Часть 1

Амен давно присматривался к хитрому служителю храма и его ученикам: троица якобы писарей из Гермополя, и лишь одна из них писала хоть сколь-нибудь сносно. Зарвавшиеся, настороженные, скрытные. Слишком подозрительные. Амен наблюдал, внимательно и незаметно, как пугливо они движутся по деревне, как опасливо и при том выжидающе поглядывают на своего наставника. После того, как кто-то пробирается в его дом и крадет несколько вещей, Амен начинает рыть песок, пытаясь уловить легкие следы шезму, сдуваемые ветром пустыни. Он находит слабое звено: мальчишка с капризно пухлыми губами слишком часто озирается и вздрагивает, услышав неожиданный звук или заметив резкое движение. Как пугливая пустынная мышь с огромными ушами. Эпистат подгадывает момент, когда он остается один, без своих назойливых подруг и брата-наставника, а его соседа-охотника отсылает прочь, пробираясь в дом. Завидев Амена, мальчишка застывает, а его темные чернильные глаза испуганно распахиваются. — Господин эпистат? — он быстро бормочет дрожащими губами, нервно сцепив руки меж собой в захват ужасающей силы. Боится, боится его настолько сильно, что вот-вот начнет пятиться к светлой стене из песчаных камней. — Знаешь ли, мальчишка, кто из деревни промышляет черной магией? — Амен делает шаг вперед, затем еще один, наступая. Младший брат храмовника пятится, так же медленно, шаг в шаг аменовым, не сводя с охотника взгляда. — Нет, господин, откуда бы мне ведать, кто ворожит да людей проклинает, — тихо. Шепчет пугливо, то ли боясь разозлить, то ли пытаясь утихомирить. И шагает назад, пока не ощущает оголенными плечами знойное дуновение пустыни — осталось лишь два шага до стены с небольшим квадратным окном. Амен ступает следом. Опускает ладонь на длинный кинжал, пальцы, украшенные мистическими знаками, сжимаются на металлическом рукояти. — Значит, не ведаешь. А Эва, подруга твоя, не она ли ночами ворожит? Больно глаза у нее красивые, чарующие, — эпистат наблюдает, как при словах о красоте девчонки писарь вздрагивает. То ли дорога ему, то ли сам на нее глаз положил. Если же все вместе — и того лучше. — Выколоть бы их, что б не смотрела так дерзко, не завораживала мужчин, — мальчишка распахивает губы, резко вдыхая. Глаза начинают блестеть, будто вот-вот по щеке скользнет соленая слеза. — Такие у шезму бывают, знаешь, — Амен подходит вплотную, прижимая худощавого юношу к стене. Ростом они почти равны, но писарь — худосочнее, слабее, изящнее, как женщина. Такое тело для боя не годится: свалится с первого удара, и больше не поднимется. Его бы брать, хватая большими ладонями, сжимать темную гладкую кожу, не тронутую старостью и болезнями. Ласкать, вдыхая запах белого полуденного солнца, ощущая кожей обжигающий зной. Амен не ведает, что значит быть таким — юным и гибким, хитрым и при том обманчиво невинным, привлекательным и чарующим; ему знакома одна только немилость — немилость солнца, болезненными ожогами пузырящаяся на проклятой белой коже, немилость фараона, свистящая фараонской плетью за спиной, и не той деревянной пародией из ритуальных атрибутов, а толстой кожаной веревкой, оканчивающейся жесткими узлами, и немилость пустыни, острым песчинками впивающаяся в ступни и колени, когда фараон изволил гневаться не слишком сильно и только ставит воспитанника на колени на долгие часы, оставляя без еды и воды. Странный, проклятый, впавший в немилость богов еще до своего рождения — доказательством тому служила белая кожа, похожая то ли на иссохшее дерьмо верблюда, то ли на белые кости рыб, и светлые, светлее неба глаза, которые при взгляде на солнце начинали слезиться и подводили его что на свету, что во тьме. Но самое явное из доказательств — смерть его родителей, которую эти самые боги допустили. Он похож на больного белого крокодила, подходящего к закату жизни, к которому лучше не приближаться. Помимо немилости богов, он познал и немилость людей. Родители скрывали его, прятали, пока не были убиты, а после его травили и били так, что он почти не желал жить, и лишь ненависть, рожденная в детском сердце, и клятва мести, прошептанная в ту роковую ночь за столбом сквозь слезы, не дала ему сломаться, не позволила ему дать кому-то себя сломить. Людская немилость не исчезла, но обратилась страхом, который был во многом лучше жалкого презрения. Удобнее и полезнее. И сейчас он вовсю использует этот страх против мальчишки. — Они взглядом чаруют, погружают в сон, как змея добычу, а затем убивают, медленно, как ядом, напаивая тело своими заклятиями, — эпистат прижимает коленом чужие ноги, правой ладонью хватает за подбородок, а левой наконец достает клинок — проводя им у самых глаз писаря. — Этим кинжалом я много таких отправил прочь, прямиком в пасть к Амат, а сочувствующих им, покрывающих злое колдовство, и того больше, — лезвие оказывается на тонкой смуглой шее. — Если не хочешь отправиться вслед за ними, писарь, говори. Есть ли в деревне шезму? — Да, — выдыхает, захлебываясь вздохом, — есть, рядом совсем. — Кто? — Амен нажимает на клинок, совсем немного, чтобы металл впился в кожу у выпуклого хряща, но не ранил. Припугнуть, надавить, но не убить. Пока нет. Молчание. Амен отвешивает оплеуху, продолжая неподвижно держать длинный нож у самой шеи. Снова молчание. Еще один удар. Сильнее — темно-розовая губа лопается, по подбородку стекает капля крови. — Дия, — мальчишка почти хрипит, его ладони, все еще сжатые в замок, окаменели. Он упирается ими Амену в живот, стараясь сохранить ничтожно малую дистанцию. — Соседка Эвы, та, что пишет лучше. — Ясно, — Амен довольно улыбается, угрожающе обнажая зубы, и проводит клинком в сторону, оставляя на шее писаря садняшую царапину. — И чтоб впредь не смел мне лгать, — сжимает пальцы на челюсти, заставляя мальчишку распахнуть рот от боли, и вжимается коленом между его ног, натягивая ткань нижнего одеяния, прижимает нож к обнаженному боку. — Ты понял? — эпистат угрожающе понижает голос. Мальчишка пытается кивнуть, затем начинает часто-часто моргать, выдавая блеющее «Гааа». Эпистат отвешивает еще несколько сильных оплеух, оставляя на скулах ссадины, пока не добивается от писаря более внятно ответа: «Я понял». Амен отпускает его, почти откидывает на стену, толкая головой назад: — Если узнаю, что соврал или не сказал чего, вернусь. И уже не буду таким сдержанным. Как только белая, как лунный свет, спина Амен удаляется прочь, Рэймсс падает на пол, разводя дрожащие колени в стороны. Позор, какой же позор. Его колотит, от страха тоже, но еще… теперь он прекрасно понимает Эву, едва ли не с первой встречи капающую на проклятого богами эпистат ядовитой слюной. Тут невозможно устоять, даже если ты на грани жизни, стоишь почти у самых врат туда, где живым места нет, он заставит, принудит силой ощутить самую яркую жизнь. Возжелать себя на грани помешательства, потому что взамен на проклятье, отобравшее у него цвет и защиту, награжден богами сумасшедшим обаянием. Такого невозможно не возжелать, нельзя проигнорировать, и остается только принять этот постыдный факт. — Исфет, за какие деяния? — Рэймсс болезненно откидывает голову, ударяясь затылком о стену. Легко не будет, он подписал Дие смертный приговор, но лучше она, чужая и ненужная, чем кто-то из них — брат, Эва, или он сам. Юный шезму проводит по лицу, щупая болезненно тянущие следы на челюсти, проводит по шее и шипит, ощущая царапину. Она саднит, мелкие песчинки, пылью оседающие на пальцах, царапают еще сильнее, раздражая свежий порез. Как же позорно, как же сладко и… юноша проводит языком по губам и закрывает глаза. Он ничего не будет делать с тем, что вызвал Амен, а просто подождет, пока тело само успокоится. Нечего доводить и так щекотливую, постыдную ситуацию до абсурдного апогея. (июнь '24)