, чтобы вершить великие дела, ошибаться временами и идти своим путём. Но вместо этого из одной зависимости он без какой-либо паузы попадал под другую. Это чертовски бесило. – Пан Птачек, как справедливо заметил пан Гануш – это политика, – по-миротворчески начал Радциг, медленно поднимаясь с лавки у дальней стены, – здесь редко интересуются мнением, чаще – выгодой и полезностью принятых решений. Не вы один в этом браке, кто ничего не выбирал. Но заключая этот союз, Ратае приобретает торговую определённость и дополнительную лояльность со стороны короля, а вы – усиливаете свой статус на политической арене. К тому же, всегда лучше быть в союзе с добрым другом, чем с абсолютном незнакомцем, с которым и говорить может быть не о чем. – Ян и не заметил, когда Кобыла старший успел подойти ближе. Радциг застыл рядом со своим сыном и мягко опустил жилистую ладонь на плечо Индро. – Я думаю, вы поладите. Вы всегда ладили. И, конечно же, вы сможете преумножить славу и благосостояние Ратае, – Радциг мягко улыбнулся, глядя прямо Яну в глаз. Птачек сглотнул. В этом был весь Радциг – мягкий, спокойный и рассудительный. Комбинация всего, что уже достаточно разозленного Птачека могло ещё больше вывести из себя. – Индро тоже узнал об этом союзе недавно? Насколько мы в равных условиях хотя бы в этом вопросе? – всё так же холодно уточнил Ян, перемещая взгляд на Индро. На мгновение их взгляды встретились, после чего Ян перевел взгляд на Гануша. Было у него такое гадкое ощущение, что Индро знает всё намного дольше и даже успел внести свою лепту в подготовку. – К чему эти вопросы, Ян? – с широкой улыбкой спросил Гануш, разводя руки. – Мы вот-вот породнимся, а тебе есть дело до уточнения всех деталей? Лучше бы бежать к придворному портному, чтобы успели подогнать кафтан к венчанию, да выбрать цветы, из которых девицы тебе свадебный венок сплетут. Я даже позволю тебе лично выбрать залу, где будет проходить пиршество! – с этими словами Гануш засмеялся и потёр ладони. – Столько поручений, племянник! Полно разговоры вести, пора делами заняться! Радциг только кивнул, как бы подтверждая слова Гануша. Птачек перевел взгляд на Индро и вспыхнул с новой силой: этот нахальный мастер кузнечных дел, не выдавивший из себя до сих пор и слова, сидел с такой широкой улыбкой, как будто только что добыл клад, полный кузнечных инструментов и заготовок. Но его радость была понятна: стать главенствующим паном в Ратае, не приложив при этом никаких усилий – просто родившись с серебряной скалицкой ложкой в заднице, – вот, где повод для истинной радости. – Как давно, Индро? – обращаясь к младшему Кобыле медленно спросил Ян. Улыбка моментально пропала с лица Индржиха. Вот оно. Этот ублюдок знал! И знал давно. Скорее всего дольше, чем Ян даже мог предположить, потому что губы его сжались в такую тонкую и напряженную нить, что казалось, рот с его лица скоро исчезнет вовсе. Индро с шумом сглотнул, словно подтверждая догадки Яна, и, едва заикаясь, решился, наконец, заговорить: – П-пан Птачек, я не могу вас огорчить так сильно, чтобы ещё до свадьбы вы меня возненавидели, – Индро попытался улыбнуться, гримаса вышла напряжённой и неестественной. – Но и врать тому, с кем скоро встану перед Богом, не хочу. – Индро опустил взгляд, явно боясь произносить правду и при этом смотреть Яну прямо в глаза. – Давно. – Спасибо за честность, Индро, – Ян кивнул, чувствуя, что если этот диалог продолжится, то ссоры не миновать. – И благодарю за недоверие, пан Гануш. Я, кажется, недостаточно усвоил за все годы, проведенные под вашей опекой, что вы никогда не примете меня, как равного, – Ян резко поднялся, стараясь не смотреть в сторону Индро и Радцига, по большей части обращаясь и взывая к чувству вины дяди. В конце концов, именно за ним было последнее слово при заключении этого союза, а он даже не удосужился спросить мнения Птачека на этот счёт. – Прошу прощения, но мне необходимо оставить вас. Я отправлюсь к портному после обеда сам, можешь не беспокоиться, дядя. Вставлять палки тебе в колеса я не намерен, потому что, в отличие от тебя, у меня достаточно уважения, чтобы не подводить в важных вопросах, – с этими словами Ян театрально откланялся и вышел прежде, чем хоть кто-то из присутствующих успел что-либо сказать. Птачеку нужно было на воздух. Подальше от давящих стен и чужих амбиций, подальше от обязательств и политики. Подальше от Гануша и Радцига. Подальше от Индро. В особенности от него. Он быстро сбежал вниз по лестнице, расталкивая прислугу: в обычное время он не вёл себя как полная задница, но сегодня было не до услужливости. Ему нужно проветриться, пока его не стошнило от смеси злости и обиды, искоренить из проклятой головы хоть половину мыслей, сверливших нутро. Скрыться. Ничто ещё не ощущалось таким несправедливым в его жизни, как этот ненавистный день и эта дурацкая свадьба. Разве что день, когда родителей не стало, но он помнил его плохо из-за слишком юного возраста, потому острота ощущений ставила сегодняшние события на первое место. Птачек устремился к конюшне, хватаясь взглядом за ярко-бордовое седло своей лошади, как за маяк, удерживающий от чего-то, очень похожего на обморок, пока он едва мог видеть и слышать что-либо ещё. Обратиться в бегство сейчас было достаточно трусливым поступком, но его полная противоречивых мыслей голова не придумала ничего более подходящего. В конце концов, он вернётся к обеду и займётся делами, но сейчас он не готов был справляться ни с чем, кроме как с ездой на лошади. – Ян! – сквозь пелену собственных мыслей раздался едва различимый звук. Птачек не отреагировал на него, продолжая стремительно приближаться к своей лошади. – Птачек! – раздалось с новой силой где-то ближе, и на этот раз Ян скорее машинально, но повернулся. Чертов Индржих! Простой как пара грошей, не различающий никаких личных границ и совершенно не чувствующий, когда стоит оставить кого-то в покое. Кузнец с серебряной ложкой в заднице, чтоб ему провалиться. – Что?! – голос прозвучал грубее и громче, чем Ян планировал. Да и плевать, в общем-то. Он извинится за свою резкость потом, когда дойдет до стадии принятия ситуации. Но не сейчас, сейчас слишком рано. – Я хочу, чтобы ты знал, что это была не моя идея, скрывать все от тебя до последней минуты, – оправдываясь, начал Индро. Святая простота, он сейчас выложит все секреты или прибережет что-нибудь на потом? – Гануш настоял на том, что, если хоть кто-то скажет тебе заранее – ты можешь сглупить и наделать чего-нибудь опрометчивого. Я спорил с ним несколько месяцев и даже предлагал пойти на сделку, но Радциг попросил меня прекратить, чтобы спор не перерос в ссору между семьями. Мне очень жаль, Ян, – младший Кобыла поджал губы и взгляд его стал виноватым. Индро говорил искренне, и Птачек знал это, но ничего не мог поделать с глухим чувством обиды, сковавшим его сердце так туго, что едва ли хватало сил поддерживать способность говорить. - Ты мог хотя бы намекнуть мне. Написать. Что угодно, Индро, – с явной обидой выпалил Ян. Ну да, не хватало только разныться, как юнец. – Мой дядя неисправим в моем отношении, но ты… – Ян посмотрел прямо ему в глаза, – я думал, мы друзья. Не настолько близкие, конечно, но достаточно, чтобы понять, что все, кто участвуют в этом сговоре, поступают неправильно по отношению к какому-то там жалкому Яну Птачеку. – Ты не жалкий, – Индро помотал головой, и Яну захотелось рассмеяться. Младший Кобыла был истинным сыном своего отца, и если бы у кого-то и возникли сомнения насчет их родства, то они исчезли бы после пары минут общений с Инджрихом. Миротворец номер два, с ещё более усиленной праведностью и желанием всегда и везде добиться справедливости. Простой, прямой, честный. Раздражающий. – Ты немного вспыльчивый. Но это не делает тебя плохим и уж тем более недостойным знать, как обстоят дела. Просто… этот союз был очень важен для всех, и твой дядя не хотел, чтобы что-то пошло не так. – Вспыльчивый? – ядовито переспросил Ян, подходя к своей лошади и хватая поводья. – О, дорогой будущий супруг, мы ещё не поклялись друг другу, а ты уже выписываешь мне столь щедрые комплименты. Какая честь! – голос его становился все более резким с каждым словом. Словно Ян сам не знал, что у него есть проблемы с эмоциями и иногда чтобы вспыхнуть, словно спичке, ему было достаточно пары слов. Он не нуждался в вербальном подтверждении своих изъянов. – Могу выписывать хоть каждый день, Ян, – вдруг очень спокойно произнес Индро. Уголки его губ лишь едва приподнялись, но этого было достаточно, чтобы немного сместить фокус Птачека с клокочущей внутри злости к недоумению. – О, что за кавалер, – Ян мягко потянул лошадь за поводья, заставляя её выйти из конюшни. Ему стоило некоторых трудов удержать на лице маску, едва не сбитую внезапной волной чего-то нового в поведении Индржиха. Не то, чтобы Птачек знал его настолько хорошо, но это не было его стандартным поведением: младший Кобыла обычно был больше похож на легкую форму деревенского дурачка (хоть и с панским статусом), чем на… эмм, реального кавалера? На кого-то, демонстрирующего уверенность, заигрывающего? При мысли о последнем Ян даже дернулся, осознавая, как чужеродно это звучит. – Мне сразу броситься к тебе на шею или будем законопослушными женихами и подождем свадьбы? – А чего бы тебе самому хотелось? – Индро приподнял бровь, явно намеренный получить ответ на свой достаточно прямой вопрос. Ладно, это всё же больше похоже на игру или издёвку, вполне свойственную тупице вроде младшего Кобылы. А Ян-то сразу и не признал. – Мне бы хотелось, чтобы сейчас ты оставил меня в покое, – произнёс немного отрешённо Птачек и в одно мгновение запрыгнул на лошадь. – И все остальные. Пока я ещё ни за кого замуж не вышел, и позволю себе принадлежать только своим прихотям, – с этими словами Ян несильно лягнул лошадь, и та тронулась с места, направляясь к главным воротам Ратае, ведомая уверенными движениями Птачека. Индро мог бы успеть ответить ему хоть что-то, если бы хотел. Но вместо этого просто стоял и молча смотрел в след Яну, стремительно удаляющемуся на лошади. Ян не обернулся. Катись к черту, Ратае. И Индржих с его дурацкими вопросами. Ну, по крайней мере, до обеда.