Вернутся к фанфику
бойтесь своих желаний
28 июня 2024, 00:00 В планы Дилюка на этот день раннее пробуждение никак не входит.
Он, невозможно уставший за минувшие две недели, специально переносит все встречи и желает лишь перебрать стопку накопившихся бумажек после обеда. Впервые за большой кусок времени хочется самого простого человеческого — поспать сколько душе влезет, а затем ещё успеть понежиться в постели. У Кэйи как раз-таки в этот день стоит полное освобождение от всех дел — после последнего задания, где ему знатно прилетело от лавачурла, Джинн строго наказывает: отдыхать. Однако подрываясь с кровати несколькими минутами ранее, Дилюк всё же успевает заметить, что Кэйи под боком почему-то не обнаруживается.
Громкий визг сотрясает особняк винокурни. Дилюк несётся на звук, вооружившись тяжёлым двуручным мечом; спрыгивает с нескольких последних ступенек лестницы, ведущей со второго этажа, и, чуть проскользив по полу, ловко разворачивается аккурат в сторону кухни. Его персонал — люди, в конце концов, достаточно обученные, чтобы просто так кипиш поднимать. А если кто-то посмел пробраться — Дилюк лично поджарит до хрустящей корочки.
Он ураганом врывается на кухню — по привычке бывалого воина встаёт в защитную стойку, готовясь принять вражескую атаку целиком на себя. Вязкая слюна собирается тревожным комом в горле; он цепким взглядом проскальзывает по всему небольшому помещению, силясь выцепить то, что так напугало завизжавших горничных.
Под босыми ногами что-то скрипит и перетирается мелкой-мелкой пылью. Почти как снег, лежащий холодной свежестью в горах Драконьего хребта, только не ледяной совсем, а мягкий и нежный ковёр. Дилюк опускает взгляд, изумлённо замечая, что стоит на муке, а затем медленно прослеживает белоснежные следы, ведущие выше — сначала к серой кастрюле, продолжающей перекатываться с бока на бок, дрожать. От неё тянется новая дорожка — смазанная — к Хилли и Моко, чьи волосы посыпаны прилипчивыми песчинками, а разрумянившиеся щёки украшены дымчатыми следами. Несколько мешков, небрежно валяющихся на широком столе, просыпаны — кое-где ещё тянется тонкая дорожка-струйка, словно раскалённый песок в пустыне, высыпаясь небольшой горкой — точно пушистый бархан.
Дилюк наконец позволяет себе озадаченно моргнуть. Несколько глупо — и совершенно не понимая причин бедлама. Воров и прочих преступников он, к счастью, не видит — даже если бы кто-то и был, то никак не мог успеть выскользнуть. Тут только небольшое окошко, сквозь которое проникают яркие лучи взошедшего на небосвод солнца — и чёрная кошка, важно сидящая на подоконнике.
— Г-господин! — отмирает Хилли.
— Вы что тут устроили, — скороговоркой выдыхает он, хмуро сводя брови к переносице.
Моко отводит взгляд — пытается, конечно, боязливо прячется за плечо Хилли. Но всё равно подглядывает. А Дилюк несколько запоздало понимает, что вылетел из своей спальни прямо так, как сладко спал, пригретый чужими прохладными руками. Из одежды только свободного кроя брюки и белая рубаха, чуть сползшая на плечо из-за развязанных на груди тесёмок. Дилюк стреляет в горничных грозным взглядом и аккуратно ставит кончик косого меча на пол, позволяя мышцам, забугрившимся от тяжести, отдохнуть.
— К-кошка, господин, — блеет Хилли. — Аделинда приказала нам приготовить ингредиенты к завтраку, а тут — буквально из ниоткуда — вылетает кошка! Она прыг прямо на меня — я от неожиданности и выронила целый мешок. Моко попыталась поймать её, — недоброжелательно косится на животное, — и поскользнулась прямо на просыпанной муке.
Со стороны подоконника раздаётся протяжный мявк. То ли подтверждающий всё рассказанное, то ли издеваясь и показывая своё превосходство над глупыми кожаными.
Моко, поджав губы, несколько раз спешно кивает.
— Мы ужасно перепугались, — виновато признаётся она. — Наверное, кто-то забыл на ночь закрыть окно и кошка пробралась внутрь... — она тупит взгляд, потеребив от волнения прядку коротких волос. И, сделав небольшую паузу, очень тихо добавляет: — Мы просим прощения, молодой господин.
Дилюк молча глядит на горничных, чьи лица искажены едкостью вины, а затем вновь на кошку, явно довольную проделанной шалостью. Она зевает, показывая острые клыки, словно готова посоревноваться с наточенным лезвием меча. А солнце, любопытно заглядывающее на кухню, играется с тёмной шёрсткой — густой, богатой и лоснящейся; блики падают завораживающими переливами тёмного кобальта, плавно уходящего в ночную мглу, будто глубокое морское дно. Точно домашняя — слишком уж ухоженная, чистая и красивая. Пушистый хвост слабо барабанит по белизне подоконника, задевая лапки, кажущиеся невозможно мягкими. Она сидит, будто с особым вниманием слушает весь разговор — наслаждается оказанным вниманием и суматохой.
Делать ничего не остаётся — учинённый беспорядок нужно убирать, оттирать и тщательно выметать.
— Идите за тряпками, — низким голосом распоряжается Дилюк, совсем не замечая, как горничные вытягиваются по струнке от подобного тона — уставшего и совсем немного грозного.
Они низко кланяются:
— Д-да, господин!
Дверь за спиной тихо бухает. Почти так же, как сердце, запертое внутри грудной клетки — он наконец переводит дыхание и чуть расслабляется. Пытаясь сморгнуть всё ещё остающуюся сонливость, Дилюк снова глядит на бардак, перевернувший кухню буквально с ног на голову, а затем — на виновницу, забавно дёргающую ухом. Пушистая шёрстка закрывает шею, на которой может висеть ошейник с именем красавицы и её хозяев. Кошка смотрит — пристально, изучая каждое движение; отчего-то Дилюку кажется это смутно знакомым, но он, тряхнув головой, выбрасывает эти мысли за ненадобностью. Распущенные и взлохмаченные волосы кровавыми дорожками разбегаются по плечам и рыжими линиями заката хлещут по молочным щекам.
Дилюк аккуратно приближается к животному, но стоит протянуть руку в попытке коснуться, как кошка угрожающе шипит и мажет по его ладони когтистой лапой. А затем, будто бы демонстративно махнув хвостом, ловко спрыгивает на улицу и проворно скрывается в виноградниках.
На коже, обожжённой горячей болью, медленно проступают крошечные алые бусины — налившаяся соком ягода, пучеглазо сидящая на тонких ветках.
С улицы доносятся возмущённые ругательства. Дилюк, хмуро глядя на ровные ряды зреющего винограда, понимает одно: утреннего отдыха ему точно не видать.
Впрочем, улечься обратно нежиться с одеялом у него, к огромному сожалению, не получается. Дилюк успевает лишь вернуться в спальню, чтобы привести себя в порядок — и убрать меч, конечно, нечего всю винокурню пугать почём зря. Однако перед выходом из комнаты он невольно возвращается к кровати, а именно к тому, почему она пустует. Ладонью трогает вторую половину, подушку — холодная, как льды, кружащиеся вокруг Кэйи замысловатым танцем. Он, значит, успевает проснуться задолго до всего бардака и предусмотрительно ретироваться. Только куда — Дилюк снова хмурится, осматривая письменный стол, где в стороне сиротливо стоит относительно новая чернильница, а в другом углу лежит девственно чистая бумага.
Ни записок, предупреждающих о неожиданных делах, ни-че-го. Будто Кэйа испаряется ночным миражом и остаётся приятной фантазией, а время — текущее неумолимо быстро — снова отматывается назад. Туда, где спать под одной крышей — прошлое, канувшее в самое сердце бездны. Туда, где сердце разорванно на мелкие части и его только предстоит болезненно сшивать по маленьким лоскутам месяц за месяцем. По телу невольно скользит дрожь — холодом, сковавшим плечи, спускается прямо по позвоночнику к напряжённой пояснице.
Не мог же Кэйа в самом деле уйти — если только в одном исподнем. Вся его одежда педантично сложена на небольшой прикроватной тумбе: украшение к украшению, цепочка к цепочке, ремешок к ремешку. Даже глаз бога на месте, что вызывает беспокойство, неприятно поднявшееся изнутри. Дилюк прикасается кончиками пальцев к выпуклой стекляшке, от которой исходит приятная изморозь, способная в одночасье превратиться в смертельную — пронзить ледяным шипом, проделав в груди округлую дыру насквозь.
Осознание бьёт чёткой мыслью: Кэйа совершенно точно не мог уйти куда-то, оставив буквально всё своё обмундирование. Он, разумеется, умелый и сильный воин, способный расправиться с огромным количеством разных опасностей только призванным мечом, но всё равно... нет смысла оставлять ни глаз бога, ни другую одежду. А порывшись в массивном шкафу у противоположной стороны, Дилюк намётанным глазом никак не может выцепить какую-то пропажу из своего гардероба. То ли просто глаз замыливается от пестрящих шмоток, то ли абсолютно каждая вещица действительно на своём месте.
Дилюк прикусывает нижнюю губу. Сдирает тонкую кожицу в задумчивости и продолжает шарить взглядом по своей спальне, надеясь выцепить хоть одну подсказку. Найти ничего не удаётся ни с первого раза, ни со второго, ни даже с третьего.
Кэйа исчезает.
Дилюк зарывается пятернёй в густоту своих волос, больновато оттягивая несколько маленьких прядок, назойливо вылезших из-под угольного атласа ленты. Вот уж точно — чёрная кошка дорогу перебежала, хмуро цыкает он, собираясь покинуть комнату. Плакал его единственный более-менее разгруженный день. Словно сама треклятая Селестия, чтоб она упала уже, против его маленького отдыха.
Аделинду долго искать не приходится. Она удачно обнаруживается в гостевой комнате на первом этаже, присевшая на край мягкого дивана — специальный заказ из Фонтейна. На её коленях, свернувшись, лежит та самая кошка — нежится под заботливыми поглаживаниями и тарахтит, как активирующийся страж руин. Совсем не обращает никакого внимания на открывающуюся дверь, тихим скрипом оповещающую о пришедшем человеке, только дёргает ухом, уловив новый звук.
— Доброе утро, юный мастер, — на щеках Аделинды при улыбке появляются небольшие ямочки. Она кивает в знак уважения и приветствия. — Хилли и Моко уже разбираются с тем ужасом, что они устроили. Завтрак будет подан к нужному часу.
— Доброе, — чуть хрипло отвечает он. — Ты случайно не видела Кэйю? — брови Аделинды вопросительно подскакивают. — Его самого нигде нет, но вся одежда на месте.
Кошка невнятно мявкает.
— Тебя вообще никто не спрашивает, — цыкает Дилюк, на что животное коротко шипит. — Что за зверюга... — сдавленно выругивается, слыша тихий смешок, сорвавшийся с губ Аделинды, изогнувшихся в улыбке. Её руки, увитые небольшими возрастными морщинками, продолжают размеренно водить по гибкому тельцу, приглаживая пушистую шерсть. Кошка даже не думает сопротивляться или как-то показывать своё недовольство — даже тычется в человеческую ладонь носом, вновь громко — будто показательно — замурчав. Дилюк, ещё пару мгновений осуждающе поглазев на вредное животное, переводит взгляд на Аделинду. — Известно, чья она?
В ответ — отрицательное покачивание головой.
— Увы, юный мастер. Господина Кэйю с утра не довелось встретить, а ещё, думается мне, — раскрытой ладонью указывает на пригревшегося зверя, — это кот, — в её глазах появляются лукавые искры, — наделавший кучу шума с самого утра, когда вы забылись крепким сном младенца. Вы подоспели к концу его маленького представления.
— Я чутко сплю, — пытается возразить Дилюк, но быстро сдувается, поняв, что этот спор заведомо проигранный.
— О! — восклицает Аделинда. — Конечно, юный мастер. Господин Крепус, да бережёт его душу Барбатос, никогда не мог вас добудиться. С появлением господина Кэйи стало куда проще.
Дилюк невольно кривится. Кэйа — хиличурл в человеческом обличье, однажды вооружившийся отвратительной привычкой врываться к нему в спальню ни свет ни заря, громко топать, а после — со всей дури прыгать в кровать, придавливая всем собой. Кэйа только кажется жилистым и тонким, на деле — ни разу не лёгкое пёрышко.
— Вы, юный мастер, — продолжает Аделинда, почёсывая короткими ногтями кошку — кота, бездна с ним — за чёрным ушком, — всегда после жаловались, что господин Кэйа желает вашей скоропостижной кончины.
— И я до сих пор придерживаюсь этого мнения, — кот любопытно приоткрывает кобальтовую бездну глаза, словно понимает, о чём идёт речь. Узкий зрачок сужается до тонкой нити, чернотой утопая в холоде морской воды. Дилюк, засмотревшись, сглатывает. Очень необычный для животного цвет — цвет пылающих звёзд и глубинного моря. Почти такой же, как и у Кэйи — осколки великого прошлого. — Ты ему, кажется, нравишься, — осторожно замечает Дилюк.
— Бедняга просто напуган, — тон чужого голоса — топлёное молоко. — Хотя, признаюсь, навёл он тут порядок, — кошачья морда, ещё раз зыркнув на Дилюка, снова тычется ей в ладонь. Вот же вредная зверюга! — Залез в виноградники и порвал несколько спелых гроздей когтями, представляете? Эрнест на соседней гряде собирал поспевшие плоды, услышал шум — и поспешил помочь... Так это чудо, вырвавшись, только волей Барбатоса не поцарапало ему руки! А потом понеслось, куда глаза глядят, опрокинув наполовину собранную корзину. Ох и бранился же Эрнест, — качает головой. — А кот, видно, шмыгнул в открытое окно, куда Хилли и Моко с мукой пришли. Не вините их сильно, юный мастер.
Дилюк скрещивает руки на груди. Один кот, — а столько проблем.
Зверюга, укоризненно глянув на недоброе лицо Дилюка, пренебрежительно фыркает.
— Коты — такие же дети, — Аделинда снова улыбается. — А с ними, уж поверьте, у меня опыта достаточно. Знаете, пока вы оба не стали офицерами, господин Кэйа тоже частенько прибегал ко мне.
Дилюк помнит — тогда отец только-только спас его от разразившего шторма и привёл в дом: продрогшего и промокшего до нитки, испуганного, но гордо держащегося, чтобы не посметь проронить детскую слезу. Первое время Кэйа держался особняком — никак не мог привыкнуть. Сбегал, помнится, в виноградниках прятался — или просто забирался в такие тёмные углы винокурни, где нельзя было отыскать. Аделинда, сдаётся сейчас Дилюку, знала обо всех его небольших убежищах, но никогда не трогала — позволяла побыть наедине с собой и привести голову в порядок. У неё всегда получалось найти к ним подход и стать надёжным крылом, под которое можно припасть и переждать все ненастья.
Тишина ложится небольшими иголками на плечи. Нужно разобраться, куда подевался Кэйа, а потом дать хорошую затрещину или ему самому, или тем, кто в его исчезновении виновен. Дилюк роняет обречённый выдох — не видать ему отдыха, как своих ушей. Всегда, когда он планирует отдохнуть, случается что-то. То на Архипелаг Золотого Яблока тащат, то охотники за сокровищами рыщут где-то недалеко, то у магов бездны разгульный день случается.
То на голову сваливаются красивые чёрные коты.
— Юный мастер, — обращается к нему Аделинда спустя пару минут молчания, — съездите в Мондштадт. Господин Кэйа перед ужином вчера что-то упоминал про город. А мы с Эльзером подсобим тут, поспрашиваем остальных про него, — кивком головы указывает на кота, совсем разомлевшего от нежностей. — Может, удастся отправить кого-то из мальчишек до Спрингвейла — уж если тут ничейный, то хозяин обязан найтись в ближайшей деревне.
Что-то внутри неприятно скребётся.
— Кэйа оставил даже глаз бога.
Глаза у Аделинды — молочный шоколад и приятно разливающаяся на языке сладость; она старается успокаивающе улыбнуться, но Дилюк всё равно улавливает блики волнения, вырвавшиеся наружу — всплывшие, как цельные кусочки от сломанной плитки. Никто, в конце концов, просто так не исчезает — не бросает свою одежду, свою броню, своё оружие. Каким бы разгильдяем Кэйа не пытался казаться, все риски своей работы и должности отлично осознаёт. Он — воин, рыцарь, защитник. Ни чурлы, ни орден бездны, ни другие чудовища не станут ждать или предупреждать — они просто появятся, готовые истреблять и сжирать невинные души, утягивая за собой всё ниже и ниже — туда, где спиралью закручивается бездна.
В голову невольно лезет всякое. Просачивается едким дымом, какой бывает после огромных пожаров.
— Мы найдём его, юный мастер, — старается заверить Аделинда и его, и себя саму, тоже ужасно переживающую за пропавшего обормота. — Поезжайте в город, я велю конюху приготовить лошадь.
А кот, снова дёрнув ухом, протяжно мяучит.
⪩ ⪨
Первым делом Дилюк решает навестить Чарльза и Долю ангелов. Таверна всё же, рассуждает он, местные пьянчужки любят почесать языками обо всём на свете — и о магистре, и о своих житейских делах, и о нелёгком деле рыцарства. И, конечно, о капитанах — вот, к примеру, говорят, что капитан Лоуренс на последней тренировке по-настоящему зверствовала, доводя несчастные и ещё неокрепшие души новобранцев. Тут же раздаётся другой возглас:
— Капитану Лоуренс можно простить что угодно, вы вообще видели её? Неземная красота и аристократическая утончённость, помноженная на бравое дело рыцарей и защитников!
— То ли ещё будет, — прикрикивает прежний голос. — А магистр? Вспомни действующего магистра! Ох, — хватается за сердце, — когда она окидывает меня своим строгим взглядом — клянусь, колени подгибаются.
В первые дни после возвращения в город Дилюк жутко злился от разных сплетен — даже несколько раз выставлял вон из таверны, наказывая не приходить сюда больше с дурными помыслами. Но приходилось постепенно привыкать к ним и понимать, что сплетни — дело совершенно обычное. Наверное, Кэйа свой вклад внёс тоже, когда, лукаво улыбнувшись, заговорщически сказал: «лучше внимательно слушай — и очень многое узнаешь едва не из первых уст». Дилюк тогда пофыркал, поворчал на пьянство и долг защитников, выполняющийся спустя рукава, а затем-таки прислушался. Совет оказался на редкость ценным — слухи, какие бы каверзные иногда не были, по большей части из воздуха не берутся. Дилюк не жалуется на своих проверенных информаторов, но такое лишним никак не будет.
Чарльз, протирая бокал до скрипучего блеска, тоже пожимает плечами — Кэйю он вчера не видел.
— Слышал бы твои речи сейчас капитан Альберих, дурья башка, — ругается пьянчуга хриплым голосом и Дилюк наконец обращает на них внимание, заслышав знакомую фамилию. — За магистра и двор — бежал бы ты уже вокруг мондштадтских стен, придерживая портки обеими руками.
— У капитана Альбериха сегодня отгул, — отмахивается второй мужичок. На спинке стула висит серый мундир с гербом ордена, говорящий о статусе рядового офицера. — Вот кто точно волк в овечьей шкуре! Давеча начали трепаться с Хоффманом — так тот так расхваливал его, Барбатосом клянусь, а глаза блестели, будто у вишапа в темноте. Я сразу смекнул, что нечисто тут что-то.
— Да брось, — смеётся его собеседник, запивая сухость во рту ароматным пивом, чья белая пена забавно остаётся на его густых усах, — хороший он мужик. Кавалерия в капитане души не чает.
— Говорю тебе: околдовал он их просто.
— Как это — околдовал?
— А ты что же, не слышал? — охает. — Поговаривают, связан он с ведьминым шабашем.
— Намекаешь, что капитан Альберих — ведьма?
Дилюк переглядывается с Чарльзом — тот, улыбнувшись и покачав головой, лишь пожимает плечами. Знал бы сам Кэйа, какие о нём интересные разговоры ходят, — катался бы уже от смеха по барной стойке.
— Да ты глянь на него в следующий раз хорошенько: ну точно есть что-то не от мира сего. Вчера, говорят, цапался с Дионой. Она, конечно, всеми лапками против алкоголя, но так яро обычно ни с кем не конфликтует. Сердцем чует колдовскую душу!
Дилюк хмурится, за долгое время наконец услышав что-то действительно дельное и полезное. Значит перед тем, как приехать на винокурню, Кэйа заходил в Кошкин хвост; только что ему там понадобилось — та ещё загадка, а после бурного примирения с Дилюком выпить ходит исключительно в Долю ангелов. Далёк он от шабаша и ведьм, как этот выпивоха от здравого смысла, а с Дионой цапается по понятным причинам — Кэйа, как ни крути, бывает той ещё язвой.
Однако пока что это единственная зацепка, какую удаётся узнать. Дилюк мог бы дойти до Джинн — в помощи не откажет, да и о Кэйе искренне переживает и заботится, но такой шаг — слишком радикальный и поднимет определённую долю шума. Лучше сначала в одиночку поразнюхивать, а в орден — прости, Барбатос — в крайнем случае.
Шумно выдохнув, Дилюк устало массирует переносицу, окончательно прощаясь со спокойствием. Найдётся Кэйа — Дилюк с него три шкуры спустит.
Единственная зацепка тонкой нитью ведёт к Дионе. Учитывая его ремесло, разговор ожидается явно не самый лёгкий и приятный.
— Брешешь, — снова доносится до чуткого слуха.
Точно — брешет. Кэйа не ведьма.
Кэйа — холодные витки бездны.
Ожидаемо, что беседа с Дионой не задастся. Дилюк знал это с самого-самого начала — и именно поэтому со скучающим видом вполуха слушает гневные тирады, перемежающиеся с чем-то полезным. Трёхцветный хвост раздражённо мечется из стороны в сторону, с головой выдавая чужое расположение духа, а ушки прижаты к голове, теряясь в ворохе волос.
Яркое солнце назойливо светит прямо в спину, намертво прилипая к чёрному сюртуку. Взмокшая спина ощущается до отвратительного неприятно, но Дилюк героически держится, ни разу не показывая своего дискомфорта от летней жары, опустившейся на мондштадтские земли. Сара выставляет на продажу несколько прохладительных напитков, способных на короткое время остудить прогретое насквозь тело. Глаз бога упрямо светится огненным теплом, будто вот-вот — и прожжёт дыру на бедре.
Диона упрямо скрещивает руки на груди:
— Он сам виноват! — восклицает она, наморщив нос. — Пусть проворачивает свои пьяные дела где угодно, но не прямо на моих глазах. Весь вечер смотрела на хитрую морду капитана Альбериха и на его собутыльника, напоенного до чурлова визга!
Дилюк хмыкает. Кэйа опять информаторов спаивает, когда можно поступить куда проще — просто выбить необходимые сведения.
Сбоку появляется небольшое тёмное пятно. Первые несколько мгновений Дилюк не обращает на это никакого внимания, а затем всё же стреляет внимательным взглядом — чёрный кот, крадучись, добирается до края крыши и, покрутившись на месте, усаживается. Впивается кобальтовой темнотой и янтарным всплеском в нахмурившегося Дилюка. Он уверен: это та самая животина, устроившая сегодня суматоху на винокурне. Но как кот оказывается здесь — здесь, чтоб его, в Мондштадте? Пути и от винокурни, и от Спрингвейла не самые близкие. Не бежал же он сюда, в самом-то деле.
— И что было дальше? — спрашивает Дилюк, щурясь от яркого солнца, но не отводя изучающего взгляда от кота. Тот чёрной лапкой несколько раз трогает высохший от жары цветок — сухой лист, едва не раскрошившись, просто падает в опасно покачивающийся на краю горшок. Опять рыцари непонятно как работу свою выполняют! А если подует ветер — и этот горшок прилетит кому-то аккурат по голове?
— Ну я и сделала новые коктейли, — хмыкает. — Искренне пожелала однажды очутиться в шкурке несчастных котов, которых они каждый раз распугивают своими пьяными воплями. Уж не знаю, как моё изобретение срезонировало с элементами, но если капитана Альбериха не видно с утра, а ты его ищешь — значит, нужный эффект всё-таки получился. Выветрится к утру, но зато хоть на сутки тут будет на пьяницу-другую меньше.
Чёрный кот громко мяукает, привлекая к себе всё внимание. Он недобро косится сначала на раздражённую Диону, а затем — на Дилюка, который, кажется, сам уже поклясться архонту готов, что знает этот взгляд, полный настоящего недовольства. Зверюга не шипит, но кончик хвоста раскачивается туда-сюда, и это тоже вдруг кажется знакомым. Злой Кэйа — всегда незаметная буря. Морской штиль, оборачивающийся вдруг смертельными волнами, голодно утаскивающими на дно.
Быть не может.
Кэйа сейчас, возможно, лежит в какой-нибудь канаве и ждёт помощи.
Чёрный кот, кажется, не моргает. И снова громко мяукает.
Всё выглядит безумно дурным сном, от которого никак не выходит проснуться. Картинка перед глазами не меркнет, не блёкнет и резко не перецветает в нечто иное, оставаясь строго на месте. Диона возмущённо пыхтит, слева бродят патрулирующие рыцари — расслабленные и почти засыпающие, на скромный взгляд Дилюка. Солнце по-прежнему нещадно палит в спину и бросается на густоту медных волос, словно считает их пламенем и продолжением себя, а чёрное мохнатое пятно не исчезает. Сидит — и глядит до того цепко и внимательно, что по спине изморозью тянется слабая дрожь.
Лапа касается покатой стороны горшка — трогает, будто нервы испытывает. Выжидает — и резко ударяет. Раздаётся звон, прокатившийся слабым эхом по улице; Диона невольно вжимает голову в плечи из-за громкости, бьющей по острому кошачьему слуху. Керамические стенки, превратившиеся в разрозненные осколки, мерно покачиваются на бетонной кладке. Марджори любопытно выглядывает из открытого окна своей торговой лавки, а Дилюк никак не может разорвать зрительный контакт с наглым котом.
И, не удержавшись, всё же слабо щиплет себя за руку.
А в ответ — будто бы смеющийся мявк.
Архонтова срань.
⪩ ⪨
Дилюк ещё несколько раз хочет свести всё к безумному сну, миражу, иллюзии, бреду умирающего — чему угодно, только чтоб открыть в следующую минуту крепко зажмуренные глаза. А перед ними — пейзажи родного Мондштадта, распадающиеся на куски, и являющие картинку более мерзкую и неприглядную. Может, его всё же схватили Фатуи и теперь ставят опыты, заковывая разум в клетку с красиво расписанными стенами. За четыре года путешествия у Дилюка были самые разные проблемы — даже те, в которых он находился на тонком лезвии между жизнью и смертью. Наверное, глаз бога, оставшийся в те времена у Кэйи, сумасшедше мерцал, то перегорая мёртвой сизостью, то вновь вспыхивая поглощающим фениксовым пламенем. А то, что пузатая стекляшка всё время бережно хранилась, Дилюк не сомневается: слишком аккуратно и начищено выглядела для архонтового дара, провалявшегося под замком в столе рабочего кабинета.
Однако, вопреки желанию очнуться, меняться ничего не собирается, оставаясь на прежних местах, словно крепко вросшее корнями.
Тело до сих пор неприятно ноет после долгой ходьбы.
Возвращаться пришлось пешком — с котом на кобылу не полезешь. С непредсказуемым котом — тем более. Мохнатый клубок вредности первый час упорно шёл рядом и шипел на великодушные попытки взять на руки, а затем, видимо, совсем устал передвигать маленькими кошачьими лапками. Нагнал Дилюка, настырно помяукав, и наконец забрался наверх. Где-то на рёбрах у кота нащупывались несколько шрамов — и шерсть там реже, чем на остальном теле. Он долго мял когтистыми лапками сюртук и кое-как нашёл себе место — как только ума хватило на шею не полезть. С Кэйи ведь станется — он, если посмотреть, и не такое может вытворить, а потом обязательно начнёт пожимать плечами, говоря, что просто был не в себе.
Дилюк же хочет возразить.
Всё эта зараза в себе. Отлично понимает, что происходит, он — почти прежний, просто временно запертый в небольшом кошачьем теле.
Только Аделинда встречала у порога особняка с понурым видом, сознаваясь, что пушистый негодник куда-то убежал, а в округе никто не терял своих домашних любимцев — особенно таких породистых. А затем увидела причину суматохи, свернувшуюся на руках Дилюка — обрадовалась до ослепляющих искр в глазах, сразу протянув ладонь к ушастой голове. Кэйа же приветственно тыкнулся мокрым носом — тоже чёрным, как ночная мгла, — и тихо замурчал, позволяя звуку расходиться вибрациями по телу.
«Это, Аделинда, сэр Кэйа», с самым серьёзным выражением лица заявил в тот же миг Дилюк, поймав на себе встревоженный и непонимающий взгляд. Наверное, Аделинда тоже сначала подумала, что он где-то приложился головой, но терпеливо смолчала, огромное ей за это спасибо. Пришлось наскоро объяснять месть Дионы за излишнее пьянство — Кэйа на это недовольно заурчал. «Коты право слова не имеют», сказал Дилюк ему и получил достаточно болезненный кусь за палец.
Не так себе Дилюк представлял этот день — не так. Но за пределами кабинета уже опускается ночная темнота, а остатки кровавого заката растворяются в глубокой синеве и звёздной россыпи — бриллиантовая крошка, какой переливаются выглядывающие созвездия-путеводители. Где-то там, на небесном полотне, раскрывает сильные крылья его сова, а недалеко — распадается веером цветастый хвост гордого павлина.
Усталость ужасно наваливается на плечи, словно он весь день занимается тяжёлым физическим трудом или ввязывается в одну битву за другой, голодным до крови мечом вгрызаясь в чужие тела.
Тревожность постепенно рассасывается, успокаивается, оставляя только приятный гул в голове. Кэйа, слава архонтам, находится — живой и почти невредимый. Мог же хоть как-то намекнуть с самого начала, чтобы Дилюк не ехал до Мондштадта, расследуя загадочное исчезновение! А если бы он не догадался сразу отправиться к Дионе и до сих пор прочёсывал каждый городской уголок, собирая по крошкам следы призрака?
По коридорам проносятся звуки бега — стремительное тыгыдыканье, эхом отражающееся от стен. Гулкий звук резко заползает в щели и доносится до внимательного слуха — и, судя по всему, Кэйа вознамеривается высечь своими лапками искры, раз так носится. Его бы энергию да в правильное русло... Дилюку помощь с бумажками не помешает.
Если верить словам Дионы, то действие коктейля должно выветриться к завтрашнему утру или в обед. Ухмылка трогает губы: нужно будет рассказать о тех идиотских слухах, которые о нём бродят среди доблестных рыцарей-защитников. Ведьма, как же!
Слегка прикрытая дверь медленно отворяется. Встрёпанный Кэйа вальяжно заплывает внутрь, сыто облизываясь — видимо, Аделинда перед тем, как отправиться домой, покормила его. Пушистый хвост покачивается в воздухе, словно чертит древние каэнрийские руны, — или просто рисует причудливые узоры кистью умелого художника. Невидимые линии сразу же стираются, не последовав за юрким кончиком. Вместе с Кэйей в кабинет врывается слабая морозная свежесть, словно сошедшая прямиком с высоких гор Драконьего хребта — сильные холода, морозом ложащиеся под ноги.
Кот ловко запрыгивает на письменный стол, с небрежностью наступая лапами на бумаги, которые с особой тщательностью перебирает Дилюк. Он невольно хватается за небольшую стопку, чтобы не дать ни одному документу упасть вниз — спикировать подбитой птицей.
Чёрная лапка играючи бьёт по перу, зажатому в пальцах.
— У тебя что, — невесело хмыкает Дилюк, — наконец появилось настроение на беседы со мной?
Кэйа непонятно урчит.
— Работаю, — а в ответ — ещё один мявк. Он лапой давит на перо, пытаясь уложить на лакированную поверхность стола, но Дилюк недовольно на него шикает. — Я тебя предупреждал вчера о своих планах. Ты сорвал мою выходную половину дня. И заставил носиться по Мондштадту. Вот теперь займись лучше чем-нибудь.
Кэйа склоняет голову к плечу, словно так и спрашивая: «я — кот, ты что, совсем дурачок?».
Видимо — да, если не только с кошками разговаривает, но и ведёт полноценные диалоги прямо в своей же голове. Расскажи такое кому — покрутят пальцем у виска и будут совершенно правы. Однако перед ним сидит, помахивая хвостом, именно Кэйа — вблизи его глаза сияют драгоценными камнями на витрине искусного ювелира, а вертикальная полоска зрачка, если всмотреться, чуть-чуть расходится острыми шпилями по бокам — вытягивается знаменем темноты и конца. Древнее наследие, запертое внутри. Кэйа-человек тоже имеет дурную привычку подолгу всматриваться в чужое лицо до тех пор, пока не возьмёт безоговорочную победу в гляделках.
Под дрогнувшими пальцами зудит желание протянуть руку и коснуться мягкой шерсти — утонуть в ней; зарыться носом, вбирая горную свежесть — до обожжённых лёгких, покрывающихся уродливыми пятнами. Кэйа по-прежнему остаётся Кэйей — не без цветущего под рёбрами раздражения щурится, воинственно прижимая ушки к голове. Он демонстративно поднимается на все четыре лапы — нагло топчется на бумагах и антрацитовой подушечкой залезает в ещё не просохшие чернила. Смазанная клякса тянется следом вверх, росчерком скверны перечёркивая ровную вязь букв — Дилюк с силой сжимает зубы. Это же только что заполненная декларация, чтоб его! А Кэйа не тормозит — встряхивается, будто желает шёрстку превратить в острые иглы и вонзить их вокруг, и, повернувшись, пушистым хвостом ударяет Дилюка по лицу с точностью лучника.
— Да ты издеваешься!
Кэйа же, даже не думая раскаиваться, грациозно спрыгивает на пол.
Ему, возможно, не хватает внимания, запоздалой мыслью приходит в голову. Но ведь Дилюк много раз за сегодня пытался первым пойти на контакт, а в ответ ему — угрожающее урчание и небольшие царапины, оставшиеся саднящими полосками на тыльной стороне ладони.
Дилюк переводит осуждающий взгляд с кота на испорченную декларацию, которую придётся целиком и полностью переделывать. С губ срывается тихий выдох — Кэйа и в обычном-то своём состоянии не образец идеального характера, а помножить на кошачьи замашки — точно исчадие бездны. Посланное специально, чтобы изводить их души — хоть бросай все дела, хватай работников винокурни под мышки и стремглав мчись в Собор Фавония отмаливать совершённые грехи.
— Ты невыносимый.
Кэйа ведёт в его сторону ухом.
— Не делай вид, что не слышишь и не понимаешь меня.
Короткий мявк. Совершенно незаинтересованный и меланхоличный.
— Я, чтоб ты знал, всё утро беспокоился, куда ты делся. А может, — Дилюк склоняет голову вбок, — тебя пока что звать Нагломорд?
Кэйа лениво оборачивается. Пристально глядит, словно пытается утянуть на бездново дно, думает что-то — ворочает умные мысли в своей кошачьей головушке, но, судя по всему, возвращаться обратно даже не думает. Гордый — будет корчить обиженную мину и недовольно взмахивать хвостом. Он плавной волной перетекает к небольшому камину, стоящему у стены, одним прыжком забираясь наверх. У Дилюка на мгновение замирает сердце, когда небольшая инадзумская ваза, стоящая декором, опасно пошатывается. Кэйа, ещё раз зыркнув в сторону письменного стола, укладывается позади расписанной керамики.
В душу залезает иррациональное чувство, словно хозяин тут — именно он, а никак не Дилюк. Кэйа же просто великодушно позволяет присутствовать в этих хоромах и вести праздные беседы ни о чём с прислугой.
— Это подарок от наших партнёров в Инадзуме, — терпеливо объясняет Дилюк, замечая дёрнувшееся в его сторону ухо — с маленькой кисточкой на самом кончике, словно у миниатюрного тигра-ришболанда. Кэйа скучающе зевает и тянется лапкой к вытянутой вазе; касается цветов сакуры, будто пытается с ними поиграть. Дилюк жалеет, что у них нет никаких кошачьих игрушек — может, в таком случае Кэйа перестал бы разносить винокурню. В том, что утром горничным точно прибавится работы, не приходится даже сомневаться — своей сумасшедшей беготнёй он точно что-нибудь успел свернуть.
Ваза опасно покачивается, а у Дилюка сводит внутренности неприятным холодком; покрывается тонкой ледяной корочкой, готовой разлететься осколками. Кэйа упрямо глядит в одну точку и, кажется, не моргает, боясь упустить из виду лишний вздох или действие. Настоящий охотник, хитро бдящий за выбранной добычей — и вечная мерзлота бездны, касающаяся обнажённого участка шеи. Мурашки водопадом скатываются по позвоночнику.
— Не. Трогай, — предупреждающе цедит Дилюк.
Но Кэйа не боится — он обманчиво-безразлично моргает, будто бы совсем не заинтересован в новой пакости. Показывает своё кошачье своенравие и несгибаемую волю. Ощущение, будто в маленьком тельце все черты характера зажигаются намного ярче прежнего и берут верх животные инстинкты, а человеческий разум усиленно борется с кошачьим, сливаясь воедино.
Ещё пару раз тронув нарисованный цветок, Кэйа резко сталкивает чурлову вазу с камина, а сам вальяжно разваливается на её месте чёрным пузиком кверху.
Сжав руки в кулаки, Дилюк про себя пытается просчитать до десяти и успокоить огненный шторм, поднимающийся в грудной клетке. Холодное терпение не его сильная сторона; Дилюк — проснувшиеся натланские вулканы и горячая магма, изливающаяся из дымящегося жерла. Трескучие молнии скачут по коже, покусывая, будто так и силятся вызвать перегрузку — мощный взрыв, способный разнести весь кабинет. Он пытается снова себе повторить: Кэйа вряд ли в полной мере сейчас осознаёт, что делает (главное, чтобы после того, как придёт в себя, не притащил новую вырвиглазную вазу замест старой). На кончиках пальцев ощущается привычная теплота. Бить слабых нельзя, звучит наставнический голос почившего отца в голове, проявлять какую-либо жестокость к братьям меньшим — тем более.
Вот обернётся он снова человеком — всё о себе узнает. А лучше Дилюк отпросит Кэйю у Джинн ещё на день-два — и пусть своими руками убирает весь бардак, который устраивает.
К счастью, вскоре Кэйа окончательно успокаивается, сморённый тягучей сонливостью. Он тихо перебирается с камина на терракотовый диван — и, полностью игнорируя любопытные взгляды Дилюка, укладывает декорированную подушку как ему удобно. Крутится на ней, проминая лапками — цепляется иногда когтями за маленькие ворсинки — и сворачивается пушистым кругляшком. Затихает, спрятав влажный нос в передних лапах — у Дилюка вырывается улыбка, ведь человек-Кэйа тоже постоянно укрывается одеялом по нос.
Интересно, как он сам будет ворчать, когда вернётся в норму. Наверняка захочет какое-то время нарочно действовать бедняжке Дионе на нервы, будто совсем ничему не учит жизнь. Нужно будет её предупредить, что ли. И, может быть, на крайний случай попытаться выпросить рецепт.
Время спокойствия даёт необходимую возможность шумно выдохнуть и наконец хоть немного заняться делами, скрупулёзно вчитываясь в мелкие строчки различного текста. Испорченная декларация отложена в сторону до завтрашнего дня — сегодня на неё у Дилюка нет ни настроения, ни хоть каких-то сил. Часть из этой стопки нужно отдать Эльзеру в лучшем случае до завтрашнего обеда, а самому плотно засесть за остальной кучей — и не показывать носа, пока не разберёт всё скопившееся. Стоит заново наладить поставки одуванчикового вина в Фонтейн — человека, с которым Дилюк работал последние полгода, сослали в крепость Меропид за, если сведения информатора верны, оскорбление гидро архонта.
Горничные давно покидают особняк, окончив свой рабочий день. Аделинда перед уходом ещё пару раз заглядывает и спрашивает, не нужна ли помощь с Кэйей, на что Дилюк лишь отрицательно качает головой: в самом деле, он справляется на раз-два с целым отрядом Фатуи, неужели не сумеет совладать с котом?
Переплетение комнат и коридоров за пределами кабинета погружается в звон пустоты — обволакивающая тишина, ложащаяся невероятной вымотанностью на плечи. Дилюк не смотрит на мерно тикающие часы, показывающие приближение полуночи, и не считает, сколько именно сидит за работой. По ощущением — ужасно долго. И весь день кажется до ужаса сумасшедшим, до сих пор не полностью укладываясь в голове.
Фантомное ощущение, что Кэйа сейчас вот-вот распахнёт дверь и вплывёт внутрь, вальяжно присаживаясь на край стола. Дилюк заворчит и попросит слезть, но Кэйа — это Кэйа, чтобы так просто сдаваться. И он найдёт совершенно любой способ, из-за которого сосредоточиться на работе будет невозможно. От лёгких касаний и массажа каменных от напряжения плеч до лёгких, но ужасно возбуждающих поцелуев в шею.
Оставшиеся документы лежат на столе новой стопкой, отсортированные от совсем срочного до того, что можно разобрать позже. Дилюк тихо задвигает за собой массивный стул, спешно раздевается — многослойная одежда шуршит; белая жилетка плавно ложится на спинку поверх тёплого сюртука. Чем меньше на теле остаётся одежды, тем сильнее клонит в сон — может, тело всё-таки намного умнее и предвкушающе понимает, что сейчас можно будет наконец-то расслабиться.
Дилюк осторожно поглядывает в сторону чёрного кома, лежащего на подушке, будто упавшее чёрное солнце — совсем небольшое, но такое же тёплое. Кэйа чувствует, как большая человеческая туша укладывается на мягкую поверхность дивана — как прогибаются с тихим скрипом пружины под весом. Не поднимает голову, делая вид, что крепко спит, но Дилюк отлично знает, что это не так. Кэйа до раздражающего чуткий и реагирующий на каждый шорох — нерадостные последствия ответственности рыцаря. По утрам иногда бывает так, что недовольно ворчит на Дилюка, слишком громко передвигающегося по спальне — насуплено глядит в упор, будто вот-вот — и закуёт в вечность льдов. Но стоит пройти мимо — мягко и цепко хватает за запястье, утягивая обратно к себе.
Кэйа ведёт ухом.
А у Дилюка всё ещё нестерпимый зуд под кожей — острое желание расчесать себя до красноты, только усмирить непонятно сильную тягу положить ладонь на гибкое кошачье тело. И Кэйа, впервые за весь этот день (не считая их возвращения из Мондштадта) позволяет к себе прикоснуться. Дилюк медленно проводит вдоль богатой шерсти, пригладив её — мягкая до одури, как молодая трава, обласканная летним светом. Заморские шелка, изготавливающиеся по древним традициям Ли Юэ. А Кэйа продолжает смиренно терпеть все поглаживания — чуть шевелится, вытаскивая заднюю лапку из-под себя самого, и тихо мурчит. Довольно — в горле пересыхает; по коже расходится слабая вибрация, стоит ему затарахтеть громче.
Невыносимый, — но до чего же любимый.
⪩ ⪨
Утром же Дилюк просыпается от того, что становится трудно дышать. Он сонно ощупывает тяжесть, камнем упавшую на грудь: кожа под чувствительными подушечками пальцев прохладная и упругая. Невесомыми касаниями перетекает от руки, перекинутой через своё тело, дальше — к рёбрам. Нащупывается паучья сеть шрамов разного размера — белёсые линии тянутся к спине. Дилюк не помнит точно, когда Кэйа успевает их заработать — то ли спасал кого-то из своих рыцарей на Драконьем хребте, то ли принял на себя заряженный удар мага бездны.
Дилюк лениво приоткрывает один глаз — и видит перед собой спящее лицо. Человеческое — первые тёплые лучи, проникающие в кабинет сквозь окно, тонкой вуалью ложатся на холодную бронзовую кожу, словно подсвечивая её звёздной пылью. Возвращается — он возвращается, превратившись в самого себя с восходным солнцем, как персонаж из сказок. В груди зарождается пульсирующий тёплый комок — и Дилюк, моргнув, чувственно прижимается губами к чужому лбу в лёгком поцелуе. Но это совсем не значит, что Кэйа не пойдёт убирать всё, что вчерашним днём натворил!
Дилюк совсем не замечает, как Кэйа, сонно заворочавшись, улыбается уголком пухлых губ.
300
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!