Глава 13

Дорога в Тальмберг показалась Яну сущей пыткой. Он смотрел Индро в спину, трясясь в седле собственной лошади – и понимал, что хочет до этой самой спины дотронуться, ощутить под ладонью крепкие мышцы и мягкость чужой кожи. Он наблюдал за тем, как младший Кобыла избавляется от дублета, оставаясь в одной рубахе – и не мог отвязаться от мимолетного воспоминания о том, какое крепкое тело скрывалось под ней. Он украдкой поглядывал на то, как Индржих кормит лошадь морковью с рук, когда они сделали небольшой привал после нескольких часов езды – и думал, каково будет попробовать эти пальцы на вкус, пройтись языком по шершавым подушечкам, легко обвести фаланги. Ян плохо понимал, что значит любить. Но хорошо знал, что такое вожделеть. Особенно когда заставляешь себя наблюдать, подмечая детали, которые ранее ускользали от внимания. Возможно, если он пойдет через второе, более знакомое ему, то сможет добраться и до первого – до самой сути, истоков, значения этого короткого, но ёмкого слова. Чёрт. Кажется, слова Бернарда начинали приобретать всё больший смысл. Но как же это раздражало. В Тальмберге они оказались к полудню, как и было условлено в приглашении: внутренний замковый двор встретил их тихими звуками одинокого музыканта и скромным кругом других панов, успевших прибыть немногим ранее их самих. Было приятно слезть с лошади и размять изрядно уставшее от долгой тряски тело. Дивиш и Стефания ещё не вернулись из церкви с таинства крещения, поэтому у всех прибывших было время немного пообщаться друг с другом, обменяться последними новостями или просто учтивыми любезностями. – Шмуэль! – с искренней радостью воскликнул Индро первому, кто подошел к ним, и кинулся обнимать его, как если бы они были очень давними знакомыми. – Индро, – в ответ ему громко произнес Шмуэль и похлопал младшего Кобылу по спине. – Рад видеть в добром здравии. – Приветствую вас, пановье, – немного робко пробормотал подошедший Иоанн. Шмуэль тут же приобнял супруга и крепко стиснул его бок, так что Лихтенштейн нервно сжал губы. На шее у Иоанна виднелся небольшой засос, плохо скрываемый воротом пурпуэна, и Ян поспешил отвести взгляд, чтобы не вызывать у тихого Лихтенштейна большего смущения: кажется, что слишком крепкие объятия Шмуэля и без того заставляли его краснеть. Вскоре за первыми приветствиями последовали и другие: празднование не обошлось без Рутхардов, ещё нескольких панов, про которых сам Птачек слышал дай бог несколько раз за всю жизнь, и, конечно же, без Радцига. Он сдержанно обмолвился парой слов и с ним, но при первой же возможности выбрал вернуться к Шмуэлю с Иоанном, потому что находиться в обществе Кобылы старшего не было никакого желания. Индро же напротив – общался с отцом как ни в чем не бывало, но Ян предпочитал вообще не думать о Радциге, как о злодее, словно целого отрезка его жизни попросту и не было. Внезапно у ворот показалась целая кавалькада – с десяток всадников на лошадях и повозка, везущая новоявленных родителей. Леди Стефания с младенцем на руках выглядела сошедшей на землю благочестивой иконой: усталая, немного исхудавшая, но с таким сиянием в глазах, что невозможно было не ощутить всю глубину её радости. Дивиш, всегда строгий и замкнутый, сегодня будто на миг сбросил броню, и его слабая, почти застенчивая улыбка, выдавала весь размер испытываемого им счастья, тихого и настоящего. Он осторожно помог жене выбраться из повозки, затем отдал младенца няне, после чего, расправив плечи и обведя собравшихся тяжёлым, но удовлетворенным взглядом, произнёс: – Друзья, пановье, братья по вере и оружию! – толпа вдруг умолкла, будто затаив дыхание. – Добро пожаловать. Пир ждет вас в обеденной зале. Сегодня – день, когда мы славим саму жизнь и приветствуем на этой земле нового раба божьего Олдриха, – на мгновение повисла тишина, а затем раздался одобрительный гул из поздравлений, и Ян не смог не поддаться общему настроению, выкрикнув несколько раз «Да здравствует Олдрих!». Первой в замок проследовала леди Стефания: традиции требовали обсыпать её смесью зёрен, трав и соли – древним оберегом, что по поверьям отгонял злых духов и завистливые взгляды. Щепотки сыпались с серебряного блюда, которое держала прислуга, и рука её дрожала, но взгляд был сосредоточен, будто от точности этого обряда зависело не меньше чем покой всех замковых обитателей. Дивиш не отходил от супруги ни на шаг, следуя за ней сдержанно, и в каждом его движении читалась внутренняя собранность и редкая нежность, которую он обычно не позволял себе проявлять. Позади них шли нянька с младенцем, а следом - немногие приглашенные гости. Ян чувствовал абсолютную святость разделяемого события и был искренне рад за Дивиша и Стефанию. Он прекрасно помнил, как сильно они оба желали иметь родное по крови дитя и безуспешно занимались этим вот уже очень много лет. И теперь, когда Господь вознаградил обоих за их терпение, Птачек мог поспорить, что это будет едва ли не самый избалованный ребенок во всей Богемии – от того, сколь долгожданным он был. Обеденная зала в Тальмберге была маленькой, но вполне вмещала всех гостей и даже приглашённого музыканта, который вошёл последним и занял темный угол у окна. Яну досталось место на скамье рядом с Индро (на самом деле, он бы очень возражал, если бы ему досталось какое-либо другое), и он немедля и совершенно бессовестно придвинулся к младшему Кобыле так близко, что их бедра оказались плотно прижатыми друг к другу. Было невозможно не заметить то, как Индржих вздрогнул и с немым вопросом посмотрел Яну в глаза, но Птачек только улыбнулся одной из своих лукавых улыбок и слабо облизнул губы. Индро на мгновение застыл, наблюдая за ним, а потом отвернулся так резко, словно смотреть на Яна было настоящей мукой. Ну нет, Ян не собирался упускать шанс испытать себя по-настоящему. И поиздеваться над бедным, глубоко влюблённым Индро, который хоть и заигрывал без всяких заминок, но флирт в свой адрес, кажется, воспринимал абсолютно иначе. Музыкант заиграл новую, более оживлённую, чем во внутреннем дворе, мелодию, немного заглушая звон кубков, гул голосов и радость первых тостов в честь новорождённого. Ян подозвал подавальщика и приказал налить себе и Индро красного монастырского, и, как только первый тост был окончен, в миг осушил свой кубок, смакуя терпкий вкус и жмурясь от удовольствия. Индро рядом увлечённо болтал с Иоанном о какой-то совершеннейшей ерунде, и Ян, ведомый чувством досады из-за того, что младший Кобыла так явно пытался игнорировать их прикосновение, решил слегка отвлечь его. Птачек склонился к нему, почти касаясь губами чужого уха, и негромко прошептал: – Ты ведь знаешь, что мы здесь заночуем? – намеренно выдыхая, так, что Индро замер и перестал говорить. – У нас одни покои на двоих, где только одна постель. Надеюсь, ты не храпишь. Нехотя вздохнув, младший Кобыла чуть повернул голову и вновь уставился на Птачека, явно теряя интерес и к разговору, и к Иоанну. – Я – нет. А ты? – с подозрением уточнил он и слабо улыбнулся. Индржих пытался держать оборону, и это было славно, потому что сдайся он быстрее - Ян бы, возможно, мгновенно потерял интерес. – Нет, – ответил Птачек и слегка понизил голос. – Но я иногда обнимаю во сне. Могу и чего похуже сделать, если, конечно, попросишь. – Кажется, у вас всё наладилось, – без приглашения вмешался Шмуэль, сидящий напротив. Он только-только начал пить, но Птачек подозревал, что к концу вечера Шмуэль сделается совсем уж болтливым – слава о его длинном языке шла впереди него самого. – Но, сдается мне, Ян, тебе придется быть поаккуратней. А то Индро, хоть и обращается с мечом как бравый воин, но от пары горячих слов поляжет и без всякого оружия. – Ты, кажется, знаешь даже больше, чем стоило бы, – проворчал Ян, не отводя взгляда от Индро, у которого глаза сузились и грудь замерла, перестав принимать в себя воздух на несколько мгновений. Шмуэль фыркнул. – Это правда. Но разве это не прекрасный повод, чтобы выпить? – он поднял кубок, и, обращаясь только к ним и Иоанну, негромко произнес: – За жадную юность и за то, чтобы кровати на двоих были достаточно широкими, чтобы избежать несчастных случаев. Или наоборот – чтобы были узкими. В зависимости от желаемого исхода. Ян усмехнулся, про себя отмечая абсурдность пожелания, однако отпил из своего кубка, который как раз успел пополниться новой порцией вина, на этот раз белого. Горло несильно обожгло, он со стуком опустил кубок на стол и, всё так же не отрывая взгляда от Индро, добавил с ленивой полуулыбкой: – Я бы рискнул. Даже на узкой. Индро издал что-то среднее между кашлем и тихим стоном, быстро уткнувшись в свой кубок и отпивая немного вина. – Господь милосердный, – медленно произнес Иоанн, – ты же обещал мне вести себя сдержанно, Шмуэль. - Я всего лишь поддерживаю разговор, дорогой супруг, – легко парировал Шмуэль и улыбнулся краснеющему Лихтенштейну. – А то вы все такие чинные и напряжённые, вам бы напиться. – Шмуэль, пожалуйста, – попытался возразить Иоанн, стремясь контролировать ситуацию. Как будто кто-то мог удержать Шмуэля, даже если речь шла про его собственного мужа, к которому он был глубоко привязан и которого бесконечно уважал. Без шансов. – Ты вот говоришь мне о сдержанности, Иоанн, а сам не видишь, как у некоторых здесь кровь давно кипит, – возразил он и кивнул в сторону Яна и Индро. Спокойствие Индржиха было почти вызывающим – только лёгкое, насмешливое выражение промелькнуло на его лице, и он уверенным голосом произнёс: – Совершенно не понимаю, о чём ты толкуешь. Птачек был в восторге. Всё в этом моменте его забавляло: и спокойная, почти нарочитая невозмутимость Индро, и более низкий, чем обычно, тон голоса, и то, как этот упрямец, похоже, одновременно поддерживал и в то же время игнорировал всякие намеки. Ничто не могло распалить, зажечь Яна больше, чем Индржих, пытающийся уклоняться от вполне прямых попаданий в самое сердце главной неразрешённой проблемы. Он наблюдал, как блеснули глаза у Индро, как выпрямилась его спина, как пальцы чуть сжались на кубке – не настолько, чтобы это заметил кто-то ещё, но достаточно для самого Яна. Индро слышит, – понимает – каждое слово, ловит каждый намёк, и внутри у него явно что-то происходит, вот только это «что-то» прячется за его острым взглядом и выученным спокойствием. Ян чувствовал себя исследователем. Первооткрывателем, святые небеса. Это было просто немыслимо. Пир для них с Индро окончился с наступлением темноты за окном, потому что гости, несмотря на все свои родословные и знатные чины, начали пить к вечеру вдвое больше и спорить о том, чьи земли в этом году принесут больше урожая. Яну совершенно не хотелось упиваться вдрызг, поэтому, когда Дивиш и Стефания первыми попрощались и удалились с младенцем и нянькой, Птачек вскочил следом, бесцеремонно схватил Индржиха за запястье и потянул за собой, на выходе из обеденной залы уточнив у прислуги, какой именно покой отвели супругам из Ратае. Не то чтобы ему не нравились праздник и окружающие, но возможность пораньше убраться домой на следующий день и не страдать от головной боли казалась более заманчивой, чем перспектива проваляться в чужом замке до полудня, а потом совершенно вымотанным ехать обратно. Ян почти не сомневался, когда говорил на пиру, но покои действительно были всего одни. Кровать, конечно же, тоже. Широкая, крепкая, с лёгкой резьбой в изголовье и отвратительного красного цвета пологом, при виде которого Ян усмехнулся. На столе у стены горело две свечи, в блюде рядом лежали яблоки, груши и несколько кренделей, а у самого края стоял кувшин – вероятно, с вином. – Больше похоже на покои для первой брачной ночи, чем на комнату для единоразовой ночёвки, – бросил Ян, усевшись на кровать, и принялся стягивать с ног сапоги. Было на руку, что вся прислуга Тальмберга больше занята новорождённым и продолжающимся пиром, потому что раздеваться с чьей-то помощью сейчас совсем не хотелось. – Может это просто убранство такое. Радушие и… Э-э… Гостеприимство, - неуверенно отозвался Индржих. – Я бы сказал: стратегически удобное. Особенно если хочешь кого-нибудь гостеприимно завалить, – усмехнувшись ответил Ян, обернулся и едва не засмеялся в голос. Индро замер у двери, вцепившись в свой черного цвета дублет, словно он мог защитить его от любых намёков на свете; выражение его лица менялось от "я не понимаю" до "я всё понимаю, но сделаю вид, что не понимаю", и он просто стоял, не смея двинуться вперёд. Резкие перемены в его поведении едва ли меняли их местами, но Яну нравилось думать, что хоть где-то он был более сведущ, чем Индржих, особенно если это касалось дел, а не слов. – Я могу найти себе другое место для ночлега, – слабым голосом отозвался он. – Или подежурить на стенах. Вдруг кто-то решит напасть. Ян поднялся, чтобы стянуть собственный дублет, но остановился и посмотрел на Индро. – Посторожишь кого? Себя от моих намерений? – уточнил он, наблюдая, как все оттенки красного расцветают на лице у младшего Кобылы. – Нет! Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным, потому что мы в браке и вынуждены сегодня спать в одной постели, и вообще… – затараторил Индржих, но Ян резко перебил его. - Обязанным? Особо обязанным я себя не чувствовал ни разу в жизни. По крайней мере в подобных случаях. Давай я тебе помогу, – вкрадчиво предложил Птачек и, не нуждаясь в ответе, неспешной походкой приблизился к Индро, осторожно забрал из его рук дублет и бросил на лавку. То, с каким шумом Индржих сглотнул, было слышно, кажется, во всей округе, но Ян предпочитал не медлить, пока младший Кобыла окончательно не отступит и позорно не сбежит. Птачеку не было знакомо это чувство робости: он всегда предавался любовным утехам с непомерным рвением, но чужая нерешительность была ему вполне понятна. Он ведь и так был уверен, что Индро был нетронутым, что в его годы, конечно, было дико смешным. А учитывая, что Яну в сексе со шляхтичами своего пола нравилось отдавать всю власть другому… Что ж, это будет определенной трудностью. Птачек ловко ослабил шнурок на рубашке и потянулся к нижнему краю, чтобы стянуть её через голову Индро, пока тот с видом загнанного оленя наблюдал за каждым его движением. Однако, когда Ян потянул ткань рубахи вверх, Индржих неожиданно поднял руки, помогая ему, и Птачек не смог сдержать улыбку: схватывает, чёрт проклятый, на лету. Рубаха стремительно полетела к дублету, и Ян переключил всё своё внимание на чужое тело. То, что предстало перед его взглядом, было воистину прекрасным: оформленный рельеф, точно высеченный искусным скульптором, ровная кожа, усеянная мелкими шрамами и одним крупным – на боку; редкие волоски, едва заметно сгущающиеся к низу живота. Слабый, ненавязчивый запах чужого тела, который не был ни отвратительным, ни даже нейтральным – он был приятным. Притягательным. Хотелось склониться к нервно бьющейся жилке на шее и лизнуть, только чтобы попробовать, какова кожа Индро на вкус. В тот самый момент, когда Ян протянул руку – всего лишь, чтобы дотронуться, – Индржих внезапно отшатнулся и запнулся ногой за слегка выступающую половицу, только чудом удержавшись на ногах. Птачек, с трудом сдержав смешок, посмотрел на него. – Я начинаю думать, что твоя неуклюжесть – это продуманная стратегия. Чтобы я тебя, бедного, и дальше сам раздевал. – Нет, – возразил Индро и тут же поспешил добавить: – Просто ты такой… Ну, такой… – Какой? – игриво уточнил Ян. – Красивый? Опасный? Опытный? – Ян. – Серьёзно осёк его Индро и сделал ещё один шаг назад, принявшись самостоятельно и нервно развязывать шнуровку на шоссах. Ян не стал напирать, мешать ему или вторгаться в его пространство на этот раз. Индро ведь дал ему время, даже заигрывать перестал, почему бы и Птачеку не оказать ему ответную услугу? Только если не очень долго, конечно. – Я просто дразню, успокойся. Отыгрываюсь, если тебе будет угодно, – спокойно ответил он, наспех избавляясь от одежды. – На самом деле, если хочешь просто лежать рядом и считать трещины в древесине – я не против. Индро ничего ему не ответил, но плечи его заметно расслабились, и Ян, улыбнувшись, отвернулся, чтобы заняться собственной одеждой. Когда они оба оказались под тонким шерстяным одеялом, повисла почти священная тишина. Индро лежал с напряжением церковной статуи, а Ян же, напротив, спокойно и расслаблено вытянулся рядом, изредка бросая на него ленивые, многозначительные взгляды. Было не до конца ясно, то ли они вот-вот перейдут грань, то ли решат обсудить трактаты о воздержании. Ян не колебался, но для Индржиха это было бы сродни прыжку с огромного обрыва. – Ты его носишь, – вдруг нарушил тишину Индро, и Ян непонимающе моргнул, уставившись на него. – Мой подарок. Крестик. – Конечно, ношу. Я что, забрал его для того, чтобы он у меня в покоях пылился? – слегка недовольно отозвался Птачек. – Просто не думал, что ты примешь его настолько буквально, – Индро вздохнул, закидывая руку за голову. Ян хотел ему что-то ещё возразить, или, быть может, пошутить колко, но дверь в покои безо всякого стука отворилась и в комнату ввалился Шмуэль: пьяный, еле стоящий на ногах, с серебряным кувшином, в котором что-то плескалось, в одной руке, и куском пирога – в другой. Он захмелело уставился на Яна и Индро и расстроенно спросил: – Никто не видел Иоанна? – и потом, не позволив никому ответить, добавил: – Я принёс вам вина! Впервые за весь вечер Ян позволил себе расхохотаться, пока Индро просто молчал, а сам Шмуэль пытался держаться в вертикальном положении. – Спасибо, у нас всё есть, – сквозь смех ответил Ян. – И, нет, мы не знаем, где Иоанн. Шмуэль грустно вздохнул, посмотрел на кусок пирога в своей руке и откусил его. – Он сказал, что я позор этого праздника, – тоскливо поделился Шмуэль с набитым ртом, и Ян с трудом сдержался, чтобы не зайтись новым приступом смеха. – Напился как свинья и стал домогаться его прямо за столом. – Уверен, он простит тебя, – как можно убедительнее произнес Ян. – Может даже наградит за твои старания, но для этого тебе нужно избавиться от кувшина и пирога. – Иоанн, скорее всего, с Дивишем в приёмном покое, – внезапно вмешался Индро. – Он хотел обсудить с ним какие-то поставки, насколько я понял из нашего разговора на пиру. Ян не успел сообразить, была ли эта чистая правда, или Индро и впрямь пытался избавить их от настойчивого присутствия Шмуэля, но тот так стремительно испарился, обретя новую цель, что Птачек был ему почти благодарен. Они впервые делили одно ложе на двоих, и Яну совсем не хотелось, чтобы кто-то безвозвратно разрушал это мгновение. – Спасибо, – едва слышно произнес Ян и опустился на подушку, устало прикрывая глаза. Индро ничего ему не ответил, но растянулся совсем рядом: их тела едва ли разделяло расстояние, в которое можно протиснуть ладонь. Ян уже знал, что не станет просить у Индржиха большего, по крайней мере, не в чужом замке и не на чужой постели. Отчего-то теперь хотелось, чтобы близость была более глубокой, сокровенной, а продолжающиеся возгласы, которые доносились из по-прежнему оживленной обеденной залы, совсем этому не способствовали. И тогда Ян, понимая, что ничего более на сегодня сделать уже не сможет, нашёл под покрывалом тёплую ладонь Индро, беззастенчиво скользнул своей рукой под неё и переплел их пальцы, чуть сжимая, а затем ослабляя хватку. Ладонь Индржиха отозвалась на прикосновение, подалась навстречу, словно он и не удивился вовсе – будто так и должно было быть, будто Ян просто занял свою половину чего-то давно ему предназначенного. Звуки пира, смех, звон кубков и слабые ноты лютни всё сильнее отдалялись, превращаясь в фоновое совершенное ничто, неспособное достучаться до этого малого пространства, выстроенного между двух тел и одной общей тишины. Молчание между ними не было неловким, напротив, оно казалось наполненным и живым. Ян слышал, как глубоко и ровно дышит Индро, чувствовал тепло его руки, крепость пальцев, чувствовал жар чужого тела, и как никогда ощущал себя умиротворённым. Сонной свинцовой тяжестью налились веки, и Птачек, будто опасаясь потерять связь с настоящим, крепче сжал чужую руку. И когда сон подкрался, он не стал с ним бороться: просто остался там, где был, в этом ровном, тихом дыхании, в единении и в чувстве абсолютной уверенности, что всё, от чего он так стремительно бегал, на деле оказалось не таким уж дурным. Но истинный вкус раскрывается не сразу - нужно как следует распробовать.