Часть 3

«Прости меня, Господи, ибо я грешен». Одна только эта мысль Индржиху оставалась, однако он был уверен, что за такой грех прощения не было. Он думал, думал о том, что испытывал к Яну, и ужасался глубине собственного падения. Индржих слыхивал про мужеложство, однако в контексте обсуждений, в тихих шепотках это всегда ощущалось чем-то неимоверно мерзким. Да и сам Индро думал: «Срам-то какой, мужик с мужиком, как можно хотеть такого вместо женщин с призывно колыхающейся округлой грудью, ладной попкой и тонкой талией». А еще Индржих полагал: такое знаешь про себя с юности. То есть, рождается человек, и растет, и вдруг выясняется, что он какой-то бракованный, дьяволом меченый, и не нравятся ему женщины, когда он вступает в пору зрелости – а встает у него на мужиков. И живет такой несчастный всю жизнь, скрывая свои наклонности. Но ему-то всегда нравились женщины! И сейчас нравятся! И погляди он на любого мужчину – даже в мысли не придет испытывать к нему плотское желание, бррр, мужик же! Кроме Яна. Из-за Яна на Индржиха нашло какое-то наваждение. Потому что Ян не такой, как остальные, Ян… смешливый, капризный, голубоглазый, с белозубой заразительной улыбкой и золотистой кожей. И дело даже не в том, что он пан – обрюзгшие и отъевшиеся на своих богатствах паны были такими же мужчинами, как прочие мужчины. А Ян… привлекателен. Так привлекателен, что у Индро перемкнуло что-то в голове, и он будто позабыл, что Ян – мужчина. Осознав в купальне свое влечение, Индржих шарахался от Птачека несколько последующих дней. Воссоединились они только во время осады Малешева, но тогда было не до глупых сантиментов, да и Ян уж точно не стал бы в такой момент спрашивать, почему слуга сбежал из купальни. Индро всеми силами старался держать лицо и общаться с паном, как ни в чем ни бывало – не хватало еще, чтоб Ян заметил, что Индро его сторонится. Ян ведь не виноват, что у Индржиха появилась к нему греховная страсть. Индро, в общем-то, шатало от эмоций, он хватался за любые поручения, чтоб забить себе мысли делами и не думать, он был сам себе омерзителен, и очень надеялся, что охватившее его влечение к пану пройдет. Ну, подумаешь, перевозбудился в купальне, там были Ян и девушка, он что-то в горячке желания попутал, нафантазировал, случилось один раз. Поэтому в роман с Розой Рутхарт Индржих ухнул с головой. Впервые за целую неделю он повеселел и расслабился: все ведь оказалось хорошо! Он по-прежнему желал девиц! И, возможно, больше всего ему кровь будоражило то, что Роза – благородная, образованная, снизошла до него – Индро предпочитал не углубляться в подоплеки своей к ней симпатии. Следом в поместье Рутхардов приехали остальные: Жижка, Сухой Черт со Стаей и, конечно же, Ян. Индро смотрел на паныча, и… не знал, не повторится ли то настигшее его умопомрачение. Он бросился рассказывать Яну о своем романе с Розой, и, возможно, рассказал даже больше, чем следовало, будто и ему хотел продемонстрировать: смотри, все со мной нормально! В любом случае, после длительных размышлений Индро решил: главное, никак и никогда не выказать те чувства, которые он к Яну испытал! Если Индро грязный и испорченный, он не должен запятнать этим еще и Яна. Птачек никогда не узнает о том, что творилось у его пажа в голове, как… оскорбительно он о нем думал, будто о девке какой. Индржих не спал больше вместе с Яном, а ночевал в комнате Розы. И Ян больше о его компании на ночь не просил – наверное, в просторных апартаментах в поместье ему было легче, чем в тесной комнатушке в Чертовом месте. Банда готовилась к ограблению монетного двора, Индро учил итальянский, вместе с Птачеком потешался над Богутой, Ян то и дело виснул у своего оруженосца на плече по-дружески, а Индро от каждого такого прикосновения замирал, как загнанный кролик, и принимался мысленно считать до десяти. Ночами он пылко любил Розу, но в утренней дремоте во снах ему виделась чужая белозубая дерзкая улыбка и золотистый вихор на челке, и Индро не помнил, занимались ли они какими-то непотребствами в его снах, но просыпался встревоженный, и в ушах еще звенел смех Яна, который во сне точно был с ним вместе и беззаботно над чем-то хохотал. Ограбление сперва казалось дерзким, шальным и веселым. Индржиху понравилось изображать итальянца – уж не сложнее, чем виночерпия при короле Сигизмунде. Однако потом все резко пошло наперекосяк. И только убегая, в подземном ходе, когда Катерина сказала, что Птачеку совсем худо – Индржих дико, с запозданием испугался. Страх нахлынул словно за все разом: что они чуть не попались Эрику, и что он, Индржих, бросил Яна в подземельях в столь тяжелый для него момент. Индро нашел Яна, одного, в каком-то подвале с бочками и, кажется, на эмоциях нес полнейшую чушь, хватал пана за руки и говорил, как он ему безумно дорог, дороже всех на свете, как он рад, что Ян в порядке. – Ты мне тоже дорог, Индро, – улыбнулся Ян, бледный, но, кажется, и вправду уже приходящий в себя. – Нет, ты не понимаешь! – отчаянно воскликнул Индржих, сжимая в руках его пальцы. – Ты даже не понимаешь, как ты мне дорог! Ян посмотрел на него чуть встревоженно, будто искал ответы на какие-то вопросы в его лице. Индржиху же хотелось смести Яна, сжать в объятиях, притиснуть к этим бочкам и целовать его губы – от облегчения, от волнения и от дикого адреналина, который все еще бурлил в крови. Почему с девушкой такое можно делать, даже, набравшись неслыханной дерзости, с благородной, вроде Розы – а с Яном нельзя никак и никогда? В конце концов Индро все же порывисто прижал своего господина к себе, прошептав на ухо: «Я рад, что тебя отпустил твой страх». Пока он говорил, очень хотелось коснуться губами шеи Яна, прямо за ухом, где от короткой стрижки его кожу покрывал золотистый пушок волос. Ян крепко сцепил руки у него за спиной, и объятие вышло долгим, а паныча все еще потряхивало после пережитого. Индржих поклялся себе, что никогда-никогда больше не оставит Яна в опасности наедине с его страхами. Да, было очень тяжко находиться с ним рядом и ничего себе не позволять, но защищать Яна – его обязанность. И он будет терпеть, если так надо. Затем все снова навалилось, завертелось: смерть Комара, предательство Брабанта, возвращение с серебром, весть об отступлении Сигизмундова войска, вызов Эрика… Когда Индро увидел, что на Сухдол надвигаются незнамо откуда взявшиеся неприятельские войска, первой его мыслью было: «Ты опять оказался отдельно от Яна! Ты бросил его, помчавшись за своим тщеславием, потому что гордость не позволяла отказаться от поединка!» Индро гнал лошадь, как безумный. И когда он влетел в закрывающиеся ворота Сухдола – он, конечно, еще не знал, насколько глупо и беспросветно они встряли. А потом начался сущий ад. И в дни изнуряющей, страшной осады Индро оставалось только молиться: «Хоть бы с Яном ничего не случилось», не зная даже, смеет ли такой грешник, как он, возносить молитвы. За Яна у него сердце болело, потому что паныч, который раньше мог капризничать и идти в отказ: «Не желаю я мешки таскать», во время осады, оказавшись на достойном шляхтича ратном поприще, проявлял себя только с лучшей стороны: лез на стены, метко стрелял, сшибал лестницы, ворочал камни на головы нападавшим, и ни разу, ни разу не жаловался. Пан Гануш, считавший, что его племянник не дорос до серьезных дел, мог бы сейчас им гордиться. А уж как сам Индро гордился Яном! Тот гордо терпел все лишения, по-братски делил невзгоды с рядовыми вояками и с ублюдками из Чертовой Стаи, не требовал для себя лишнего пайка, потому что он пан, исправно слушался Жижку – и Индро весь трепетал от восторга, осознавая, что юноша, которого он любит – не просто красив и благороден происхождением, но и отважный, достойный и добрый человек. Разве были у него шансы не полюбить вот такого вот Яна? Только любить он его должен был как друга, как брата, как покровителя и господина – как угодно, только не этой греховной тайной любовью! «И если будет кому-то из нас суждено не вернуться с этой войны, забери, Господи, меня, а не его, ибо я в мыслях грешен, а он ни о чем не ведает. И никогда не узнает». Они сидели, изголодавшие и обессиленные, во дворе, привалившись спинами к мазаной стене хаты, и Ян слабым голосом шутил, что готов уже съесть собачье дерьмо, потому что оно напоминает колбасу. Индржих не столько сам страдал от голода, сколько не мог вынести смотреть на страдания Яна. За что ему это? Он ведь привык к роскоши и изысканным яствам. И, как Ян сам не раз припоминал, все случилось из-за того, что они поехали отвезти письмо. Роковое стечение обстоятельств. Как жизнь несправедлива! А если Ян погибнет в этой осаде? Индро даже дышать становилось тяжело, и он зажмуривался, представляя такой исход. Он протянул руку, крепко сжал бессильно лежащую на земле ладонь Яна и пообещал сейчас вот пойти и добыть ему еды. Ян посмотрел на него светлым благодарным взглядом и подарил легкую улыбку. У Индро что-то кольнуло в животе. Захотелось крепко сжать голову Яна в своих ладонях и сожрать эту улыбку с его губ. Кажется, он начинал бредить, путая голод до пищи с вожделением – и тот, и другой голод терзали его слишком неотвратимо. Сухого Черта с предложением зарезать псину Индро послал куда подальше только потому, что был уверен: Ян не стал бы есть собачатину. Паныч глядел на бегающую по двору собаку и сказал, что даже ее дерьмо выглядит аппетитным – но ему в голову не пришло подстрелить само животное. А врать Яну о том, чье мясо он ест, Индржих не хотел. Поэтому пришлось красть дамские черевички и из их кожи вываривать похлебку. А еще вывести лошадь на прогулку и получить от конюха бухло. Что ж, Индро надеялся, что алкоголь облегчит Яну необходимость съесть вонючее мерзкое варево. На похлебку Ян обплевался, но в итоге съел и облизал всю миску. Буквально. Ложку и миску. Индро завис, глядя, как Ян, держа миску двумя руками, широко и старательно ее вылизывает. Нет, Индро шокировало не то, что шляхтичи никогда подобным образом не ели, придерживаясь норм этикета. Индро шокировало… глядеть на то, как Ян скользит языком по глиняной поверхности миски. Его мгновенно затопило душным возбуждением. Индро закрыл глаза, чтоб не смотреть, но теперь слышал влажные звуки, с которыми Ян вылизывал миску. Индржих мысленно вознес молитву, чтоб у него от голода исчезла мужская сила – ну почему бы и нет, это стало бы истинным облегчением! Однако голод на либидо почему-то ни черта не повлиял. Индржих щедро хлебнул сивухи, принесенной Яну. Ян, впрочем, тут же отобрал у него бутылек и приложился к алкоголю тоже. Они почти не разговаривали, просто пили, привалившись к стене. В какой-то момент Индржиха разобрала слезливая сентиментальность, он взял пана за руку и проговорил: – Ян, мне очень жаль, что все так вышло. Я… не знаю, должен был сделать хоть что-то, чтоб этого не произошло. Надо было отправить тебя в Раттае тогда, когда уезжали Рутхарды! Почему это не пришло мне в голову, я просто тупой болван! Это все я виноват! – покаянно выкрикнул Индржих, и он действительно считал себя виноватым в свалившихся на них бедах, но не из-за своих просчетов, а скорее магическим мышлением простого, недавно только обученного грамоте человека – он сейчас действительно верил, что он великий грешник, а своими нечистыми желаниями навлек и на пана гнев Божий. Однако Ян не поддержал его самобичевание – Ян вдруг крепче сжал руку Индро и переплел их пальцы вместе. – Ты ни в чем не виноват. Ты самый храбрый, самый верный, самый лучший… – Ян говорил так серьезно, без привычных подколок, что Индро с удивлением повернул к нему голову и наткнулся на напряженный болезненный взгляд. – Я счастлив быть тут с тобой, Индро. Если мы погибнем, сражаясь рядом – я почту это за честь, – Ян ласково улыбнулся ему и погладил большим пальцем по внутренней стороне ладони. Наверное, всему была виновата сивуха, но у Индро опять на глаза навернулись слезы от нежности к своему пану. Как же несправедливо, что эта любовь, что сжигает его изнутри, и горит в его сердце неумолимым пламенем – грех. Нет, любовь не грех, но грех – похоть, которая отчего-то выросла в нем вместе с любовью. Что ж, Индржиху остается радоваться, что Ян любит его чисто, искренне и по-братски.

***

И когда он вызвался вместе со Шмуэлем лазутчиком во вражеский лагерь, Индро двигало лишь одно стремление: пора это все прекращать. Сколько можно. Хватит, Ян не должен больше голодать, страдать и рисковать своей жизнью на стенах крепости. Они же вот-вот проиграют и все погибнут. Индро легко и без сомнений был согласен рискнуть жизнью ради призрачного шанса привести подмогу в Сухдол – чтоб вызволить Яна из осады. И тут же Птачек, возомнивший себя совсем уж героем, вызвался идти с ними вместе. Хорошо, что Жижка его урезонил, иначе Индро к кровати привязал бы неугомонного паныча, чтоб тот не смел снова рисковать! При мысли о привязывании к кровати Индро мучительно покраснел. Ян, впрочем, совсем сник, и после того, как Жижка посвящал присутствующих в детали самоубийственной миссии, Птачек тихо сидел на стуле и глазел на Индро широко распахнутыми перепуганными глазами, как будто тот и вправду уже покойник. Конечно же, как только Жижка их отпустил, наказав отдохнуть, Индро отправился в комнату Яна. Ему было нестерпимо видеть, как тот опечален. В панской комнате уютно потрескивал камин. Ян сидел на кровати и, едва Индро вошел, – вскинул на него взгляд раненой лани. Индро сел рядом с дорогим другом на кровать безо всякой задней мысли – он хотел только утешить, чтоб Ян не смотрел так затравлено и разбито. Он слушал повесть о Ланселоте и Галехаде тоже без всякой задней мысли. Что ж, ему приятно, если Ян считает их дружбу такой же крепкой и нерушимой, как дружба рыцарей из легенды. Вряд ли те рыцари испытывали что-то такое, что Индро испытывает к Яну – ведь Птачек сказал, что они вместе соблазняли придворных дам. А дальше Ян произнес нечто волнительное, но тревожное. – Индро… если… если ты не вернешься… Ну почему хоть раз я не могу спасти тебя?! Индржих инстинктивно схватил Яна за руку и крепко сжал в стремлении защитить и успокоить. Ян не должен так думать! Не хватало еще, чтоб он и вправду впал в хандру и помешательство, переживая за какого-то кузнеца! Своего жеста Индро тут же устыдился, а Ян улыбнулся ему с робкой надеждой. Но все же соприкосновение их рук жгло Индржиха, словно каленым железом, поэтому он стремительно вскочил и забормотал поспешно: – Я вернусь… Обещаю… Приведу подкрепление… – и Индро развернулся к двери, чтоб уйти сей же час, чтоб глупостей рядом с Яном не натворить. Ян вскочил следом, схватил его за руку, удерживая, рванул на себя… А дальше произошло нечто, что не могло привидеться Индржиху даже в горячечном сне. Ян дернул его на себя, сталкиваясь с Индро губами. И он поцеловал его, по-настоящему, и это была не греза и не бред! Губы Яна обожгли, посылая импульс по телу, который тут же раскаленным железом ухнул в пах, и возбуждение захлестнуло с головой… И Индржих так испугался, что каркнул хриплое «Нет!», шарахнувшись от Яна. Нет-нет, такое нельзя делать, он же погубит Птачека! Он должен его защищать и оберегать, пусть даже от самого себя, а не подводить под грех! Их же убьют, если кто-то узнает! Почему Ян это сделал? Перенервничал? Эмоциям поддался? Спутал мандраж и страх смерти с желанием? Сердце Индро ухало где-то в ушах. Голова горела. Возбуждение накатывало такое, что становилось больно в паху. Он должен срочно уйти, срочно убраться отсюда. Индро мельком увидел: Ян совершенно раздавлен и разбит тем, что его оттолкнули. Ян лепечет робкое «Извини», отвернувшись к камину и поникнув плечами. Но Индро некогда было разбираться с эмоциями паныча. Он должен унести отсюда себя, вытолкать себя за дверь, пока ноги его еще слушаются, пока не случилось непоправимого. Пока он не подвел Яна. Однажды Индро уже видел того на виселице, и больше такого не выдержит. Индржих развернулся и стремительно прошел к двери. Протянул руку, чтоб толкнуть дверь и выйти. В этот момент в голове его что-то перемкнуло. Возбуждение достигло своего пика. Тело возобладало над разумом. Он почувствовал, что не переживет, если сей же час не коснется губ Яна снова. Как во сне, протянул руку и защелкнул задвижку. Развернулся, ринулся обратно диким зверем, рванул Яна за руку на себя, столкнулся губами и впился в его желанный рот, удовлетворяя свое больное вожделение. Они целовались, глубоко и жадно, засовывая языки чуть ли не в глотку друг другу – как будто оба хотели этого так сильно, так отчаянно, что теперь не знали меры. Руки Яна дрожали, когда он обхватывал Индро за плечи. Индро несдержанно сдирал с пана одежду, совершенно непочтительно сорвав пуговицы с пижонского красного капюшона. Они упали на кровать, шаря руками по телам друг друга. Целовать Яна было гораздо лучше, чем целовать женщину. Целовался пан страстно и умело – не зря прожигал свою молодость в погоне за девками и увеселениями. Но поцелуи были не мягкие и податливые, как у женщин – Индро с Яном целовались, как дорвавшиеся животные. Наверное, самый запретный грех – самый сладкий и желанный. Возможно, чувства подстегивал риск, которому они подвергались? Индро казалось, что никогда в своей жизни он не испытывал ничего более яркого и будоражащего, чем то, что испытывает сейчас. Словно в тумане и в бреду, усыпая рваными поцелуями тела друг друга, они разделись, и Индро тяжело нетерпеливо навалился на Яна, припадая губами к его шее. От прикосновения члена меж бедер Ян вздрогнул, и только тогда Индро смутно сообразил, что не слишком представляет, как нужно действовать. Как спать с мужчиной? Разбойники, конечно, в пылу взаимных перепалок орали друг другу, что их черти в аду драть будут, но едва ли кто-нибудь соизволил объяснить процесс. Индро слышал, что девки иногда давали в зад, чтоб не понести – но самому ему такого пробовать с девкой не доводилось. Но он хотел Яна так, так сильно, что никакая собственная неопытность не смогла бы его остановить. Ян снова задрожал, потому что оказался уязвимым, под Индро, который совершенно инстинктивно пытался развести ему ноги – и Индро уловил в этой дрожи уже не страсть, а нервозность. Желая успокоить и подарить удовольствие, Индржих сделал самое естественное, что пришло в голову: широко лизнул ладонь, смачивая слюной, и обхватил член Яна. Впервые его ладонь коснулась чужого члена. Член Яна был длинным, ровным, не слишком выпирающий венами, с аккуратной головкой, чуть уже члена самого Индро. Индржих принялся дрочить Птачеку, как любил дрочить себе, размашисто и часто. Ян закусил губу, запрокинул голову и застонал. Его золотистая челка красиво разметалась по лбу, а взгляд из-под опущенных ресниц распутно обжигал, как тогда, в банном шатре. Пока Индро дрочил Яну, сам он потирался членом о внутреннюю сторону бедра пана. Кожа у того там была нежной, а волосы на теле короткие и золотистые, как пушок. Индро сходил с ума от кожи пана Яна: гладкой, выхоленной, светлой и бархатистой кожи знатного человека. На теле Яна было гораздо меньше волос, чем у Индро, грудь казалась безволосой, а поросль волос, уходившая от пупка к паху, была изумительного блондинистого цвета, как спелая пшеница. Золотой мальчик – обнаженным его по-другому было не назвать. И Индро дурел от красоты человека, которого он прижимал к кровати тяжестью своего тела, который сейчас оказался в его власти. Взять его хотелось до безумия, но, все еще не зная, как это сделать легче и безболезненней, Индро обильно смочил слюной ладонь снова и снова, и принялся растирать по своему члену, еще и еще. Возможно, здесь помогло бы масло – но запасов масла у него под рукой не оказалось: пищевое масло давно употребили, как жирный продукт, способный утолить голод, а масло для факелов хранилось в подвалах. Индро продолжал осыпать шею и плечи Яна поцелуями, а тот постанывал и млел под шквалом ласк, и в глазах его отражалась неосознанность, будто ему так хорошо, что он не вполне воспринимает действительность. Однако когда Индржих взял свой член в кулак, приставил Яну между ног и попытался надавить, чтоб войти – Ян будто спустился с небес на землю, напрягся, а в глазах мелькнул испуг. – Тише, тише, – Индро тут же принялся второй рукой снова ему дрочить, чтоб отвлечь ощущениями, – расслабься. Все будет хорошо. – А ты уверен, что это… будет приятно? – спросил Ян напряженным растерянным голосом человека, который не понимает, во что ввязался. Индро понятия не имел. Он точно осознавал, что будет приятно ему, если он возьмет Яна, но что будет чувствовать Ян? Все, что Индро знал про содомию: что она существует и считается мерзкой и грешной. Но как мужчины получают удовольствие в таких отношениях? Они трахают друг друга – вот и все, что он слышал. – Я постараюсь, чтоб тебе было приятно, – хрипло ответил Индро. – Только расслабься и… наверное, ты должен потерпеть… Индро собирался хотя бы попробовать: он не смог бы сейчас остановиться, просто не смог. Он хотел Яна слишком долго, исступленно и жадно. На лице Птачека мелькнула гримаска человека, не слишком-то привыкшего что-либо терпеть. Однако Индро навалился на него с глубоким поцелуем, и губы сделали свое дело – Ян снова задрожал от возбуждения, определенно, он и сам хотел своего оруженосца, пусть даже не зная, как этим заниматься. Индржих снова нажал, пытаясь протолкнуться членом. Медленно, совсем медленно. Ян зашипел сквозь зубы. Индро давил, так потихоньку, по миллиметру, что чуть с ума не сошел, сдерживаясь, не позволяя себе сильно толкнуться – на лбу его от напряжения блестели бисеринки пота. Наконец, ему удалось протолкнуть головку, и Ян шикнул. – Ч-черт… Как это распирает изнутри… – Тебе больно? – спросил Инджрих, осознавая, что, если Ян скажет «больно» – он должен прекратить. – Не то чтобы… Не знаю… Стрелу в седалище получить больнее… А это просто… странно, будто телу нужно привыкнуть… распирает, аж дышать тяжело… – с паузами прошептал Ян, и дыхание его сбивалось уже не от возбуждения, а, кажется, от дискомфорта. Но в то же время Индро почувствовал, что ему становится свободней, будто мышцы и правда растянулись и поддались его давлению. Он нажал еще чуть и протолкнулся. На лбу Яна залегла морщинка и он резко выдохнул. Индро продвинулся еще и еще, чувствуя, как плоть становится более податливой. И чувствуя, что самообладание вот-вот его покинет. Внутри Яна было так тесно, так горячо. Не так, как внутри женщин. Плотно-плотно и туго. Чем глубже Индро погружался, тем сильнее ему хотелось сорваться в частое втрахивание, вбиваться в это бархатистое обволакивающее нутро. – Господь Всемогущий, как сдержаться, – прохрипел Индро, и в этот момент Ян сказал уже чуть более расслабленным голосом: «А стало свободней. Вполне можно терпеть». Индржих понимал, что «Можно терпеть», это далеко не «мне безумно хорошо», но он решил позволить себе двигаться, вновь начав надрачивать член Яна, чтоб было хорошо и ему. Он начал поступательные движения взад-вперед, с маленькой амплитудой, и Ян лежал под ним с лицом человека, которому вроде не больно, но не очень-то и приятно. В какой-то момент самообладание изменило Индржиху, и он случайно вбился глубже и резче, на всю длину. Ян выгнулся и вскрикнул, вцепившись короткими ногтями в его спину. – Что это было? – ахнул паныч. – Прости, прости, – забормотал Индро, осознав, что теперь-то Яну, наверное, стало больно. – Нет, сделай так еще раз, – прошептал Ян хрипло и жаждуще. – Туда же. В ту же точку. Это было… У меня чуть искры не посыпались из глаз. И Индржих, переставая себя сдерживать, начал вбиваться в Яна. Через несколько толчков тот застонал – и это был горячечный, бесконтрольный стон удовольствия. Индро никогда не слышал, чтоб Ян издавал такие звуки. Он бы сделал все, чтоб слышать сладкие стоны из уст избалованного паныча снова и снова. Ян обхватил его ногами за поясницу, вцепился в плечи и принялся подаваться навстречу, входя в единый ритм соития. Теперь, отдавшись своему желанию, Индро сходил с ума от того, как это хорошо, насколько это лучше той близости, что была у него с женщинами. Может, потому это и запретно, что слишком приятно, попробуешь – и иного уже не захочешь. Внутри Яна было так горячо, так тесно, идеально, в его теле ощущалась сила, он стискивал бедра Индро крепко, а под пальцами на плечах наверняка останутся синяки. И Ян сам совершенно забылся, не контролируя свою силу – Индро видел и чувствовал, что ему хорошо: Ян стонал, дрожал, подмахивал, и добровольно сам раздвигал ноги, стремясь к более плотному соприкосновению. Индро даже перестал ему дрочить, потому что слишком отдался ощущениям, сам вцепившись в плечи Яна – но член паныча не опадал, он явно наслаждался от одних только толчков Индро внутри. Индро слышал шлепки кожи о кожу в тишине комнаты, он начал двигаться быстрее, в более частом ритме, он уже не думал о том, чтоб щадить Яна, его захватила страсть, он хотел Птачека, алкая этой близости во всех смыслах: ему было хорошо внутри Яна, он дурел от того, как красив Ян, как он выглядит под ним и какие звуки издает, и это все подкреплялось тем, что Ян, как человек, был ему дороже и ближе всех людей на свете. В какой-то момент Ян исступленно в голос застонал, содрогнулся, вцепился зубами Индржиху в плечо и затрясся – и Индро почувствовал, как на живот выплеснулось теплое семя Яна, и почувствовал внутри, как он кончает – внутри Яна прошел спазм, сжимая член Индро. И в то же мгновение он сам взорвался оглушительным оргазмом, так, будто виски ему стиснуло, и сознание отключилось на мгновение, и все тело выломало, и Индро обмяк и тяжело навалился на Яна, изливаясь в его нутро. Оба они дышали сорвано и хрипло, пытаясь прийти в себя. Индржих выскользнул из Яна, упал на бок и лежал, выравнивая дыхание и любуясь на острый профиль пана. Немыслимо. Поверить было невозможно. Он действительно трахнул своего господина. Индржиху казалось, что это сон. Ян сделал еще несколько шумных выдохов и потрясенно пробормотал: – Что это? Как это? Почему мне было лучше, чем когда я кого-то трахаю? Как такое возможно? У Индро не было ответа. Он протянул ладонь и нежно погладил Яна по щеке, но тот мотнул головой и скосил на Индржиха потрясенный, и в то же время немного испуганный взгляд. – Это же против человеческого естества! Мне должен дарить удовольствие от совокупления мой член, а не… а не вот так… через задницу! Индро задумался бы, но слишком уж он был расслаблен и доволен. Кажется, когда Ян ложился с ним в постель – вообще не ожидал, что его трахнут. Потом, в процессе, запаниковал. Потом – испытал удовольствие. И теперь был шокирован тем, что это удовольствие испытал. К сожалению, сейчас у Индро не было времени копаться в голове Яна. Хотя Ян не выглядел человеком, который в порядке. Индро порывисто сжал его предплечье, наклонился, накрывая губы пана своими, и поцеловал горчащим прощальным поцелуем. Ян, по крайней мере, на поцелуй ответил. И, кажется, включился в реальность, вспомнил, в каком они дерьме, и что грозит Индржиху, что тот уходит с опасным заданием… Когда Индро отстранился – в глазах Яна уже был страх за него, а не переживания о том, что они только что совершили. – Все будет хорошо, – сказал Индро. – Но мне пора, ты же знаешь. Я вернусь к тебе, обещаю. Он поцеловал Яна снова. И снова, и снова. И после еще нескольких минут поцелуев заставил себя мучительно резко отстраниться и подняться с кровати. Индржих собирал свои вещи и облачался, потому что времени до того, как он должен был подняться на крепостные стены, оставалось в обрез. А Ян молча смотрел на него таким взглядом – будто видит в последний раз и в возвращение Индро не верит. Собравшись и прихватив меч, Индро поднял голову и напоролся на этот болезненный взгляд. И почему-то у него не хватило сил приблизиться и поцеловать в последний раз на прощание – Индро боялся, что тогда никуда не уйдет. Он отрывисто кивнул, развернулся, отщелкнул щеколду, рывком распахнул двери и быстро покинул комнату, оставляя с Яном свое сердце.