Часть 1

С самой их первой встречи он узнал в нем лучшего соперника из всех виденных. С самой их первой дуэли он стал одержим им. Готов был пойти за ним хоть на край света. Найти хоть какую зацепку, чтоб выйти на него и продолжить смертельную схватку. Даже не упустил страшной возможности стать на время безмолвным актером театра абсурда самых отмороженных содомитов в истории и маленькой девочки, основавшей секту поедания сырых мозгов. И пусть он только попробует не принять вызов. Когда градус бредовости вырос до невыносимой отметки в битву на пивоварне с фейерверками, Вася наконец его нашел. Он мог бы застрелить Огату, если бы только тот не дернулся в последний момент. Да что он там увидел? Впрочем не так уж и хотелось его убивать. Есть даже некоторая романтика и интим в их поединках: по нескольку часов сидеть, неотрывно глдя друг на другв, унимая сердце и пряча горячее дыхание. Был бы он маленькой девочкой (или Който), то обязательно на радостях от таких мыслей сделал бы что-нибудь подобающее в таких ситуациях маленьким девочкам и Който. Пока Огата бежал и одновременно дрался с каким-то очередным гомиком с человечками на щеках, Василий стал усердно думать, где обоснуется его противник, и уже отталкиваясь от этого, пошел в предпогалаемую нужную сторону. Однако, расправившись с этой надоедливой пешкой-не-пешкой-цуруми, Огата решил спрятаться на самом видном месте. "Не показывай противнику спину" - так гласит главное правило любого боя. Если Василий пойдет туда, откуда будет удобно выстрелить в Огату, то Огата зайдет ему за спину. Главное на глаза не попасться. Да, подло. Да, но зато очень весело. На новом месте Павличенко все никак не мог найти японца. Тот про себя посмеивался, сидя в темном углу за кучей ящиков. Игра определенно стоит свеч! Прицел давно направлен на русского, осталось нажать на курок... И снова этот силуэт. Брат стоял, загораживая обзор. Ни черта не видно, в глазу плывет. Только не сейчас, уйди, не мешай! Сердце стучало в висках, воздуха не хватало. Херовый из тебя снайпер. Одноглазый, так еще и галюны ловишь. Наверняка это Юсаку и говорил.Огата задыхался в чувстве собственной неполноценности и бесполезности. Задыхался в необъяснимом страхе перед убийством. Василий услышал шорох в дальнем углу. Как бы незаметно развернуться? Он снова огляделся. Огаты нигде не было, значит можно осторожно подползти туда. Звук из-за ящиков напоминал учащенное дыхание, тщательно подавляемое. Вот же бедняга, сидит в темнотище и теснотище и сам себя душит. Павличенко осторожно подошел ближе, а воображение рисовало страшные вещи, которые могли бы так напугать сидящего в углу, что тому уже, кажется, фиолетово на огромного мужика с винтовкой. Хякуноске чувствовал себя откровенно ужасно, Юсаку стоял над душой и сверлил осуждающим взглядом. Он не видел глаз, но чувствовал это во всей его фигуре. Он просто застыл с винтовкой, боковым зрением поглядывая на подбиравшегося к нему русского. Почему-то сейчас в голове мелькали странные мысли о том, как сильно разочаруется в нем противник, узнав, какую злую шутку с ним сыграли. Почему-то сейчас это было важно. Почему-то сейчас очень не хотелось прослыть подлецом и предателем, коим он, впрочем, и являлся. Брат повторял одно и то же, но суть уловить никак не удавалось. Наверно эти мысли он и транслировал. Может он и не говорил ничего членораздельного. Или на другом языке? Вася, приготовившись к тому, чтобы увидеть там уже любую хтонь, порабощающую еле живого, но не сломленного человека, поднял последний ящик. Никаких чудовищ и ужасных тварей, только Огата. От сердца отлегло, но ненадолго. С одним ответом вопросов стало только больше. Василий что-то удивленно промычал и (сам себя испугавшись) протянул ему руку. Все равно тот, кажется, не в лучшей форме. Огата загнанно смотрел на брата, слышал какие-то возгласы снаружи и чье-то гортанное ворчание над ухом. Все темнело и плыло, только коричневое пятно мельтешило перед единственным глазом. Не пошевелиться. Замах. Пощечина. Мир стал снова ясен. Этот русский поравнялся с ним и взял на удушающий. Уж больно слабо. Когда на свою протянутую руку вася не встретил никакой реакции, он не на шутку разволновался. Пускай они враги, но Огате явно нехорошо. Виновато глядя в одну точку, он что-то злобно шептал. Когда человек душой не здесь, хорошо бы его встряхнуть, так думалось Васе. А еще когда его маленьким мальчонкой мучали кошмары, мама всегда утешала и обнимала. Интересно, получится ли такой фокус провернуть с Огатой? Или прошетать "тише, тише, никого тут нет"? На удивление тот даже поначалу слегка приластился, но вскоре стал хорохориться. - От.. отъебись. Василий, оторвавшись от объятий, ошарашенно посмотрел на огату. В глазах загорелся лучик надежды и радости, он достал блокнот с карандашом, бысто и как можно разборчивее записал: "Ты знаешь русский?" - да... - с одной стороны огата очень хотел, чтобы его оставили наедине с его проблемами. С другоц, этот русский ведь не отстанет. "Ты как?" - да? - В другой ситуации вася от души бы посмеялся. "Я понял. Пойдешь со мной. Не собираюсь я тебя сейчас убивать." - Куда? "Подальше отсюда." Ах, и почему жизнь каждого, кто хоть раз пересекался с Сугимото или Цуруми или, не дай бог, с обоими сразу обречена превратиться в сон больного наркомана? Огата не верит и не доверяет уже ничему и никому: ни единственному глазу, ни ушам, ни людям, ни собственному разуму, ни всему этому дерьму вместе взятому. Ну да, между ними несколько минут назад была смертельная схватка, а теперь они вдруг спасаются и спасают друг друга от прежней жизни. Он и не удивится, если сейчас этот русский (имя котого Огата так и не выяснил) отрастит себе язык и зубы и заговорит стихами на чистом япоском. Нет, он скорее удивился, что этого не произошло. И что они просто как дураки бегут с этой пивоварни в неизвестном направлении. А еще вместо него теперь противник(?) стал задыхаться в своей тряпке. Они замедлили ход и уже в какой-то максимально мрачной подворотне остановились. - Сними эту... херню. - м? - какой же этот русский догадливый, сразу понял и обнажил шикарные шрамы на щеках. - Оу, а здорово я тебя - угу - А... Как тебя зовут? Он сразу же начеркал в блокноте имя. Ага, разобрать бы еще в этой темноте. -Ва-си-лий? -угм - Так куда и зачем мы? "Я больше не хочу с теми людьми видиться, они странные и шумные" - А еще постоянно лезут не в свое дело и ведут себя хуже детей. -пхпхпхпххх - Так зачем ты взял меня? "Я весь этот путь ради тебя проделал. Мне с тобой в разы лучше, чем с ними. Когда тебе полегчает, можем продолжить поединок. Не хочу, чтобы те люди нам мешали." Огата даже и не знал, что сказать. Как реагировать. Да не смешите, он кому-то нужен? Сначала хотелось расхохотаться и уйти, но полный надежды чуть ли не щенячий взгляд не позволил. С другой стороны, никто ведь не запрещал воспользоваться чужой добротой? Вот только не охота. Опротивело это все. Нет, он наверняка подцепил какую-то ужасную болезнь. Стопудово это какой-нибудь вирус, который живет в оленьих мозгах или читатапе, или просто разносится воздушно-капельным путем, но главное что от этой айновской девчонки и проклятого Сугимото. Потому что не было ни дня до встречи с ними, когда у Огаты случалось такое сильное воспаление совести. А сейчас на тебе: то в крысу убить не выходит, то с горем пополам он вдруг принимает чужую заботу, то на чужие чувства плюнуть не получается. Или это в этом Василии проблема? - Хорошо. Что ты предлагешь? "Можем пока что поселиться в каком-нибудь заброшенном доме, если ты не возражаешь." - Напомни, а почему я должен быть с тобой? "Не должен. Просто я подумал, что вдвоем безопаснее, к тому же тебе нехорошо." Ну вот снова Огата как в другой чужой мир попал. Мало того, его никто ничего не заставляет, так еще волнуются о его благосостоянии. Хотя все-таки демонстрировать слабость слишком рискованно. Сегодня он, может, и корчит из себя добряка, а завтра преспокойно надавит на больное. Но выбор правда невелик. в конце концов в критической ситуации он ведь всегда сможет сбежать или защититься. На удивление быстро они нашли полуразрушенную лачужку. Ночь была хододная, пришлось разводить костер прямо в полу. Крыша протекала страшно, ветер врывался и шатал еле живые стены. Огата свернулся калачиком и очень хотел съежиться до состояния черной дыры. Заснул он быстро. Спал беспокойно, мучимый кошмарами. Вася, наоборот, своими боками исколесил пол дома пока ворочался. Сна ни в одном глазу, столько мыслей и непоняток. Что произошло в том углу, что увидел Огата перед этим, почему сейчас во сне у него такое обеспокоенное лицо? Руки чесались его нарисовать. Этот сморщившийся нос, поджатые губы, бегающие под веками глаза, нахмуренные брови-скобочки, общий неизвестный страх на бледном лице. За шурханьем мягкого карандаша он вдруг поймал себя на мысли, что приятно знать о человеке больше, чем просто род его деятельности и успехи в ней. И что хотелось услышать больше объяснений, хотелось прикоснуться к чужоц боли и забрать ее. И что гораздо приятнее этого самого человека видеть в хорошем расположении духа и без хронических кошмаров. Считая возгласы какой-то местной очень громкой птицы, он наконец заснул. Морозным влажным утром они ушли в сторону леса охотиться. Точне охотился только Огата, потому что Вася отказался тратить патроны на что-то кроме нового соседа, а вот какая-нибудь хижина не повредит. Он отыскал удобно поваленное неподалеку от реки дерево, застелил сырой пол и подобие потолка ветками и тряпьем, которое прихватил с заброшки, палками вымостил недостены, пустое пространство забил мхом и землей, камешки разложил кругом, подготовив место для будущего костра. Порылся в сумке и обнаружил там мешочек с приправами. Поискал всяких знакомых трав и грибов, зарисовал прикольный цветочек и начал разводить огонь. Огата вернулся ближе к сумеркам с тремя крупными утками и почему-то спросил, что они будут есть. "А что мы должны есть? Уток же, не?" - Да кто ж вас, русских, знает.. - пробурчал Хякуноске и принялся нервно ощипывать птиц. Вася тем временем начал нарезать добытое во время тихой охоты и разделывать уже ощипанных. Этого должно хватить на несколько дней, пока они не найдут пристанище получше невнятной хижины. Две с половиной утки зажарили, из оставшегося сварили страшную мешанину наподобие супа. То ли на сытый желудок спалось лучше, то ли погода сама по себе была благоприятнее вчерашнего, то ли про рай в шалаше и "в тесноте, да не в обиде" не наврали, но в любом случае на этот раз было куда уютнее. Несколько дней они слонялись по Саппоро в поиске жилья. Наконец обосновались в небольшом домике, там решили остановиться ненадолго. Максимум на месяц, а дальше ехать в Россию, потому что в Японии их могут обнаружить давние знакомые и хорошие друзья и втянуть в очередную бессмысленную резню. Ну как, решили? Вася как-то невзначай случайно предложил, а огата как-то невзначай случайно согласился. С ним он чувствовал себя так хорошо и безопасно, как за каменной стеной. Скорее даже как у большой и теплой русской печки, которая и грела, и усыпляла, и готовила, и просто была неотъемлемой частью такого родного и незнакомого дома. Разум подсказывал, что это все неправда, что его просто очередной раз используют в корыстных целях, что, окончательно усыпив его бдительность, враг обязательно нанесет самый больной в жизни удар, что его снова бросят и оставят одного вместе с призраком брата и чувством неполноценности. Где-то через 2-3 недели Огата вдруг заметил что голые стены обрастают местными пейзажиками, портретами соседей, набросками животных и зданий. Ну то есть о художественных навыках Василия он к тому моменту все прознал, тот даже регулярно продавал серьезные работы,которые в благоприятных условиях стал клепать раз в 2 дня, просто вдруг стало интересно. Одним вечером за готовкой Огата краем глаза проглядел, как Вася почиркивал в своем блокнотике с таким красным лицом, будто перед ним во всей красе позировала самая горячая женщина на свете, так еще и без одежды. Конечно художники не люди, ну или не совсем нормальные, но вот Огата с его глюками даже брата давненько не замечал, что уж о голых женщинах говорить. Оторвавшись от риса, он незаметно подошел к художнику, беззастенчиво разглядывая собственную спину. И так же бесстыдно засмеялся, когда Василий, подняв голову и не обнаружив перед собой своей музы, забегал глазами по всей комнате с крайне удивленным лицом и чуть не упал, когда заметил ее позади себя. С каждым новым наброском Вася чувствовал, как понемногу снова влюбляется. Как краснеет, когда его рисунки видит Огата. Хорошо, это не в первый раз и оправдания уже выдуманы. Хотя тогда они и не пригодились, та девушка чуть ли не сама постоянно наведывалась к Василию домой, час-полтора позировала, а потом, так сказать, всякое было. Свой конец их отношения встретили до смешного прозаичный - не дождалась с войны и загуляла с другим. Огата вдохновлял страшно. Его лицо хотелось изображать постоянно. Было в нем что-то словно от кошачьих. Так еще и ненастоящий глаз выглядел иногда живее родного. Ладно, родной был не просто пустым, но и бездонным и как будто матовым. Глаз с темной радужкой, сливающейся со зрачком, он видел достаточно, но в них можно было хоть свое отражение разглядеть. А у Огаты они как безлунная ночь. Плюсом даже для азиатов черты лица его были интересными и необычным. Еще через две недели с активной продажи картин, шкур, рыбы и прочей животины они накопили достаточно, чтобы более-менее легально проехать на поезде в Россию. Мало того, никто о дуэли не заикался, даже мысли о ней оба с беспойством отгоняли. И оба понимали, что когда-то это все закончится, что никаких чувств друг другу у них нет и что одним прекрасным днем они спокойно друг друга перестреляют. А еще оба понимали, что обманывать самого себя - вредно для здоровья. Огата, как ему казалось, боялся даже больше Василия. Прожив такой тихий и мирный месяц, он понял, что все-таки есть на свете хорошие люди, и все, что говорил Юсаку - правда. Осознание того, что он прожил всю жизнь неправильно и за зря давило очень больно. Что вместо финиша обратно шел на старт. Что был неправ все это время. Неадекватное чувство вины за все содеянное, за бессмысленно прожитые годы, за незаслуженно хорошее к нему отношение со стороны Василия и просто за то, что он такой, захлестнуло с головой. Легче никогда не станет, уж лучше умереть, чем жить так, никто его не простит, - нашептывал брат. Недавно пришло в голову, что призрак Юсаку - это искусственно созданная и хорошо прижившаяся совесть. Василий казался ему единственным, кому можно об этом сказать, но не отпустило бы чувство долга за то, что попросил о помощи. На деньги, отложенные для самого себя, Огата все чаще покупал краски, кисти и холсты и тайком подкладывал в общую кучу. Даже если эти подарки не заметят, он все равно скорее задабривал не художника, а свою совесть. Подавленное состояние Огаты Вася не мог не заметить. И новые краски тоже. В благодарность и для поднятия настроения он принял правила игры и, пока никто не видит, подсовывал его портреты то в карман, то в сумку, то под подушку. Иногда, боясь вот так вот в лоб сказать, он подписывал эти бумажки: "Спасибо за белила, постоянно из не хватало" "Где ты эти кисточки достал, они ж как чугунный мост стоят!" "Опять кошмары мучают?" И с каждым новым витком этого странного соревнования "кто-кому-сделает-приятнее" Огата все больше привязывался к Васе. Когда он уже вошел во вкус, пришлось приостановить игру. Они перескли границу по воде, сели на поезд до Владивостока и поселились на втором этаже какой-то бывшей сгоревшей фотостудии. Ремонт прошел тут знатный. Одной бессонной ночью Огата понял свои чувства к Васе. С ним хотелось проводить все свободное и не очень время, его хотелось радовать, ему хотелось доверять. Если он завтра скажет ему, что совсем не хочет продолжать дуэль, что будет? Будет ли он ему нужен? Будет ли все как прежде? Испытывает ли Вася то же самое или просто выжидает, пока его жертва не изъявит желания убить охотника? А еще он вспоминал битву на пивоварне и его теплые и мягкие объятья. И сердце заходилось быстрее. И в голове вдруг появилась и тут же выместила все остальные мысли фраза "я его люблю." Он так и не заснул, унимая страшно колотящееся сердце. Что с ним будет? Весь день его настроение являло собой страшную сместь радости и тревоги. За ужином Огата решился во что бы то ни стало сказать обо всем, что надумал. Вот только когда он сел, Вася достал альбом и карандаш и с ужасно увлеченной ухмылкой принялся рисовать его встревоженное лицо. Под таким пронзительным взглядом непривычному человеку трудно просто поесть, не то, что сказать о своих чувствах. Но Огата в этих голубых глазах уже третий месяц тонет на постоянной основе. Он не проиграет в гляделки, и если придется, в снайперском сражении тоже. Ведь в таком случае он все равно проиграет жизнь. - Послушай, Вася. Я подумал, что ты .. должен это знать. - мгм? - Я, - Огата сделал глубокий вдох и на выдохе протараторил, - тебя люблю. Руки тряслись, сердуце готовилось выпрыгнуть из груди, оба глаза смотрели в одинакувуб даль и казалились одинаково пыстыми. В голове стало резко чисто. Василий, кажется, перенял эту тревогу и дрожащими руками долго писал ответ. За это время Хякуноске мог бы 10 раз провалиться со стыда, 15 раз умереть и, может быть, заплакать, если бы мог. Еще страшнее стало, когда он всю свою писанину перечеркал. А потом раскрыл руки для объятий. И дрогнувшим голосом шептал - и я тебя... а время так медленно текло и все казалось таким нереальным, и в целом мире только они вдвоем. И шепот - пожалуйста, давай не будем убивать друг друга, давай останемся тут, будь со мной.. Вася прижимал к себе так сильно, что хрустели кости. И почему-то намокло плечо, в которое он утыкался. И почему-то пойманная Огатой и приготовленная Васей утка стала в разы вкуснее