Часть 1

Ботинки хлюпали по лужам, хотя на дворе декабрь. Верховенский ненавидел такую погоду, но ему ничего не оставалось как чапать к болеющему однокурснику за пять кварталов. У вас, разумеется появился вопрос: почему Верховенский обязан идти к этому студенту? Ответ прост: тот парень заболел и не отвечал на звонки и сообщения. Разумеется, его друзья забеспокоились, но так как этого типа все немного побаивались, то кинули жребий. Нашему Петрушке не повезло, поэтому он сперва зашёл в аптеку, а только потом направился по нужному адресу. Печорин на всякий случай дал ему свой запасной ключ от квартиры (не ясно только, откуда тот его взял). Итак, вот он и у нужного подъезда. Обыкновенный пятиэтажный дом в уютном дворике. Даже лестница покрашена. Верховенский поднимается на третий этаж и нажимает на кнопку звонка у двери под номером «9». В ответ ни звука. «Подохли что-ли все?» — думает он и начинает отпирать квартиру. Ключ легко проворачивается в скважине несколько раз и с лëгким щелчком дверь открывается. Пьер входит в прихожую. Никого. Оставляет промокшие ботинки на коврике и в одних носках беззвучно ступает по ламинату. Вокруг гробовая тишина. Даже немного жутко. Он заглядывает в ближайшую комнату. Там стоит кровать. А на кровати под одеялом что-то или кто-то неподвижно лежит. Верховенский чуть колебается, но всё-же входит. Он подходит поближе и рассматривает субъекта, что находится на кровати. Это красивый молодой человек, примерно ровесник Пьера. Волосы у него чëрные, как смоль и бледная кожа. Грудь плавно поднимается и опускается под рубашкой и можно услышать его спокойное дыхание. Значит, он живой, просто спит. Верховенский смотрел на него не отрываясь несколько минут. Вдруг спящий открывает глаза и в упор смотрит на Пьера. Взгляд ярко-голубых глаз ясен и твëрд, будто бы он и не спал. От этого взгляда у Верховенского по спине пробежали мурашки и он сглотнул. — Ты чего на меня пялишься? — спрашивает другой — На мне узоров нет и цветы не растут. И кто ты такой? — Моя фамилия Верховенский. Я твой однокурсник, — отвечает с робостью Пьер. У него все внутренности сжались. — А имя твоë как, Верховенский? — Пëтр, правда я не люблю, когда меня так называют… — ещё более сконфузился он. — Хм… Ладно, значит буду называть тебя… Петрушей. Не против? — приподнялся на локтях шатен, рассматривая гостя. — Нет. А тебя как зовут? — Николай Ставрогин… А ты не знал? Как же ты ко мне пришёл тогда? И откуда у тебя ключ? — изогнул бровь он, усмехнувшись. — Меня просто попросили тебя проведать. А ключ дал Гришка Печорин — хлопая глазами, ответил Верховенский. В самом деле, как же он был зол, что даже имени не спросил у ребят? — Печорин? Тогда понятно. — вздохнул тот и потëр висок. — У тебя голова болит? — спросил тихо Пьер и потрогал лоб Коли и тут же отдëрнул руку — Ну и температура… На твоëм лбу можно яичницу жарить. — Болит. С самого утра. — произносит как будто без всякого интереса Ставрогин и снова опускается на подушку. — Ты принимал жаропонижающее? — Ммм… Нет — отвечает тот бесцветным голосом. — Ты что, помирать собрался что-ли?! — округлил глаза Верховенский. — Может и собирался — в том же тоне снова отвечает Николай. «Ну и пофигизм!» — думает про себя Верховенский и идëт на кухню. Она была небольшая, у стены стоял мягкий голубой диванчик, рядом стол и два стула. Весь интерьер этой квартиры, как заметил Пьер, был в светлых, пастельных тонах и отличался аскетизмом. Он поставил на плиту чайник. Тот быстро закипел, выпуская из себя струю раскалëнного пара. Верховенский заглянул в шкаф, нашёл заварку, сделал чай и добавил ложку мëда. Верховенский не знал, любит ли так Ставрогин или нет, но ему было почти до лампочки. Он вернулся в спальню уже с чаем и лекарством застал Ставрогина в том же положении: тот без всякого смысла смотрел в потолок. Однако чай взял и отпив, поморщился. — Что не так? — спросил Верховенский. — Не люблю чай с мёдом — скривился он. — Всё равно пей. И это тоже не забудь — сказал тот, указывая на таблетки. Тот хмыкнул, в мгновение ока проглотил лекарство и в один глоток осушил полкружки, на минуточку, горячего, как огонь, чая. Верховенский лишь хлопал ресницами. А Ставрогин самодовольно усмехнулся и облизнул бледные губы. — Кстати, Верховенский, ты не мог бы остаться у меня на ночь? — Зачем? — недоумевал тот. — Ну вдруг что со мной случится… — Ты ж вроде помирать собрался… — А кто тогда священника позовëт? — парировал Ставрогин самым спокойным тоном. Верховенский прыснул. — Ладно, ладно, останусь. — и немного подумав, спросил — А где я буду спать? — Ммм… Можешь на диване в соседней комнате. Или на кухне. Где хочешь. — однако его равнодушие поражало Пьера: он его тут упрашивает остаться, однако с каким безразличием отвечает… Как же сложно его понять! Ставрогин снова смотрит на него этим тяжëлым и холодным взглядом. Правда в его глазах вдруг блеснул живой огонëк. Нет, скорее уж какой-то пожирающий взгляд… — А если бы ты был маньяком, то что ты со мной бы сделал? — вдруг неожиданно Верховенский озвучивает свою мысль, смотря в сторону. — Я похож на маньяка? — чёрные брови лезут на лоб. — Когда так пожирающе смотришь, то да — выкручивается Пьер. Во дурак! Слава богу, Коля вроде не заметил, как он покраснел. Шатен оценивающе смотрит на него и задумывается. А потом медленно произносит: — Хм… Наверное бы отравил, потом нарисовал бы с твоего трупика портрет во весь рост и повесил над кроватью. Верховенский давится со смеху. Господи, как можно это говорить таким серьёзным тоном?! — Оригинально, оригинально… А если бы тебя поймали, то в новостях было бы это: «а это портрет отнюдь не последней жертвы, молодого человека, в которого убийца успел за такой короткий срок влюбиться… " Ставрогин никак на это не реагирует, но вдруг его глаза ещё пуще разгораються: — Что, прости…? — Забудь — прерывает его другой, густо краснея. Коля ухмыляется. Верховенский, всё ещё с горящими ушами, уходит. Неожиданно он вспоминает, что не помнит, когда в последний раз мыл голову. Ну а почему бы и не отвлечься и принять душ. — Ставрогин! — кричит он из ванной — Где у тебя чистые полотенца? — В тумбочке под раковиной — отвечает тот в своей обычной равнодушной манере, и вдруг встрепенувшись, спрашивает — А тебе зачем? — Хочу принять душ. Это же не запрещено законом. В ответ тишина. Пьер пожимает плечами и раздевшись, заходит в кабину. Находит гель, шампунь и начинает намыливаться. Но вода сперва полилась холодная, а потом просто обжигающая. Верховенскому это уже начало действовать на нервы. А собирался расслабиться… Он делает ещё одну попытку, и вода льётся опять ледяная и прямо на голову. От такой неожиданности у него аж волосы встали дыбом. А потом он злой как собака, выходит прям в таком виде в каком был (тоесть весь в мыльной пеней и абсолютно голый) в коридор. Выходит, чтобы ругаться. Ставрогин, который почти дошёл до кухни за новой кружкой чая, был НЕМНОГО в ахуе. Но быстро пришёл в себя и отшутился: — Смотри, в таком «образе» не выходи из квартиры. Я тебе не Остап Бендер, чтобы дверь отпирать. — и подошёл поближе к раздражённому Пьеру — И следы за собой тоже сам вытирай. Верховенский, однако не смутился ни капли и лишь свысока (что было при его положении и росте слишком смело) помотрел на Колю. — У тебя душ какой-то неправильный — сказал он, сложив руки на груди. — Ты мне уже и душ сломал? — закатывает глаза Ставрогин. — Не ломал я ничего! — хмуриться Пьер. — я его включил, а он сперва, сука, ледяной, а потом как из вулкана лава. — Как говорится: «Вы не любите кошек? Да вы просто не умеете их готовить». Вот и ты так… — Я кошек не ем — Да, ты ж не каннибал… До Верховенского не сразу доходит смысл этих слов. — Ты идиот? — спрашивает он тихо. — Я просто так с тобой флиртую — сузились глаза у Николая — Согласись, в твоём положении я бы не обзывался. Верховенский действительно, был почти прижат к двери. А этот заводящий взгляд напротив буквально поджигал его узнутри. Вдруг Ставрогин делает резкое движение вперёд, на одно мгновение впиваясь в губы Пьера. Но тот вскрикивает, вжимается в дверь, а та под его весом открывается. Верховенский летит на кафель, больно ударяясь пятой точкой. Он тут же вскакивает и захлопывает дверь, провернув щеколду. Почти одновременно с этим следует вскрик Ставрогина: тому прям по лицу прилетает (так и надо тебе, падла). А затем гробовая тишина. Верховенский приник ухом к двери. И ему тут же по перепонкам ударяют звуки. Это Ставрогин тоже поближе прижался к вертикальной поверхности и кричит: — Ладно, ладно! Я правда просто очарован, обескуражен и поражëн тобой! Поэтому и веду себя как идиот! — Теперь как неудавшийся любовник… — произносит Верховенский серьëзным тоном. — ЧЕГО?! Пьер ржëт. — Ты только выйди… Шагу не ступишь — успокоившись, говорит Ставрогин уже с ноткой угрозы — Не неделю же будешь там сидеть… Верховенский отходит от двери и вздыхает, потирая поясницу: после неудачного приземления она ещё болит. Застывшая пена уже начинает неприятно жечь и щипать кожу. В итоге он разбирается с душем, домывает голову, сушит её и одевается (опытом уже научен). Прошло не менее часа, и скорее всего Ставрогин уже забыл о своей угрозе и ушёл по своим делам. Он со спокойным чувством на душе отпирает дверь, и действительно не успевает сделать и шагу, как его перехватывают поперëк и воодружают на плечо сильные руки. Верховенский бьëт кулаками по чужой спине, верещит и пытается вырваться. А Ставрогину и похрену мороз: он уверенно и спокойно направляется в комнату, чтобы исполнить угрозу… Он ложиться на кровать, сверху опускает протестующего Пьера и крепко сжимает руки у него на талии, норовясь оставить на нежной коже следы. — По-полегче… — красный как рак Верховенский, ëрзает в необычной для него позе. — Надо было следить за языком, котик~ — хищно облизывает губы Коля. Его намерения определëнно ясны. Вдруг тот дотрагивается ладошкой до чужого лба. — У тебя температура уже чуть пониже — произносит он задумчиво — Но не забывай, ты всё ещё болен — сказал он более твёрдо. И смотрит в самые глаза. Ставрогин неожиданно как-то вздрагивает всем телом и прижимает к себе Верховенского. — Мне сейчас холодно, — шепчет он — но обнимая тебя, я согреваюсь. Тяжëлая горячая рука нежно поглаживает его по распушившимся волосам, а вторая сильно сжалась на боку, впиваясь в него. Как так может быть?! Всего минуту назад он был совершенно иным, таким хищником, волком и вдруг так переменился. Как?! Верховенскому было очень жарко в этих крепких объятиях, да тем более они знакомы от силы 4-5 часов… Все эти и другие мысли крутились вихрем в голове, но постепенно, то ли от того, что Ставрогин так приятно поглаживал его по голове, то ли от усталости, что накопилась за день, Пьера потянуло в сон. Он зевнул наверное, раза два и закрыл глаза. Последнее, что он ощутил, бы нежный поцелуй в лоб. Так тепло и тихо было… И снилось ему кажется что-то хорошее… Он утопает в океане сна, таком глубоком, но таком приятном и прохладном, снимающим весь стресс, все переживания. И все проблемы кажутся пустяками, и проказливый Морфей забирает всё прежнее, ненужное, оставляя голову пустой и лëгкой… Но из этой Нирваны Верховенского вырывает сдавленный отчаянный крик. Тот вздрагивает и просыпается. А затем понимает что кто-то действительно кричал. Прямо у него над ухом. Постойте. — Это ты кричал? — спрашивает он у Ставрогина, поднимая голову. Тот был белым как полотно, а на лице гримасса полная ужаса и страха: губы дрожат, глаза широко открыты и полны отчаяния. Ещё и так тяжело дышит. Верховенский уставился на него. Вот это поворот… — Что с тобой? — произносит он тихим ласковым голосом, взяв его дрожащую руку в свою. — Что случилось? — Плохой сон приснился… — отвечает тот слабым голосом. Но тут у него на скулах загораются два красных пятна и он отводит глаза. — Ну чего ты так смутился? — чуть улыбнулся Пьер — Не расскажу я никому. Ставрогин глубоко и судорожно вздыхает. И поднимает глаза. Как неожиданно преобразился этот взгляд: прежде такой колючий, будто льдом покрытый, а теперь мягкий и с такой особенной грустинкой… Верховенский целует его в лоб. — Однако у тебя снова поднялась температура… — грустно замечает он. — Уймись ты уже со своей температурой! — гневно вскрикивает Николай. — Температура вообще-то не моя, а твоя. И я моя первоначальная цель какая? Лечить тебя. — возражает Пьер, пытаясь высвободиться из объятий цепких рук. — Да похуй мне. Когда надо, тогда и выздоровлю. Ты вообще-то меня сейчас и лечишь. Тоесть своим присутствием. Так что я тебя ни-ку-да не отпущу — ещё крепче прижимает он к себе Верховенского. Тот что-то недовольно мычит, однако попыток вырваться уже не предпринимает (наконец-то понял, что это бесполезно). Он утыкается носом в шею Ставрогина, обдавая её тёплым дыханием и закрывает глаза в надежде, что сегодня ночью его больше ничего не потревожит. Коля, чувствуя всем телом тепло своего милого солнышка, наконец-то расслабляться. Тот кошмар его сильно взбудоражил, но теперь, когда рядом Пьер, вся тревога куда-то улетучивается и наступает долгожданный покой до самого утра.