Глава 10: Фундамент заботы

Их спальня превращается в больничную палату. Кровать приходится вынести, и вместо неё ставят специальную больничную койку. К ней подключена капельница, высота меняется с помощью пульта, и самое главное — есть столик, на который можно положить еду и удачно повернуть прямо к лицу Ёнмина. Жаль только, что он почти ничего не ест. Юнги один раз попытался кормить с ложечки, но встретил настолько безразличный взгляд, что невольно вздрогнул и трусливо отступил. У Чимина тоже ничего не получилось. Единственный, с кем Ёнмин хоть как-то взаимодействует, — Намджун. Сначала он долго смотрит на энигму, потом вздыхает, позволяя спокойным слезам скатиться по щекам, и роняет отстранённое: — Юнги, уйди. Намекая на тени. Юнги поначалу пытался оставить хотя бы маленькую незаметную точку, но Ёнмин на сверхъестественном уровне ощущает присутствие теней и молчит. Учитывая, что гнетущее молчание — это то, что их окружает постоянно, Юнги приходится подчиняться. Он хочет, чтобы Минни выговорился. Выплеснул ту боль, что застряла в теле и отравляет организм; начал обвинять, кричать, реагировать хоть как-то, потому что это опустошение разрушает намного сильнее. Намджун говорит, что у Ёнмина нет сил: — Понимаешь, он восстанавливается. Во время… кхм, было потеряно много крови. Сейчас организму надо опять перестраиваться, а это — резкие скачки гормонов, постоянная физическая и психологическая усталость… — Ты хочешь сказать, что его реакция… нормальная? — Юнги нервно сжимает ладонью край стола, бросает взгляд на Чимина, но тот смотрит в сторону. Такой же бледный и вымотавшийся, как брат, такой же молчаливый. — Я имею в виду, что… я не жду, что он будет… чёрт-чёрт-чёрт. Четвёртое «чёрт» хочется проорать, но Юнги сдерживается. Стискивает зубы, разрывает увеличившимися когтями внутренние стороны ладоней и пытается быть спокойным. «Пытается» — здесь ключевое слово. — Юнги, — Намджун подходит опасно близко, словно не боится, что его оттолкнут, — и с силой стискивает плечо. Давит пальцами на болевые точки, но это действует вполовину меньше, чем могло бы. — Юнги, послушай. Ёнмину нужна тишина и покой. Много сна. Это нормально, если он не хочет есть, как и будет нормально, если он начнёт есть много сладкого. Ему тяжело, и, увы, это не то, с чем можно справиться за короткое время. — Я понял. Понял. Чёрт подери, Юнги ничего не понимает. — Что мы должны делать? — тихо спрашивает Чимин, продолжая смотреть в сторону. Не поднимается с дивана, не двигается и, кажется, не дышит. — Как мы можем помочь Минни? — Быть рядом, — Намджун оборачивается в сторону омеги. — Не давить, не настаивать что-то делать, поддерживать. Отказ от еды — это нормально, но вы должны видеть разницу, когда это отказ, а когда он просто забывает, что надо есть или пить. Вы должны давать ему ощущение безопасности: осторожные прикосновения и никакого обвинения. Чимин отстранённо кивает, и Юнги вместе с ним. — Вам же тоже больно, — тихо говорит Намджун, прикрывая глаза, — разделите с ним эту боль. Ёнмину надо чувствовать, что он не один. — Он не один, — одновременно отвечают Юнги и Чимин, впервые за последние три дня, пересекаясь взглядами. Юнги видит в глазах Чимина отражение своей же боли. А ещё обвинение, злость, раздражение. Хотя бы нет ненависти, потому что Юнги себя ненавидит. Он постоянно прокручивает в голове одну мысль: «Было бы всё иначе, расскажи он близнецам об эксперименте?». Намджун не подтвердил, но и не опроверг факт того, что выкидыш случился по вине Ханыль. Он просто разводит руками, говоря, что всё было хорошо, а потом перестало. Иногда так случается. Иногда это просто невозможно предсказать. Юнги часами прокручивает в голове недели после УЗИ, где они впервые услышали сердцебиение малыша, и пытается понять: что он пропустил. Какие были сигналы? Что скрывалось в теле Ёнмина? Мог ли он понять… — Намджун, — Чимин дёргано поднимается с дивана. Он весь в чёрном — словно в трауре — и на лице читается скорбь. — Намджун, скажи, мы могли… могли что-то сделать? Намджун смотрит на Юнги. Пытается понять, рассказал ли он Чимину об эксперименте Ханыль? Грустно ухмыльнувшись, он отрицательно качает головой. — Ничего, — выдыхает в итоге Намджун. — Порой выкидыш происходит даже… у самых здоровых людей, Чимин. Чимина ответ не устраивает. Он поджимает губы, хмурится, складывает руки на груди и прожигает Юнги проницательным взглядом. Злобно рассекает хвостом воздух, выдыхает шумно и громко, раздувая крылья носа. Во всем его теле читается вопрос, который всё никак не прозвучит. Благо, Намджун всё равно понимает. — Если бы… — спустя минуту молчания он пытается подобрать слова. — Если бы я знал что-то, что ставит под сомнение успех беременности именно Ёнмина, то рекомендовал бы аборт. Но, Чимин… — Он бы не согласился, — с болью роняет Чимин. — Ёнмин бы до последнего надеялся, что всё будет хорошо. И в этом проблема, да? Ёнмин бы надеялся, но знал, что шансы этого «хорошо» не высоки. — Будьте рядом с ним, — повторяет Намджун ещё раз, сжимая плечо Юнги. — И будьте такими, как прежде, а не как сейчас. — А что сейчас? — резко спрашивает Чимин, словно не видит своего же разочарования в Юнги. — Сейчас вы одиночки, — Намджун выдерживает колкий взгляд омеги. — А должны быть семьёй. Чимину нечем парировать, да и Юнги тоже. Они — каждый из них — расползлись по своим углам и пытаются делать вид… нет. Они не делают вид, что всё нормально. Они игнорируют реальность, где всё ненормально. Юнги себя за это ненавидит. Позволяет жгучей, острой ненависти отравлять организм, а мыслям — разъедать разум. С того дня, как его руки собрали кровь Ёнмина с простыней, прошло всего три дня, и всё это время он изводит себя сожалениями. Не плачет. Не кричит. Не крушит. С хладнокровным равнодушием истязает изнутри: прокручивает воспоминания о случившемся, сидя в кабинете и глядя в стену. Чанбину приходится забрать на себя все важные дела, связанные с городом, потому что несмотря на то, что его омега подвергается насильной трансформации, он единственный, кто остаётся в порядке. Юнги просто не справляется. Как не справлялся, пока держал секрет о прошлом в себе, так и не справляется сейчас. Он может уничтожать города, убивать людей, других энигм, если потребуется, но перед своими омегами — слаб. И эта слабость подкашивает ноги, сковывает руки, сжимает цепями тело. Эта слабость убивает, и Юнги готов умереть. Только вот смерть ничего не изменит. Давон пожертвовал собой, и чем это обернулось? Тем, что его дети остались на попечении беты, которая смогла их скрыть, но не смогла защитить себя. Тем, что его жена умерла, а перед этим провернула эксперимент, который способен изменить мир. Тем, что он оставил после себя только ощущение кислого разочарования. Юнги так не хочет. Юнги хочет, чтобы его семья была единой, здоровой и любимой. И именно эта мысль помогает собраться: встать с кресла после ухода Намджуна и прийти к Ёнмину. Никто не говорил, что ему надо быть активным. Ему просто надо… быть. Рядом. Сидеть около койки, держать за руку, гладить пальцы и всем своим видом показывать: «Ты мне важен. Я не отвернусь от тебя». Присматривать за Ханой, не пускать гостей в дом, даже самых настойчивых, а Джин пытается навестить Ёнмина трижды за неделю. Не обещать того, что не получится выполнить. Юнги приносит чай, даже если Ёнмин не готов пить; накрывает пледом, готовый к тому, что плед скинут; целует в висок, ожидая резкой реакции. Чимин, наблюдая за подходом Юнги, подстраивается. Иногда поправляет спутанные волосы, убирая прядки челки со лба, помогает мыться в душе, массирует стопы, ладони и целует вялые пальчики руки. Чимин даже начинает готовить, хотя не особо любит это и — о, чудо! — именно подгоревшую кашу Ёнмин соглашается есть. Восстановление идёт медленно, натужно, но главное — что оно идёт. Пусть Юнги и Чимин не разговаривают друг с другом, не спят вместе и неосознанно избегают тактильного контакта… ради Ёнмина они проглатывают неуместную гордость и объединяются. Для того чтобы поддерживать любимого — ими обоими — человека, слова не нужны.

***

Их кровать всё ещё тут, в этом доме. Она воняет кровью. Удушающе, неприятно царапая носоглотку, когда Юнги делает вдох в любом месте, не важно, будет это кухня или подвал. Звериный нюх — нюх энигмы, который потерял потомство — улавливает отвратительный аромат смерти. Юнги эту кровать хочет уничтожить. Разломать в дребезги, в щепки, не оставить ни единого клочка матраса. Но вот только это не поможет, верно? Или поможет? Может, стоит убрать раздражитель? Юнги думает ровно неделю и два дня, считая от выкидыша, прежде чем решается. Хватает одной рукой каркас, второй — матрас, и со всем этим добром вываливается на улицу. Только тут запах крови развеется по ветру, исчезнет, истлеет и больше никогда не вернётся. Он швыряет кровать на землю, не обращая внимания на жалкий скрип дерева, и примеряется. Как же лучше разодрать эту прогнившую предательством мебель? — В облике лигра будет удобнее, — звучит сбоку, и Юнги резко оборачивается. Видит застывшего Чимина с плотно сжатой челюстью и напряжёнными кулаками. — Я помогу. Это первое, что Чимин говорит ему за всё время после выкидыша, и обращается в зверя. Величественный, рыжий с чёрными полосками тигр мягко опускается лапами на землю. Ступает осторожно, вкрадчиво. Приценивается. Принюхивается. Рычит. Такой несдержанно животный, что Юнги невольно восхищается и обращается следом. Лигр выше, шире, массивнее. Светлая шерсть оттеняет более тёмную Чиминову, но не это главное. Главное то, что они, не сговариваясь, полагаясь лишь на одни инстинкты и безусловное доверие, набрасываются на кровать. Ломают её, разрывают когтями и клыками, отшвыривают куски как можно дальше, зная, что вассалы потом приберутся. Они рычат — зычно, несдержанно — и когда кровать с матрасом полностью уничтожены, переключаются друг на друга. Чимин ожидаемо нападает первым. Метит в шею. С рявком пытается завалить Юнги на бок, чтобы быстро одержать победу, но не учитывает, что не он один тут страдает. Не считается с чувствами своего энигмы, поэтому не побеждает с наскоку. «Сколько лет спаррингуемся, а ошибки всё те же», — рассеянно думает Юнги, ускользая от прямых атак лап. Они обмениваются ударами, толкаются, падают на землю — то один, то другой — рычат, скалятся и под конец отчаянно ревут. Два раненных зверя, которые потеряли куда больше, чем незапланированного наследника. Им обоим не так уж и важен ребёнок, росший в утробе Ёнмина, им важен был их партнёр, их половинка, их возлюбленный. Им важен тот, кто сейчас, свернувшись калачиком, тихо плачет, уткнувшись в подушку. Юнги пропускает удар. Один, второй, десятый… Он позволяет Чимину нападать, даёт повалить себя на землю, а когда тигриная лапа заносится в смертельном ударе — обращается в человека. Юнги смотрит на застывшего разъярённого тигра, так и не завершившего атаку, и тихо говорит: — Я облажался, Чимин. Лапа опускается рядом с лицом — грузно, тяжело, опасно. Когти разрывают плотную землю, оставляя борозды и засыпая грязью, а Юнги всё говорит: — Мне надо было тебе довериться. Тигр рычит, и в этом рыке звучит: «Да, надо было». — Но прошлого не вернуть. Ты это понимаешь, да? — судя по тому, как тигр фыркает — да, понимает. Юнги чувствует, как сердце ускоряется, помогая словам выскользнуть наружу. Запоздавшим, не совсем уместным, но чертовски необходимым. — Я забрал те документы, в которых раскрывается хранимый мной секрет о вас с Минни. Готов прочитать? Тигр отходит на шаг назад и начинает расхаживать из стороны в сторону, принимая решение. Когда Чимин в звериной форме, его в разы легче читать: по движению усов, ворчанию, тому, как лапы роют землю. Он эмоционально открыт и не замечает, насколько уязвимым выглядит. — Идём, — Юнги пружинисто поднимается с земли. Отряхивает одежду, морщится от вида хаоса, устроенного ими, и отдаёт мысленный приказ вассалам прибраться. Главное, что кровати больше нет, а Чимин заговорил с ним. — Идём, Чимин. Нельзя и дальше… игнорировать друг друга. Тигр фыркает и не становится человеком. Идёт следом за Юнги, ударяя лапами по полу и порыкивая каждый третий шаг.

***

Юнги замирает в ожидании. Смотрит на Чимина, выбравшего читать документы об эксперименте, сидя на диване, и пытается предугадать реакцию. Омега разозлится? Будет кричать? Обвинять? Ненавидеть? Выплеснет ли свою злость, кинется ли крушить или попытается сдержать нарастающий внутри эмоциональный ком? Если до этого момента Юнги терзали предположения, как же пройдёт этот разговор, то теперь в голове умиротворяющая тишина. Страха нет, напряжения тоже. Все карты открыты и, это, наверное, неправильно, но облегчение помогает трезво смотреть на происходящее. Он оценивает сосредоточенный вид Чимина, подмечая мельчайшие детали: расширившийся зрачок, выступившую на коже тигриную шерсть, бьющийся о диван хвост. Феромон становится горьким и утапливает кабинет в состоянии удушающего… бешенства? Юнги не уверен. — Это всё объясняет, — тихо говорит Чимин, и его голос звучит странно: не надломлено, не зло, не отстранённо. Он явно пытается осознать за один раз слишком много информации и не справляется. — Так абсурдно… Я жил, осознавая, что мне не хватает какой-то маленькой детали, чтобы в полной мере понять себя. И вот, — Чимин покачивает листом бумаги, — вот эта деталь. Руки Чимина дрожат, а глаза — обычно полные яркого огня — сейчас тусклые, безжизненные. Юнги взволнованно отталкивается от стола, рядом с которым стоял всё это время, и делает шаг к дивану, готовый быть остановленным в любой момент. Но Чимин не останавливает. Омега в целом выглядит погружённым в себя, сосредоточенным на мыслях. Даже слова роняет так, словно не осознаёт, что говорит вслух: — Она говорила мне. Постоянно говорила: «Ты должен быть рядом с братом. Никто кроме тебя не сможет позаботиться о Минни». Всё время это был я, только я рядом с ним и для него. И так как это было с самого детства, Юнги, то я не задавался вопросом: «А почему?». Ведь мы братья — я старше, он слабее. Это просто правильно. Юнги вздрагивает, когда слышит своё имя. Значит, Чимин осознаёт, что и кому рассказывает. — А потом появился ты, — Чимин горько хмыкает, скашивая невидящий взгляд на листы бумаги в руке. — И Ёнмин влюбился, значит, и я должен. — Ты… — Не должен, знаю-знаю, — Чимин прикрывает глаза. Его грудная клетка вздымается слишком часто, слишком мелко — он находится на грани паники, но не замечает этого. — Что, я зря, что ли, столько лет провёл в терапии? Но… это не отменяет того, что я вижу сейчас. Мама… эта женщина буквально запрограммировала нас любить друг друга. Не дала нам выбора. Лишила возможности быть… собой. — И всё же ты делал выбор, — решительно говорит Юнги, сокращая дистанцию и опускаясь перед Чимином на колени. Забирает бумаги, мягко вынуждает повернуть голову к себе. Пытается поймать взгляд — и не может. Чимин смотрит сквозь него, сквозь стены, в пустоту, где всё равно нет ответов. — Посмотри на меня. Посмотри и скажи, что ты выбрал быть со мной только потому что так хотел Ёнмин. Чимин поджимает губы. — Или что решение взять управление над частью территории клана Мин — не твоё, — Юнги прокручивал эти аргументы в голове так часто, что сейчас они легко выскальзывают наружу. — Или может, страсть к коллекционированию не принадлежит тебе? Нелюбовь к готовке? Или наоборот — любовь к тренировкам? Ханыль лишь попыталась задать вектор вашим личностям, но с того момента прошло почти двадцать пять лет. И её рядом не было сколько? — Тринадцать лет, — глухо отвечает Чимин. — На год больше, чем она была рядом. — Так почему ты сомневаешься? — У Ёнмина случился выкидыш, потому что это твой, а не мой ребёнок, — с болью говорит Чимин, закрывая глаза. — Если бы… — У моей матери до меня случилось два выкидыша, а она была сигмой, — не соглашается Юнги. — Это физиология, Чимин, и реакцию тела предугадать просто невозможно. Даже Намджун не может сказать, дело в последствиях эксперимента Ханыль или в чём-то другом. — Ты спрашивал его? — Можешь спросить сам, когда он придёт на плановый осмотр Ёнмина. Чимин рассеянно кивает, подаваясь вперёд. Их лбы сталкиваются, а феромоны мягко переплетаются, пытаясь подобрать правильное соотношение, чтобы не перебивать запах. Их внутренние энигма и омега пытаются найти баланс, пытаются восстановить пошатнувшееся доверие. Юнги искренне надеется, что они справятся. — Мы должны рассказать Минни, — роняет Чимин. — Он винит себя. Не говорит этого вслух, но я чувствую его боль. И она очень разрушающая, Юнги. Просто невероятно. — Хорошо, — Юнги осторожно опускает ладонь на шею, оглаживая большим пальцем кожу. — Мы скажем ему вместе. — Да, — Чимин судорожно выдыхает, продолжая мелко вздрагивать. — Надо было… мне надо было настоять. Если бы ты тогда не убедил меня, то мы были бы готовы. — Ты не смог бы, — Юнги качает головой, зная, что никакие слова Чимина не смогли бы заставить его раскрыть секрет тогда. Только сейчас, зная и видя последствия, он готов с радостью изменить прошлое. Жаль, что это просто невозможно. Самонадеянность и страх за омег сыграли с ним плохую, отвратительную шутку. Если бы они все трое знали правду, то даже случись выкидыш, было бы проще пережить последствия. Юнги шепчет усталое: — Прости. Чимин в ответ тяжело вздыхает. Дёргается, как-то слабо и боязливо, а потом прижимается к губам в сухом поцелуе. Удерживает касание, не пытается надавать или инициировать близость, не стремится углубить поцелуй. Юнги не мешает. Дышит их феромонами, вспоминает, каково это просто держать Чимина в руках. Прошло всего полторы недели, даже меньше, а по ощущениям — вечность. Время тянется столь болезненно долго, что кажется, нельзя откладывать разговор с Ёнмином, но… Они не двигаются с места. Чимин всё так же жмётся. Пытается найти ответ внутри себя? На какой вопрос? Юнги хочет помочь, вот только не знает как. Уже натворил дел, решив за всех, и это не привело ни к чему хорошему. Он устал плодить боль, но способа вырваться из этого замкнутого круга пока что не видит. — Ты прав, что я выбрал быть с тобой не из-за Ёнмина, — судорожно выдыхает Чимин, отстраняясь. — И раз ты мой выбор, то и все твои ошибки тоже мой выбор. Ты… думал, что так будет лучше, а я поверил. Может, не стоило, а, может, это наоборот было лучшее решение на тот момент. Не знаю, Юнги. — Давай, я просто пообещаю, что следующего раза не будет. — Давай, — Чимин слабо улыбается. — Обещаю, что с тобой я буду делиться всем, — слова даются легче, чем Юнги думал, — даже если буду считать, что ты не должен знать. — Хорошо, — Чимин кивает, отстраняясь окончательно и давая возможность Юнги подняться с колен. — Я тоже обещаю, что буду выпытывать у тебя всю информацию. Юнги устало посмеивается. Протягивает руку, чтобы Чимин мог за неё ухватиться и подняться с дивана — омега принимает помощь, а потом тянет его на себя. Прижимает к себе крепко и бережно, обнимает, утыкаясь носом в сгиб шеи. Метки ужасно не хватает, но сейчас точно не место и не время её обновлять. К тому же, это стоит делать, когда они втроём снова будут вместе. Как раньше.

***

Рассказать Ёнмину правду в тот же день, когда её узнал Чимин, не получается. Они оба просто не могут подобрать правильные слова, а давать читать документы кажется неправильным. Юнги предлагает подождать пару дней — они всё равно ничего не решат — и сосредоточиться на командной работе. Больше поддержки, присутствия и безусловной любви. Сначала Ёнмин не замечает изменений: всё так же пассивно лежит в койке и смотрит в потолок или стену; а потом удивлённо выдыхает, когда его несут мыть в две пары рук. Юнги водит мочалкой по ногам, Чимин массирует кожу головы, осторожно намыливая волосы и старательно избегая ушек. Они в ролях читают ему сказки, напевают колыбельные, тихо, словно и не ему даже, рассказывают последние новости. Юнги расспросил Джина о делах в Консерватории, а Чимин получил от Феликса краткий отчёт по состоянию. Они оба вскользь делятся жизнью Ханы, так до конца и не понимая, больно Минни слышать о ней или нет. Со стороны это, наверное, выглядит странно, потому что они как будто общаются с пустотой. Говорят, чередуя фразы: — Курс подготовки Феликса к эксперименту завершён. В ближайшие пару дней начнётся фаза трансформации и займёт от трёх до пяти дней. — Джин во всю готовится к летнему балу, а когда начал жаловаться, что ему не хватает рук — получил помощь со стороны Тэхёна. — Хана собирает поделки с детского садика, чтобы потом показать тебе их, — осторожно говорит Чимин и, заметив опустившуюся на лицо тень, тут же переводит тему: — А Чонгук ругается, что его не подпускают к данным эксперимента. Чанбин против… говорит, что не доверяет тому, кто так долго не соглашался помочь. — Если бы Хосок был гибридом, то точно курочкой-наседкой. Он не отходит от Джина, постоянно помогая со всякими бытовыми мелочами. — Потому что он ничего не смыслит в искусстве и совершенно бесполезен в делах Консерватории, — хихикает на это Чимин, скашивая взгляд на суетливо завозившегося Ёнмина. — У него было традиционное аристократическое воспитание, поэтому он умеет играть на паре инструментов, но и только. — Ещё он неплохо танцует, — Юнги чувствует необходимость защитить честь вассала. — И умеет вышивать крестиком. — Главное, что таскает тяжеленые папки с отчётами и своевременно приносит стакан воды, — цокает Чимин, приподнимая уголок губ вверх, когда замечает дёрнувшееся ухо Ёнмина. Юнги на последнюю реплику Чимина поднимает руки, признавая поражение. Они оба нервно замирают, пытаясь понять — включится ли Ёнмин в разговор или нет. Судя по всему — нет. Стоит им замолчать, как только-только зажёгшийся на дне глаз интерес угасает обратно. И они могут бесконечно делать так, говорить обо всём на свете, потакая желанию Ёнмина утопать в собственной боли, но… Чимин переглядывается с Юнги. Без слов спрашивает: «Сейчас?». И получает такой же молчаливый ответ: «Давай попробуем». Способа рассказать правильно про эксперимент Ханыль нет, но Чимин сразу дал понять, что эту часть он берёт на себя. И сейчас его уши и хвост тревожно подрагивают, а ладони скользят по бёдрам в попытке успокоиться. Юнги чувствует потребность помочь, поэтому бросает осторожное: — Намджун говорит не только о Феликсе. — Да, — Чимин облегчённо выдыхает, благодарный за осторожную подводку к главной теме. — Он говорит ещё и о нас с тобой, Минни. Это впервые, когда они обращаются напрямую к Ёнмину. Зовут его по имени. Конечно, в первые дни после случившегося они пытались говорить с ним, но это не работало. Пришлось прекратить. Сейчас тоже нет гарантии, что попытка увенчается успехом, вот только других вариантов не осталось. Хорошо, что уши Минни вяло двигаются, поднимаясь вверх. Чимин, уловив тусклый интерес брата, немного приободряется. Пересаживается на край койки и опускает ладонь рядом с пальцами Ёнмина, не касаясь их. — Минни… — голос Чимина напряжён, но не срывается. Юнги невольно задерживает дыхание. — Я… мы узнали кое-что. О нас. О том, почему мы такие, почему… почему твоё тело так отличается. Уши Ёнмина выворачиваются в сторону Чимина, а пустой взгляд перетекает со стены куда-то в район плеча брата. — Помнишь, мама постоянно говорила нам, что мы должны быть всегда вместе? Что мы принадлежим друг другу, и никто кроме нас не сможет… — Чимин прерывает сам себя, гулко сглатывая. — Она создала нас такими: эмоционально и физически зацикленными друг на друге. Она сделала так, чтобы… чтобы ты… ты… — Чтобы ты родил идеального сигму от Чимина, — хрипло подсказывает Юнги, внимательно отслеживая реакцию Ёнмина. Он не ждёт, что омега подскочит на месте или что кинется сразу же расспрашивать детали, но и неосознанного отклика достаточно. Ёнмин шумно выдыхает, неловко ёрзает на месте, и его взгляд соскальзывает уже на Юнги — не в глаза, но рядом, в районе ключицы. — Да, — Чимин взволнованно зарывается пальцами в волосы. — В тех документах, где она описывала эксперимент, отдельно был расписан целый блок о том, что ты… что ты не должен зачать до обращения в вампира. Конечно, она зациклилась на том, что ты не должен зачать от меня, но в общем и целом… учитывая сложность эксперимента, она могла что-то сломать в тебе. Они оба не до конца уверены в этой части. Намджун не смог подтвердить, что дело в опытах Ханыль, но признал, что это самый близкий к действительности вариант. Потому что Ёнмин — сильный и крепкий омега, а тело просто стало отторгать плод. — Твой организм не справился с беременностью не потому, что ты слабый или неправильный, — Чимин возвращает ладонь на койку, мягко приближаясь к пальцам Ёнмина, но не рискуя их коснуться. — Может быть, это последствия эксперимента, а может, просто случайность. Никто не знает. Но вот в чём я уверен: это не твоя вина. Ты делал всё, что мог. Ты стойко переносил боли, тошноту и реакцию на феромон Юнги. Ты принимал все негативные последствия беременности и… молчал там, где мог бы говорить и жаловаться, но ты пытался защитить нас, да? Ёнмин прикрывает глаза, позволяя паре слезинок скатиться по щекам. А потом кивает. Юнги ещё никогда не был так счастлив столь маленькой ответной реакции. — Это не твоя ошибка, Минни, — тихо говорит Чимин, с болью смотря на брата. — Это ничья ошибка. Просто… так случилось. Мы все не были к этому готовы, и не то чтобы хоть кто-то может быть готов к подобному. Просто… Голос Чимина срывается, и он сам весь сдувается, бросая беспомощный взгляд на Юнги. — Просто знай, — и Юнги подхватывает, — мы рядом. Мы любим тебя и никуда не пропадём. Мы разделяем твою боль, милый, и всегда будем на твоей стороне. Ёнмин тихо всхлипывает. Одной ладонью закрывает глаза, а второй — той, что лежала на койке — хватает пальцы Чимина, судорожно цепляясь за них. Юнги осторожно накрывает руки омег своей, крепко сжимая, одновременно защищая и скрепляя. Слёзы текут и текут — беззвучно, без рыданий, выплёскивая всё то, что Ёнмин копил в себе эти дни. Чимин не торопится ловить слезинки, не говорит «не плачь» — продолжает сидеть рядом и держит за руку. Юнги тоже молчит. Мягко поглаживает большим пальцем сплетённые пальцы, контролируя феромон, чтобы тот не был слишком тяжёлым. Они не считают, сколько времени проходит, но когда Ёнмин всхлипывает в последний раз, то слабо тянет их руки на себя, словно приглашая лечь рядом. Койка — не самое удобное место для троих, но они всё же находят способ разместиться. Ёнмин оказывается в защищённом коконе из двух тел и впервые, пожалуй, за долгое время свободно выдыхает, затихая. Засыпая. Юнги позволяет себе только одно — мягко поцеловать котёнка в макушку. Чимин с небольшой заминкой повторяет за ним и погружается в лёгкую дрёму следом, разделяя с братом сон.