Глава 15

Короткая болезненная просьба Индро набатом звенела в ушах, пока Ян делал шаг в чужие покои и замыкал за собой дверь. Так зовут только на краю гибели, обращаясь к высшим силам и моля о прощении, так зовут в горячке полуночного бреда, хрипло взывая к Господу в немой просьбе облегчения. Так зовут, когда больше обратиться уже не к кому – как к последней разрушительной силе, обладающей единственной возможностью сотворить чудо. Ян был готов стать для Индржиха кем угодно – даже спасительной лодкой, правда с условием, что в итоге их обоих унесет куда-то на самое дно. Похоти, разумеется. – Не могу поверить, что ты сдался, – хрипло отозвался Птачек, и, не в силах больше себя контролировать, сократил расстояние между ними и ужалил Индро прямиком в губы сладко-горьким поцелуем. Прильнул к нему, будто бы каждая секунда порознь – мгновение смерти. – Гореть нам в аду за эту ночь, но пусть Господь простит нас, ибо сами не ведаем, как долго терзались, – обезумевшим шёпотом, пока тёплые пальцы касались крепких рук, скользили вверх к воротнику пурпуэна и сжимали ткань с жестокой решимостью. Поцелуи танцевали по шее, подбородку, и Ян, не сумев сдержаться, прикусил мягкую кожу под ухом, выбивая из Индро тихий стон. От Индржиха ощутимо пахло вином – терпким, тёплым, с чуть пряной горечью. Он не был пьян до состояния, чтобы шататься или терять равновесие – движения были достаточно точны, взгляд сосредоточен. Но выпитого в нём было именно столько, сколько нужно, чтобы сбросить с себя остатки внутреннего контроля. Столько, чтобы не стесняться ни слов, ни прикосновений, чтобы брать больше, двигаться увереннее, держать крепче. Если трезвый Индро ещё мог колебаться, стесняться, когда доходило до дела, то сейчас уже вряд ли. Сила воли была почти на исходе – надломившаяся, безвозвратно подпорченная долгими днями испытываемого безумия, начиная с той самой поездки в Тальмберг. Яну было плевать: ему до зубного скрежета хотелось трогать сразу и везде, хаотично исследовать губами каждый миллиметр кожи, одновременно высекать в тактильной памяти чужие изгибы, выступы. Выбить образ в подсознании, вычеканить как вечный необратимый след. Он так соскучился по чужому теплу. Или так сильно хотел упасть именно ради Индро – кто теперь разберёт? Птачек вытеснил из своей головы всё, сузив центр внимания до чужого прерывистого дыхания, жарких губ и сильных рук, сжимающих ткань многострадального кафтана на спине. – Тебе придётся терпеть меня долго, – Ян медленно стянул с рельефного плеча проклятый пурпуэн и тут же приник к обнажившейся коже губами. Так сильно хорошо, что даже плохо. – Ты изводил меня как последняя скотина, Индро, и я тебя проучу. И извиняться не буду, – рука уже тянулась к другому плечу, стягивала мешающую ткань вниз, ещё пара движений – и пурпуэн безвольным куском материи упал на пол. Индро на мгновение отвлёкся, опустил взгляд на смятую ткань, а потом снова поднял глаза, и Яна прошибло, потому что в зрачках, почти полностью вытеснивших радужку, не осталось ничего, кроме чистого желания. Индржих протянул свою крупную жилистую ладонь и бережно положил её на щёку Яна, чтобы всего через мгновение притянуть к себе лицо Птачека и поцеловать в ответ. Ян рвано дышал в этот поцелуй – одно властное касание рук и большой палец, опасно соскользнувший на горло и надавивший больше, чем нужно – и он растворился в мареве собственного возбуждения. Они едва ли боролись за власть сейчас, но Яну нравилось думать, что в перспективе из Индро получится неплохой доминирующий приказчик. Ян толкнул Индро к кровати, пока ноги младшего Кобылы не упёрлись в дерево; Птачек почти грубо пихнул его, заставляя сесть. Отвлёкся на мгновение, чтобы стянуть через голову мешающий кафтан, а затем положил ладони на чужие великолепно широкие плечи, пока руки Индро оглаживали бока и он смотрел снизу вверх, прерывисто дыша. Ян медлил, почти замерев. Запоминал. А потом упал сам, понимая, что ни собственная гордость, ни злость, ни что ещё там у него было, не сравнились бы с силой помутнения его рассудка от простой идеи о сексе с вынужденным супругом, которого ещё в начале лета он искренне – хоть и не сильно – ненавидел. Пан Ян Птачек, лорд Пиркштайна, здесь и сейчас опустился на колени. Прямиком между разведенных и прекрасно крепких, с широкими лодыжками, ног Индржиха. – Ты что… – шёпотом начал тот, но Ян до побелевших костяшек впился в его бедро и поднял голову. – Заткни свой рот, Индро, – гневно зашипел Птачек, дрожащими от нетерпения пальцами развязывая шнуровку на его шоссах. – Пока я заткну свой. Шнурки, все эти завязки, застёжки, пуговицы – изобретение дьявола. Ян держался на честном слове, чтобы не начать рвать всё на своем пути, потому что нетерпение нарастало с каждой чёртовой минутой. Но за шоссами были брэ – настоящее облегчение, которое Птачек поспешил стянуть с чужих ног и откинуть куда подальше, в надежде, что это адовое дерьмо самовоспламенится и исчезнет навсегда. Того, кто придумал это, следовало бы не просто вздёрнуть – четвертовать с особой жестокостью. Дальше стало интереснее, потому что Ян пробовал такое всего пару раз и ни в один не получил никакого удовольствия. Но сейчас хотелось рискнуть снова. К тому же не терпелось выяснить, сможет ли его аккуратный изнеженный рот принять нечто такого большого обхвата. Звучало как вызов: тот, который Ян сам для себя составил и сам же принял. Необычайная самостоятельность. Пальцы вели по бёдрам, губы жадно сыпали короткими прикосновениями следом, и Ян с наслаждением ловил очередной сдавленный стон. Поцелуи становились смазаннее, короче, пока Птачек не достиг цели и не вобрал в рот член Индро, опускаясь губами примерно до середины. Новый стон – услада для ушей Яна: низкий, тягучий и медленный, почти животный. Ян почувствовал напряжение внизу живота, скручивающееся в тугой жгут, и опустился ниже, пока головка не упёрлась в горло. Губы скользнули по члену медленно: выше, ниже, совсем неритмично. Язык очертил выступающие вены по очереди и на мгновение задержался на самом кончике, а потом повторил весь проделанный путь по кругу. Руки – удачное дополнение губ – мягким кольцом пальцев сжимали у основания. Ян сосал самозабвенно, старательно, хотя опыта в этом – жалкий минимум, и дышалось с занятым ртом погано. Индржих под его ртом и руками был отзывчивым. Прекрасным и шумным, даже не смотря на стыдливые попытки подавить любые свои стоны и звуки. Потом Ян обязательно поговорит с ним о том, почему не стоит думать о прислуге за стенами в такой ответственный момент, но сейчас Птачеку хватало шумного дыхания, мелкой дрожи в теле и бешеной пульсации плоти во рту, чтобы понять, что он всё делает правильно. Впервые Яну было настолько плевать, разделся ли он, стоит ли у него, дойдёт ли он сегодня до пика. Хотя стояло просто отвратительно сильно, давило на тесный край брэ и грозилось испортить ткань ко всем чертям. Ему было безразлично. Безразлично всё, пока дозволено делать то, на что ещё недавно разрешения не было. – Ян, чёрт! Пожалуйста… – в лихорадочной мольбе простонал Индро, и Яну пришлось выпустить член изо рта с самым непристойным звуком, облизнуть влажные губы и поднять голову, чтобы снова посмотреть на того, кто от подобных ласк, похоже, потихоньку с ума сходил. – Не так сразу, прошу. Птачек усмехнулся, отстранившись немного, но рука его по-прежнему обхватывала чужой член у самого основания. – В следующий раз можешь держать меня за волосы, – не удержавшись, прокомментировал он. Казалось, будто Индро сейчас не способен воспринимать столь ценные советы, но Яну именно этого и не хватало – немного больше смелости, немного больше власти. Незавершённость всего действия глухо саднила где-то внутри, хотя это было всё равно многим лучше, чем при случайных интрижках ранее. – Ложись. Можешь смотреть. Индро подчинился. Кто бы устоял, когда перед ним медленно раздевается сам Птачек? Ян делал это нарочно томительно, демонстративно: плавные движения, ласковые скольжения ладоней по коже, каждый жест – как маленькая острая игла глубоко под кожу. Ему это нравилось – нравилось, как Индро замер, не дыша, но всё так же алчно ловил глазами каждое движение, и Ян не смог сдержать ухмылки. Пришлось отвлечься, чтобы вытянуть из сброшенного вместе с поясом кошеля заветную, давно ждущую своего часа, склянку с маслом, и Ян поспешил на кровать, туда, где ждал Индро – к его жару, к его коже, к тому нестерпимому притяжению, которое тянуло Яна невидимыми чарами. Предательское дерево скрипнуло, сильнее прогибаясь под весом двух тел, несколько раз слабо стукнуло изголовьем в стену от резких движений, пока вместе с застывшим на месте Птачеком не утихло. – Скажи мне, что хотя бы книжки о том, как это происходит, ты читал, – со слабой надеждой уточнил Ян, откупоривая склянку. – С остальным разберёмся. В темноте не разглядеть, но Птачек знал наверняка – Индржих краснее молодого мака, только-только распустившего свои лепестки под ласками беспощадно жаркого солнца. Ян не просто издевался, он выливал одно ведро ледяной воды за другим, совершенно не щадя хоть и немного пьяного, но неопытного Индро. – Читал, – уверенно согласился тот, и Ян едва слышно выдохнул. – Зря времени не терял, значит, – удовлетворенно кивнув головой, произнёс Птачек, выливая масло на собственные пальцы: щедро, не скупясь, так, что несколько капель расплылись по одеялу. Индро всё это время продолжал молча наблюдать, и Ян в очередной раз усмехнулся, потому что пока он тут изгаляется и собирается сам растянуть себя, Индржих даже за представление не платит. Возмутительно! – Захочешь присоединиться – тебе понадобится это, – Птачек практически впихнул Индро в ладонь склянку и повернулся к нему спиной – раз уж смотрит, пусть смотрит на всё. Вызывающе, совершенно бесстыже Ян выгнул поясницу, завёл ладонь за спину и протолкнул в себя сразу два пальца. Он прекрасно знал своё тело, хорошо ориентировался в его возможностях, но долгое отсутствие секса всё равно делало его невыносимо чувствительным – из груди вырвался громкий тягучий стон. Пришлось опуститься ниже, упереться в кровать не ладонью свободной руки, а локтем, пока он ласкал себя, сгибая фаланги и кусая губы от успевшего позабыться ощущения. Ян сейчас отдал бы всё, чтобы узнать, с каким именно выражением лица Индро наблюдал за его действиями: дышал ли, моргал, подавал ли признаки жизни. Может, слюни по подбородку потекли – на такую степень обожания Птачек был бы более чем согласен. Ян не был уверен, что ждал от Индро хоть какой-нибудь инициативы, когда вручал ему масло – скорее так, хотел поддразнить лишний раз. Мало чем можно было удивить Птачека в отношении любовных утех, но у Индро, который на практике с ними даже знаком не был, к неожиданности самого Яна, вдруг получилось. Спину обдало горячим дыханием так внезапно, что Птачек вздрогнул всем телом и остановился, повернув голову на бок. – Можно? – тихий, вкрадчивый вопрос где-то у самого уха. Ян плохо понимал, на что именно Индро просит разрешения, однако быстро кивнул в ответ, потому что был уверен – плохо ему не сделают. Хорошо – это, конечно, уже вопрос. Но со временем и это можно будет поправить. За кивком практически сразу последовала череда поцелуев, от которых у Яна спина покрылась мурашками, и он поёжился, пару раз мотнув головой. Приходилось почти заставлять себя продолжать движение пальцев внутри и судорожно дышать, пока Индро собирался с мыслями и дозволением сделать что-то, о чём Ян пока не знал. Долго гадать не пришлось: когда собственные пальцы почти по самое основание были загнаны внутрь, Птачек внезапно почувствовал, как к ним упрямо притиснулись ещё два, но чужих, более крупных и грубых. Волна узнаваемого, жадного ощущения накрыла Птачека с головой, мгновенно обнажая уязвимость, вытягивая из груди хрип и заставляя зажмуриться так крепко, что под веками вспыхнула болезненная тьма. – Индро, блядь… – сорвалось у него с губ в сбивчивом, почти жалобном шёпоте. Локоть ослабел и сдвинулся в сторону, щека медленно опустилась на тёплую ткань, ещё хранившую запах лекарственных трав. Ян подался назад, жадно ища больше прикосновений, тепла, чужих ласк. Пальцы в нём продолжали двигаться, но Птачек больше не задавал ритм, не направлял – Индро забрал эту роль на себя, выбрав темп более медленный, с короткими паузами. Яну было по-настоящему дурно: лоб покрылся испариной, дыхание сбилось, а по спине лишь изредка скользили поцелуи, слишком редкие, чтобы приносить утешение. Гораздо чаще – горячее, обжигающее дыхание Индро, склонившегося над ним, от которого Птачеку становилось куда тяжелее. Собственный член ныл от напряжения, болезненно упираясь в кровать, требуя хоть какого-то прикосновения, хоть малейшего облегчения, а Птачек и сделать ничего не мог, потому что свободной ладонью хватался за ткань одеяла, как за островок спасения среди этого хаоса. – Я д-думал, – заикаясь, произнёс Ян, и запнулся о короткий, полный удовольствия стон, чтобы сразу после него продолжить, – план был… Ах! Чтобы я над тобой из-здевался. А ты чего творишь? Индро ответил не сразу, но Птачек чувствовал кожей, позвоночником, каждым нервным окончанием, как горячее дыхание медленно ползло вверх по спине, подбираясь всё ближе. Он замер, и по итогу рвано вздрогнул (в который раз за эту ночь?), когда губы мягко, почти насмешливо коснулись самого кончика уха. – Пытаюсь не кончить, – выдохнул Индро прямо, и от этих слов внутри у Яна всё загорелось. Дыхание перехватило. Всё, что было хаосом, стало вдруг острым, сфокусированным ожиданием большего. Он слышал, как дышал Индро: медленно, с усилием, как будто сдерживал внутри что-то дикое, что ещё не являл миру. Птачек из последних сил цеплялся за твёрдое сознание, хотя почти не чувствовал под собой кровати – только жар, переплетение собственных и чужих пальцев внутри, и руку, которая всё ещё держалась за одеяло, как за единственный якорь. Хотелось обернуться, схватить, дёрнуть на себя, просить, в буквальном смысле умолять сделать что-нибудь ещё, но горло не слушалось, отдавая только предательские стоны. Индро провёл языком по краю уха, чуть сдавил зубами мочку. Не до боли, но достаточно, чтобы Ян сорвался в новый, тихий стон. – Твоя очередь просить, – прошептал Индро. – Надеюсь, ты не перетрахал половину Скалицы? – с лёгким уколом ревности нервно ответил Ян. – Поразительно хорошо и долго держишься. Индро только усмехнулся. Не ответил, просто медленно, с мучительной нарочитостью вытащил пальцы – и свои, и Яна, – и Птачек глухо всхлипнул, вскидывая бедра навстречу пустоте. Ткань одеяла выскользнула из пальцев, Ян был больше не в силах держаться: он извивался, лихорадочно искал хоть какое-то трение, хоть намёк на продолжение. Но вместо этого было только дыхание Индро у уха, горячее, издевающееся, и его рука, которая вдруг обхватила бедро, словно предупреждая: ещё нет. – Говори, – на этот раз голос Индро был низким, глухим, с хрипотцой, в нём вибрировала сдержанная ярость желания. Он вновь касался пальцами, кружил, дразнил, но не возвращал их обратно. – Или я могу продолжать вот так. Всю ночь. Ян судорожно вдохнул, сглотнул – язык не слушался. Он выгнулся сильнее, подался назад, как будто мог этим заставить Индро продолжить, но получил только ещё один ленивый поцелуй между лопатками. – Ты своих книжек перечи-тааах! – голос уходит наверх, превращается в выкрик, потому что рука Индржиха уже пробралась под живот и коснулась члена Яна, мягко обхватывая головку. – Индро, прошу! – Говори, – резко, твердо. Никаких больше поцелуев, никакого движения. Ни-че-го. Ян был на грани. – Прошу, – сорвался он наконец. Едва слышно, сломлено, беспомощно. Во что бы Птачек ни играл – то Индро подхватывал и обращал против него, не давая никаких шансов довести до конца задуманное. – Засади мне. Сейчас. Молчание тянулось всего секунду, но испытывалось вечностью. – Вот и умница, – прошептал Индро с хищным удовлетворением, и Птачек почувствовал, как его член прижимается к бедру, горячий, скользкий от масла (не ясно, когда Индржих успел – да и к чёрту), и Ян едва не сдался, чтобы кончить только от этого ощущения. Индро медлил ровно настолько, чтобы Ян начал всерьёз ненавидеть каждую паузу, чтобы напрягся до предела, стиснул зубы, застонал от промедления. И только тогда, когда дыхание Яна сорвалось на рваные, прерывистые вдохи, Индро вошёл. Медленно, до упора вторгся в его тело, с намеренным напором, от которого у Птачека перехватило дыхание и на секунду потемнело в глазах. Колени ослабели мгновенно. Он свалился грудью на кровать, лишённый всякой опоры: ему было самую малость больно и одновременно хорошо, и всё, что он чувствовал – как собственное тело пульсирует и пылает. Индро не торопился: входил снова и снова, неспеша, выверяя каждое движение, и Ян стонал как последняя блудница всё громче, беспомощнее, позорно, без капли контроля. И всё равно тянулся, просил, шептал сквозь трясущееся дыхание: – Я т-тебе не девка, не надо цер-ремониться. Где-то над ним раздался глухой рык. Ян не видел, но чувствовал, как чужие ладони крепче впиваются в бёдра, и их сила казалась почти невыносимой. Это больше не были прикосновения Индржиха, красневшего от касаний, робеющего от прямых намёков – это были прикосновения человека, потерявшего последние внутренние барьеры, словно страх и сомнение выгорели дотла, оставив только желание и решимость. Движения становились глубже, увереннее, и с каждым новым толчком Ян будто терял последнее ощущение пространства. Всё размывалось, сжималось до ощущений: горячих, плотных, требовательных. Воздуха не хватало, голова совершенно опустела, в ушах отдавался бешенный стук треклятого деревяного изголовья, которое ещё немного – и пробьет стену. Остался только жар и ощущение собственного тела, ставшего слишком чувствительным, будто оголённым до нервов. А потом всё сорвалось – быстро, бесповоротно, как удар в грудь, и Ян затерялся в собственном теле, в чужом присутствии, в звуках, которые он бы никогда не позволил себе раньше. Он кончил с рывком, с протяжным стоном, рвущимся будто из самого нутра, и только тогда почувствовал, как мир, казавшийся слишком тесным, снова раздвигается, открывая воздух и свободу. Ян уже не понимал, что именно делает Индро - всё стало размытым, поглощённым ощущением внутреннего жара, расплавленного в костях. Он только чувствовал, как член покинул его тело, оставляя внутри странную пустоту и дрожь и забирая с собой остатки напряжения. Птачек безвольно растянулся на кровати, словно выжженный до пепла, и лишь ощущал, как сотрясающееся от ударов сердце стучит у самого горла. Сквозь вынужденную глухоту еле-еле пробился чужой задушенный стон и через несколько секунд рядом с ним тяжело осел Индро. Его кожа была по-прежнему горяча, он прислонился поближе к Яну, с легкой неуверенностью положил подрагивающую ладонь на влажную спину Птачека и окончательно замер. Их дыхание было резким, сбивчивым, но удивительно синхронным. Они молчали. Не было ни слов, ни упрёков, ни притворной лёгкости, ни привычных колкостей. Только тишина и обжигающее тепло там, где их тела всё ещё соприкасались. И в этой тишине была ясность. Невозможность отмотать назад, отменить, сделать вид, что ничего не случилось. Но и скрытая в этом свобода: это можно повторить. Снова и снова. Ян почувствовал облегчение: хотя главная дилемма его жизни, увы, не разрешилась за одну проведённую вместе ночь, в нём появилось нечто новое – тихая, но настойчивая надежда. Это было не просто мимолётное желание, а почти физическая потребность: вновь вернуться к близости, ощутить чужие прикосновения, желание, разделить удовольствие на двоих. Птачеку не хотелось отпускать это мгновение, наоборот, хотелось вцепиться в него и притянуть к себе поближе, остановиться в нём, надышаться. Прочувствовать до конца. Он устало прикрыл глаза и, не поворачивая к Индро головы, очень тихо и стыдливо спросил: – Можно я останусь у тебя?