Глава 7

Ратае был оживлен как никогда: дни до отбытия воинов слились в один большой, длинный и тревожный комок, в котором не было ничего осязаемо приятного. Индржих почти не спал. Обсуждал, планировал, раздавал указания, советовал и сам просил советов, тренировался без памяти и тренировал других. Был везде и одновременно нигде, практически неуловим и при этом поразительно несгибаем для того, кто только получил в руки новую ответственную роль. Во всей этой суете Птачеку вдруг четко подумалось, что Индржиху подходила роль правителя Ратае больше, чем кому-либо ещё, хотя в сердцах Ян про себя всё так же называл его деревенским кузнечным дурачком. Но Индро старался отдать весь тот максимум, что имел, без остатка и вплоть до собственного переутомления. Они всё же послали за чертежами монастыря в Ужице и заодно – за Богутой. Богута оказался обладателем феноменально чёткой образной памяти и помог обозначить на чертежах рухнувшие стены, что очень помогло в планировании нападения. К тому же, Индро по-человечески был ему крайне рад: по тому, как они горячо приветствовали друг друга и сразу же начали делиться последними новостями, можно было с уверенностью распознать долгие годы дружбы, несмотря на поразительно большую разницу в возрасте и абсолютно не схожие жизненные ценности. Ян даже немного завидовал им обоим. Наверное, хорошо, когда есть, на кого можно положиться, и этот кто-то не требует совершенно ничего взамен. Дивиш отбыл очень быстро, перекинувшись на утро с Индржихом лишь парой слов, и затем так же быстро прислал людей замест себя. Ему было не по годам идти в сражение, разве что только у него не был припасён какой-нибудь скрытый план по изящной боевой смерти, которая прославила бы его как отважного воина. Однако Дивишу было, что терять, как и было, что терять, леди Стефании, находившейся в положении, поэтому он уехал и никто его осуждать не стал. Радциг же, напротив, остался в Ратае до битвы и везде и всюду следовал за своим сыном, словно пытался облегчить его участь и сгладить навалившийся на него груз задач. Индро, хоть и не говорил это вслух, но выглядел благодарным Радцигу не только за его помощь, но и за опыт, которым он охотно делился. Здесь Птачек тоже завидовал: не обласканный, брошенный судьбой ребёнок, из которого он вырос, где-то в самых закромах души так и не мог простить Ганушу, что он даже не попытался его полюбить. Или понять. Сталось бы с дяди отсыпать Яну хоть жалкие урывки внимания не по поводу предъявления претензий – возможно, Птачек бы не вёл себя как эгоистичный шляхтич, презирающий всех вокруг. Или даже противоречивого хаоса в его голове не было бы. Ян не любил размышлять на эту тему, но всё равно видел корень всех своих бед, от которых страдали не только окружающие, но и он сам, в своем юношеском одиночестве. Сам Гануш, к слову говоря, как Ян и предполагал, засверкал пятками раньше, чем Индро успел переговорить с ним на следующее утро после общего сбора. Было вполне вероятно, что так дядя Яна выражал свою обиду за прилюдное унижение. В конце концов, помочь людьми он не мог, советчик из него в битвах был посредственный (Птачеку всё ещё было не ясно, зачем Индро вообще позвал его: из чувства долга или ещё чего), поэтому можно было сказать, что его «побег» остался незамеченным. Проверка идеи с доспехами на практике сработала лишь частично: ткань не особо помогла, как и смазывание, но потом уже сотнику Бернарду пришла идея просто избавится от лишнего и убрать все подвижные элементы, оставив основные части доспехов защищать жизненно важные места на теле. Это, хоть и не было достаточным, чтобы максимально сохранить войску жизнь, но выглядело как надежда на бесшумное нападение в первые минуты. Что до Яна… Ян чувствовал себя лишним элементом во всей этой веренице. К чувству зависти, кусавшему его, словно змея, точно в самое сердце, добавились и другие. Они с Индржихом ещё несколько раз повздорили, прежде чем Птачек сдался под напором Индро и изобилием доводов относительно его участия в битве. А потом Ян просто стал молчаливым наблюдателем всей суматохи, попутно закрывая рутинную часть младшего Кобылы вместо него. Они ни разу не обсуждали поцелуй. Но Ян каждую минуту чувствовал, как губы продолжают гореть. Замечал, как едва заметная улыбка трогает рот Индро, когда они сталкиваются поздним вечером в нижнем замке. Замечал, как горят его глаза, когда они в безмолвии наконец-то делят трапезу впервые за всё время с приезда в Ратае. Замечал, что Индро позволяет себе задерживать взгляд на нём чуть дольше, чем обычно, во время их случайной встречи у лагеря, где разместились прибывшие воины. Он замечал так много всего, что одновременно и пугало его, и было, если уж признаться совсем честно, приятным, что хаосу в его голове становилось совсем дурно. Никогда ещё Яну не доставалось такое количество внимания, а это ещё Индро был сильно занят: потом его, возможно, станет больше, и у Птачека будут все шансы сделаться безумцем. Хуже всего было то, что Ян так и не смог понять, готов ли он разделить настолько явную симпатию младшего Кобылы. Что-то внутри него протестовало, крутилось, искало, к чему бы привязаться, за что бы такое неугодное зацепиться. И всё было бы не так худо, если бы не наслаивающаяся сверху благодарность, зачатки уважения и крепнущее доверие. Дело его было и без того дрянь, но неуверенность… Она была связана с чем-то гораздо большим. С чем-то, что могло разрушить этот вынужденный союз в пух и прах, сделав его предельно невыносимым. Или, наоборот, могло укрепить его. Сделать сносным или даже приятным. Сделать желанным. Ян не готов был давать надежд ни Индро, ни себе. И не готов был что-то планировать. Весь его мир от заката до рассвета собственным принуждением сузился до простых задач, рефлексии и попыток загонять себя так сильно, чтобы валиться спать раньше, чем навязчивые мысли настигнут его. Игнорировать проблему – это ведь так просто, правда? Однако в те редкие моменты, когда мысли всё же догоняли его, понятнее не становилось. Ян травился собственными противоречиями, отчаянно не понимая, что ему дальше делать. Симпатии – не его стезя. Долгосрочные отношения, обещания, любовь – это всё никогда не было для него. Ребёнок, не знавший любви – как он возлюбит в ответ? Ребёнок, не знавший искренней заботы – как он позаботится о ком-то другом? Ребёнок, выросший в окружении постоянных укоров – как он впустит в свою жизнь кого-то? Выглядело и звучало как кошмар. Поэтому Ян игнорировал. И у него впервые за долгое время получалось. Отбытие войска к разрушенному монастырю назначили совсем вскоре: целый день шёл дождь, только усилившийся к вечеру, и они были бы дураками, если бы проигнорировали предоставленную им волей случая удачу. Ратае засуетился с новой силой, забренчал оружием, зашумел топотом копыт. И ощутимо пополнился ещё большей тревогой. Птачек едва успел к отбытию воинов на закате, потому что поток вопросов, по которым он временно замещал Индро, был неиссякаемым, и он совершенно потерял счёт времени, пока принимал всех желающих. Когда Ян прибыл к лагерю у Ратае, воины, у которых были лошади, уже были в седлах, а остаток выстроился в несколько рядов вдоль дороги. Индржих был в самом конце этой процессии, раздавал последние указания страже на стенах и у ворот. Появление Яна заставило его отвлечься на секунду, но он закончил с наставлениями, и только потом заставил лошадь подойти к Птачеку, чтобы заговорить. – Пришел пожелать мне удачи на прощание? – Индро смотрел на него сверху вниз, крепко сжимая поводья лошади и улыбался. Как будто ехал не на битву, а на лихое празднование собственных успехов. Кретин. – Храни тебя господь, Индро. И пусть он оберегает тебя, – отозвался Ян, вкладывая в эти простые слова всю искренность, которая у него была. Вышло, однако, много хуже, чем звучало у него в голове. – И это всё? – наигранно расстроенным голосом уточнил Индржих. – А чего тебе ещё нужно? – вопрос был скорее проходной формальностью, потому что Птачек догадывался, на что Индро намекает. Но игры на грани флирта, двусмысленности и лёгкой пошлости уже начали вызывать в нём своеобразный азарт и он, наконец, позволил себе принять в них участие. Так, на пробу – вдруг ему всё же не понравится? – Чего-то более сердечного и жизнеутверждающего. Чтоб хоть прям сейчас – да на Сигизмунда! – с той же наигранностью произнес Индро, явно забавляясь. – Ну, не умри там. Не хочу и дальше вместо тебя горбатиться, даже не мечтай, – Ян постарался бросить слова спокойно, добавив лишь самую малость укора. – Я и не мог надеяться, что тебе будет жаль, если я умру, – Индро картинно вздохнул с облегчением. – Это делает мой день и последующую ночь гораздо лучше. Вот увидишь, я вернусь! – с приторной улыбкой протараторил Индржих, нарочито проигнорировав и упрёк, и тон голоса Птачека. – Поменьше радости, а то я заберу слова назад, – буркнул Ян. – Сказанного не воротишь. Я выжег каждую букву у себя на сердце: пан Ян переживает за меня, – на этих словах Индро коснулся ладонью груди и прикрыл глаза, словно действительно пытался что-то запомнить. Как есть – кретин. – Скорее переживает за свой панский зад, которому придётся просиживать в приёмной зале вдвое, а то и втрое дольше обычного, если тебя там в решето превратят. Возвращайся и начинай уже работать, – попытался по-прежнему недовольно бросить Ян, но посыпался ещё на середине, плохо скрывая удовольствие от их беседы. Кажется, только этого Индро и добивался. Он вмиг посерьезнел, сбросил с себя фальшивую перетянутую улыбку и внимательно посмотрел на Птачека. – Да, конечно. Ну, не скучай. Вернусь – может, поцелуемся ещё раз? – с этими словами Индро легко улыбнулся и чуть склонил голову, будто ожидая неловкого согласия в ответ. Но Птачек разве что воздухом не поперхнулся от этой наглости, чувствуя, как щёки начинают гореть. Он по-прежнему не умел заходить так далеко, как Индржих, для которого подобные слова казались простыми для произношения, если не сказать – правдивыми. – Ничерта, блядь, подобного! – начал свои возмущения Птачек, но Индро уже не слышал его. Он с самым счастливо-безумным видом двинулся на лошади к началу толпы, не дав Яну никаких шансов к сопротивлению и крикнул воинам «В путь!». Войско двинулось по дороге в сторону Нойхофа неспешным шагом, освещаемое лишь парой фонарей в деревяном корпусе: в лесу они им будут без надобности, но сейчас, пока они добираются до входа в лес у монастыря, переломать ноги было бы расточительством. Воины выглядели вполне бодрыми и уверенными, и это при том, что вся подготовка шла в очень сжатом режиме. Кажется, что шанса проиграть битву просто не было. Ян поёжился. Глядя на удаляющуюся толпу, он уже знал, что не сможет ни уснуть, ни уйти в свои покои, пока не дождётся возвращения людей назад, в Ратае. Потому что ни о каком другом исходе думать не хотелось. Хотелось верить, что вернутся и стражники все до единого, и сотник Бернард, и Радциг. И даже Индржих. Тем более Индржих, насчёт которого Ян был так не уверен. Он не обретет покоя, если не узнает, чем закончится история с двусмысленными фразами и долгими взглядами. Дождь не утихал, и Птачек скрылся в одном из шатров лагеря, где была ещё тёплая лежанка, и стал ждать. Вокруг по-прежнему суетились: прислуга спешила расчистить лагерь от лишних предметов и подготовить побольше лежанок под самыми ближними к дороге шатрами, в которых потом можно было бы сразу принимать раненных и заниматься их лечением. Рядом с шатром Яна под навесом готовили травы, снадобья и повязки аптекарь и его дочь, которая вслух проклинала половцев и Сигизмунда. Птачек даже усмехнулся на фразе «пусть эти сукины дети отведают ратаевского члена», мысленно от себя добавив, что члена они не заслужили, но крепкого меча в брюхо – вполне. – Ты чего здесь? Дезертир что ли? – Ян упустил момент, когда дочь аптекаря Тереза заглянула к нему, чтобы обрушить свой гнев на кого-нибудь ещё. Птачек не сомневался, что мужу этой женщины (если он вообще у неё был) крупно не повезло. – Ян Птачек, лорд Пиркштайна, к вашим услугам, – съязвил в ответ Ян, чтобы умерить немного её пыл. – Да хоть король Вацлав! Поднимайся, лентяй, будешь помогать сортировать травы, – приказным тоном отрезала Тереза и удалилась. Ян вздохнул, подумав, что тенденция игнорирования его возражений начинает набирать поразительно большие обороты, но вслух противиться не стал, потому что заняться делом, вместо того чтобы думать не о самых приятных вещах, было прекрасной идеей. Он едва успел выйти из шатра, когда Тереза впихнула ему в руки увесистую корзину, доверху наполненную самыми разными травами, и жестом указала на стол под навесом, где её отец перебирал другую идентичную корзину, раскладывая каждый отдельный вид в свой мешочек. Птачек покорно кивнул, шагнув ближе и опустив свою корзину у стола, потом взглянул на травы внутри и вдруг понял, что не знает всех, что там есть. Травничество никогда не было его фаворитом среди всех наук, которые он испробовал, а Гануш не настаивал на его тщательном изучении. Хватило знаний о календуле, полыни, чертополохе и ещё парочке трав, которые в корзине отсутствовали. – Нужна твоя помощь, – неуверенно отозвался Ян и тут же пожалел об этом. – Пановье, вас чему-нибудь путному учат в вашей изнеженной жизни? – Тереза закатила глаза, но всё же подошла к Птачеку. – Не жди, что я буду с тобой добра, пока все остальные рискуют своими жизнями, чтобы отбить недруга. Чего тебе? – Я хотел участвовать, но пан Индржих настоял, что мы должны быть разумными и не оставлять Ратае без присмотра, – Ян зачем-то принялся оправдываться. – Что это? – он подхватил из корзины растения, названий которых не знал, и протянул их Терезе. – И это? – Будь проклят тот день, когда бог послал меня родиться в этой богом забытой дыре, где никто ничего не знает, – вздохнула Тереза, забирая из его руки несколько стеблей. – Это, – она вынула из букета самый короткий стебель с черной ягодой в завязи из крупных листов, – вороний глаз. – Вот это, – следом пошёл стебель подлиннее, с раскидистыми ветвями и небольшими сиреневыми соцветиями, – окопник. А вот это, – последним оказался самый пышный недлинный стебель с множеством мелких белых цветков, – очанка, – Тереза протянула ему травы назад и внимательно посмотрела на него, словно пыталась понять, усвоил ли Ян то, что она ему рассказала. А потом, не дожидаясь слов благодарности за свой рассказ, продолжила: – Индржих настоял, правда? А у тебя своя голова где? В заднице? Ян поперхнулся. Аптекарь, всё это время молчаливо занимавшийся своим делом, поднял голову и посмотрел на дочь с укором, но не произнес и слова. Кажется, даже он побаивался Терезу. – Индржих – слепой идиот. И бестолковщина! – почти выкрикнула она, возвращаясь к своим делам. – Битва бы закалила тебя, может так ты бы научился видеть дальше собственного носа. Как он может тебе запретить? Ты чего же это, боишься коленку разбить? – Подожди, – Ян вклинился, прервав поток её гнева. – Вы знакомы? – Знакомы ли мы? – усмехнулась Тереза. – Праведный господь, я знаю его лучше, чем ты когда-либо сможешь. Все его рубленные раны, ушибы, тяжелые лихоманки и даже похмелья после попоек – всё это я лечила, иногда без удовольствия, потому что поводы надраться как свинья у него были сомнительные. – Так ты лекарь? – удивленно спросил Птачек, хотя и других вопросов в его голове хватало. – Для тебя – я дочь аптекаря, – зло ответила Тереза, перебирая повязки. – А для Индро я друг. Лекарь я только для тех, кто этого заслуживает, и ты – не в их числе. Было ощущение, что у Терезы были свои счёты к Яну, но он был уверен, что никогда даже не разговаривал с ней. Видеть – видел, аптекаря и его дочь в Ратае знали все, но где он успел насолить ей настолько, что она не чуралась его статуса и сыпала оскорблениями направо и налево, было загадкой. Кроме того, было удивительным, что у Индржиха оказалось столько друзей из простых смертных, хотя этот факт можно было списать на то, что подобное всегда тянется к подобному. Но это никак не помогло чувству зависти Яна, которое стало только больше, особенно после того, как Тереза так яро защищала Индро, даже если это значило вылить ушат нечистот на его супруга. – Я не знал, что у него есть друзья в Ратае, – тихо произнёс Птачек, склонившись над корзиной, и принялся, наконец, перебирать травы. – А ты что вообще можешь знать? Или даже не так, – Тереза выпрямилась и посмотрела на него, дожидаясь, пока Ян посмотрит в ответ. – Что тебе самому интересно знать? Ставлю десять грошей, что кроме собственного благополучия – ничего. Что-то во взгляде Терезы было такое, от чего Птачеку вмиг стало неудобно. – Оставь их себе, – недовольно ответил Ян и отвернулся. Не было никакого смысла вести диалог, потому что всё, что бы он ни спросил, превращалось в очередную порцию оскорблений. Как будто Тереза всю свою жизнь ждала момента, чтобы поупражняться в красноречии именно с Птачеком, и теперь выдавала в десять раз больше презрения на любой, даже самый простой вопрос. Удивительно, но она ничего не попыталась ответить Яну, и он едва слышно вздохнул с облегчением, надеясь, что Тереза окончательно потеряла к нему интерес. Перебирать травы было лучше, чем беседовать, но Птачек сделал мысленную пометку спросить как-нибудь Индржиха о том, где ему посчастливилось обрести такого хамоватого друга, не уважающего никого, кроме него самого. При условии, что Индро, конечно, вернётся живым. От этой мысли Яну стало не по себе, но он попытался сосредоточить всё своё внимание на корзине, перебирая и сортируя травы, от которых до сих пор исходил слабый аромат. Дождь всё не прекращался, размывая землю вокруг в рыхлую грязь, и иногда бил по лицу, когда порывом ветра его заносило под навес. В промокшей насквозь одежде было невыносимо зябко, обувь тонула в грязевой каше, но Птачек продолжал работать, смахивая с лица холодные капли и греясь лишь слабым теплом от пары свечей, которые то и дело тухли и их приходилось поджигать заново. Яну было тоскливо: в чем-то Тереза была права, когда сказала, что его голова, похоже, находится в совершенной жопе. Потому что Птачек беспокоился. Как беспокоился за Гануша, когда он почти месяц провалялся с тяжелой простудой, плавно перетёкшей в чахотку, и лекарь не давал никаких гарантий касательно его выздоровления. Ян всё ещё ненавидел дядю, но не мог отрицать, что уход единственного родственника из жизни сделал бы эту самую жизнь совершенно невыносимой. Или как беспокоился за сотника Бернарда, когда тот едва не умер от полученных в сражении ран. Как беспокоился за свою гончую Фортуну, – единственное существо, к которому Ян когда-либо открыто был привязан, – когда ту подрали волки на охоте. Фортуна не справилась и в итоге умерла, а Птачек потом месяц ни с кем не разговаривал и почти ничего не ел, тяжело переживая уход любимой собаки. Как переживал сейчас за Индржиха. За Индржиха, у которого были все шансы избавить Яна от железной брони, в которую он сам заковал своё сердце.