Любовь правит миром и войной...

«Тайна любви больше, чем тайна смерти.» Омега тяжело дышит. Костяшки, сбитые в кровь, неприятно саднят. Сердце разгоняет кровь, в которой переизбыток адреналина давно перешёл все нормы дозволенного и стучит где-то в ушах. Вокруг него валяются искалеченные его руками тела, по складу разносится глухой хриплый смех. — Вот уж не думал, что глава Казамоники — какой-то жалкий омега. — Жалкий здесь лишь ты, если пришёл на мою территорию. — Шипит Чон. — Сопротивляться бесполезно, сопляк. Таким, как ты, не место в кровавом бизнесе. — усмехается тот самый Альфа — Это мы ещё посмотрим. — Чонгук скалится обнажая белоснежные клыки — Убейте его уже! — Говорит альфа своим подопечным и отходит в темноту. Чонгук уже сбился со счёта, какой по счёту альфа валится мешком на пол. В глазах рябит, белая футболка неприятно липнет к телу из-за крови и пота. Он тяжело дышит, руки трясутся, но он всё равно вонзает своему противнику нож в сердце. Очередной труп валится к ногам, окропляя кровью руки и одежду омеги. Сильные порывы ветра рассекают воздух, лёгкие Чона заполняются запахом ликориса, и его с головой накрывают чёрные крылья. Он обмякает в любимых руках, бесшумно рыдая своему альфе в грудь. — Мой малыш, прости, что я так долго, но ты тут своим погромом прибавил мне в аду работы. — Они начали первыми. Я просто защищал территорию. — Шепчет в губы Чонгук, снова сажая своих внутренних демонов на цепь, отдавая её в руки самого дьявола, наследника преисподней. — Ты прекрасен, малыш. Как же ты прекрасен. — Тэхён целует пухлые губы омеги, стирает пальцами дорожки слёз, продолжая закрывать их крыльями, чтобы, не допусти Аид, кто-нибудь увидел его храброго омёжку в минуты слабости. Дьявол знает, что для его Гуки это важно. Он утыкается носом в мягкие волосы и вдыхает любимый аромат голубики. На него смотрят большие глаза, в которых всё ещё пляшут черти пострашнее тех, что живут в его владениях. — Идём отсюда, малыш, Аваддон разберётся с жалкими смертными, что посмели перейти тебе дорогу, мой крольчонок. — Откуда-то из темноты слышится смех, а затем на свет выходит мужчина. — Так и знал, что за этим ничтожеством стоят высшие силы. Зачем властителю ада этот ничтожный омега? Возьмите меня в подчинение, я принесу куда больше пользы. А этот может только покорно подставлять задницу! — Мужчина смеётся, а у Тэхёна глаза вспыхивают огнём, руки утопают в пламени. — Повелитель… — От густой темноты отделяется фигура. — Не марайте об него руки. Разрешите мне защитить честь его величества. — Склоняется в поклоне Аваддон, приветствуя владыку ада и его мужа. Дьявол кивает и, обняв тонкую талию, взмывает в чёрное, как его крылья небо, оставив демона разрушений разбираться с теми, кто посмел навредить его тёмному принцу. — Твои демоны прекрасны, Чонгук, помни об этом. — Шепчет Тэхён, чувствуя, как его сердце гулко бьётся в такт с сердцем омеги. ☆☆☆☆ Повелитель ада взмывает в небо поднимая своими крыльями ветер, который сметает всё на своем пути, стоять остается только Хосок, он же Аваддон демон разрушения. Он расправляет огромные красные крылья, топя помещение в племени. Красно-оранжевые языки лижут стены, отражаясь в черных радужках смертоносными бликами. — Ты посмел поднять руку на нашего повелителя. Жалкий человек, не будет тебе покоя даже в аду. — раскаленные цепи оплетают безволное тело, впиваются в него плавя кожу и плоть, словно масло. Демон рассекает левой рукой воздух, достает мечь разрушения и вонзает в дрожащего человека. — Вы люди жалкие создания, творите беззакония, разрушая и колеча чужие жизни, и сваливаете всю вину на нас демонов, не следите за своим языком, — Хосок открывает мужчине рот и резким движением отсекает его язык. Альфа давится собственной кровью, а демон упивается страхом своей жертвы. Аваддон вонзает в хрипящие тело мечь, рассекая им душу, кромсая её на мелкие осколки, превращая в пыль, разрушая её в ещё живом человеке, а тот только давится собственной кровью, испытывая нечеловеческие муки, неотрывно смотря в черные глаза демона. Хосок улыбается, но его улыбка сейчас больше похожа на оскал, метка на плече пульсирует, но альфа не обращает на это внимание, продолжая кромсать уже безжизненное тело, отмирая только тогда, когда лёгкие заполняет родной аромат маков. — Успокойся рыцарь ада, ты уже выполнил свой долг перед повелителем, — разносится по сожженой местности, хриплый голос омеги. — Приветствую вас, герцог Агарес, — склоняется в поклоне демон, складывая свои огненные крылья. — Встань Хосок, сколько раз повторять, не нужно тебе соблюдать все эти чертовы формальности. Иди сюда, — омега призывно раскидывает руки, преглашая в свои объятия. — Как давно ты здесь, Юнги? — спрашивает демон, уткнувшись носом в шею своему герцогу. — С тех пор, как повелитель покинул это место, — улыбаясь, говорит Агарес. — Но… — начнет демон, но Юнги перебивает его. — Нет Хосок, я уже это говорил и не устану повторять, я люблю дикий блеск в твоих глазах, что темнее самой преисподни. Я обожаю твою улыбку, больше похожую на аскал. Я люблю твои пламяные крылья, что унечтажают одним взмахом целые кантененты. Ты разрушение Хосок, моё любимое и желанное разрушение, — Юнги проводит рукой по мягким перьям и алым, как само пламя волосам, а демон ластится в его руках как кошка к рукам хозяина. Вот он, демон разрушения, великий рыцарь ада, Авадон, способный уничтожить одним вздохом планету от взгляда на которого, у Юнги замирает сердце, а под кожей разливается тепло, которое смертные именуют любовью. Они сидят в объятиях друг друга, две нечеловеческие силы, посреди пепелища, смотрят в глаза и не нужно слов для любви, не нужно, потому что сердце кричит, потому что прикосновения обжигают, клеймят, друг другом отдают, ведь и демоны способны любить, не только ради выгоды, а искрени чисто и они доказали это, сохранив это чувство и пронеся его через столетия. Призвания любить не у кого нет, ни у деманов, не у людей, ни у ангелов. Есть только свобода любить, и эту свободу можно открывать в себе, снова и снова. От неё есть только одно средство: любить ещё больше. Перед ней бессильны ужас и мрак, перед ней бессильна даже сама смерть, и разрушение любовь это начало всего сущего, именно она правит всеми тремя мирами. Любовь это первое имя жизни. Нет в мире силы сильнее любви. — Идем домой, Хо, — шепчет Юнги в шею любимого, вдыхая родной запах эустом. Любимый запах Юнги, ненавистный запах смерти. Однажды Мин будучи на земле, услышал легенду про этот цветок, что ходит среди смертных, в ней говорится, что в одном индейском племени жила девушка, дочь вождя, настолько красивая, что ей удалось обратить на себя внимание богов. К несчастью, её пожелал Дух Войны — кровожадное и жестокое божество. Когда красавица отвергла его, озлобленный Дух убил её и стер с лица земли дом её отца. Но на следующий день, на месте их гибели выросли прекрасные сиреневые колокольчики — эустомы. С тех пор, эти цветы стали символом памяти о невинно убиенных. Парадокс, а может и нет. Ведь, кто если не разрушение должно пахнуть эустомой, подумал тогда Юнги, оно уносит с собой тысячи невинных жизней, но они не винные сейчас, а завтра станут теми кто будет убивать и грабить, или теми кто совершит то, что нельзя будет исправить. У судьбы нет напрасно оборваных нитей, у неё всё идёт своим чередом. Людям, да не только людям, бессмертным тоже не дано её понять. — Идем домой, Юни, — отзывается Хосок, взмахивая алыми крыльями и взмывая в воздух. Демон и герцог исчезают в густой темноте, а на соженную землю, падают два перышка красное и чёрное, падают в разных углах, а заботливый ветер вновь поднимает их в воздух, подталкивая друг к другу, кружа их в одному ему ведомом танце. ☆☆☆☆ Ночь, голубая дымка дня поднимается, чтобы показать звёзды. В это время мир людей будто бы замирает, становится тихим, словно безмолвным. На улицах все меньше прохожих, дороги пустеют на сотен машин, все больше окон загораются светом в домах. Тень опускается на улицы, где лишь одинокие фонари освещают маленькие островки вокруг себя. Только преступный мир не дремлет и демоны, слуги правителей той черной стороны мира, разгуливают по безлюдным улицам. Когда наступает ночь, миром правит зло, миром правит Люцифер. Вот тьма совсем опускается, звезды начинают сиять словно сахар просыпаный на черный мрамор, блестят и переливаются. Ночное небо для Чонгука было всегда желанным зрелищем, волшебное бездонное оно щекотало предвкушением на каждом закате и оставляло приятное послевкусие, погасая в первыми лучами рассвета. Они лежат на крыше их загородного дома и смотрят на мерцание звёзд. Омега вдыхает запах ликориса, который окутывает его со всех сторон, старемясь проникнуть под кожу, напитать собой. — Тэ, я недавно читал про цветок, которым ты пахнешь, — тихо говорит Чон, поворачивая голову и смотря на точеный профиль альфы, а тот продолжает неотрывно смотреть на звёзды. — И чем я пахну? — Ты пахнешь смертью, так называется цветок ликорис или хиганбана, но он очень красивый и одинокий, прям как ты, его имя в Японии нельзя произносить, как и твоё. — А ты? Не боишься произносить его имя? — Не боюсь. Я ничего не боюсь, пока ты рядом. — омега кладет голову на грудь, слушая тихий стук сердца, сердца, которое способно любить и вспоминает почему же, самое красивое растение с алыми цветами стали называть «цветком смерти», он ядовит. Стебли, цветы, листья — все части растения содержат смертельный яд. К нему, ни в коем случае, нельзя прикасаться, это грозит летальным исходом. Однако, японцы регулярно высаживают хиганбану на могилах своих родственников осенью, когда отмечают праздник Хиган. Эта неделя посвящена поминовению мёртвых. Некоторые легенды говорят о том, что эти цветы росли на полях сражений, где пролилось много крови. И поэтому за ними закрепилась дурная слава. И что, как не ликорис олецитворяет его правителя преисподни. Жестокий, но справедливый Кароль тьмы, тот к кому никто не посмеет прикоснуться, а если и захочет, заманивась красотой, то поплатится жизнью. Говорят, свет ценее тьмы, но для Чонгука, тьма это свет, его тьма это любовь. Люди очень религиозны, но продолжают ненавидеть друг друга, они утратели что-то в себе, что-то что мешает им полюбить так сильно, как полюбил его Тэхён. Любовь — это огонь, зажигающий душу, говорят у демонов нет души, но они всё равно способны любить, значит дело не в душе, а в чем-то другом, удивителым насколько, что ничтожно мало ощущает человек свою нищету, когда он любит, когда он любим. Тьма это то, что мы считаем злом, то что мы привыкли обвинять во всех наших грехах, но тьма не виновата, мы сами её сделали такой безжалостной и коварной. Тьма может скрыть деревья и цветы от глаз, но она не может спрятать любовь чистую и искренюю. — За что, ты меня любишь? — спрашивает Чонгук, прислушиваясь к тихим размерным ударам сердца. — За то, что ты есть, — говорит Тэхён и целует в губы. Целует мягко, окуратно, вкладывая в поцелуй всю душу, которую он кажется обрёл, когда в его бессмертие ворвался Чонгук, такой храбрый и ранимый, такой целеустремленный и робкий, такой светлый на стороне тьмы. И не важно всё, не важен окружающий мир, не важны все три царства, ведь они есть друг у друга. Ведь любовь править миром… И войной…