Вернутся к фанфику
клятвы [skktober]
26 октября 2026, 15:20 У двери одиноко стоит хилая коробка, доверху набитая пожитками. Мятые вещи, какие-то книжки, пузырьки таблеток, мотки бинтов, очки для чтения с облезшей правой дужкой — иногда приходилось заматывать её изолентой, потому что Дазай почему-то наотрез отказывался покупать новую оправу. Чуя никогда не спрашивал о причинах, он предпочитал тратить время на оскорбления, а потом всё равно покорно садился и заматывал чёртовы очки — именно так, как он умел, по-особенному, чтобы за ухом не натирало кожу.
Осаму однажды пошутил, что он просто перестанет читать, если они расстанутся, и Чуя больше не сможет заматывать очки изолентой. Проще перестать читать, чем научиться самому, потому что именно так — с любовью, смешно жмурясь, говорил он — у Дазая сделать не получится.
Эти старые очки он напялил и тогда, когда читал с мятой бумажки собственноручно написанную свадебную клятву. Что-то про то, что смерть — это единственное, чему позволено будет их разлучить. Даже вступая в брак, Осаму предпочитал остаться собой.
Накахара же говорил о другом. О том, как болезненна и мощна его привязанность, и что однажды всё может разрушиться от того, как сильно он прикован к Дазаю. Правду говорят: где ни бросай привязанную псину, она всегда найдёт к тебе дорогу. В их случае смерть — и правда единственный способ со всем покончить, однако Чуя, как бы прискорбно ни было это осознавать, всё ещё любил жить.
Поэтому он взял всё в свои руки и первым оставил на бракоразводных документах оттиск печати ханко, внутренне гордясь, что получилось не дрогнуть. Дазай же колебался и не стеснялся этого. Тогда Чуя ещё чувствовал в себе остатки злости и лишь гордость не позволила спросить, какого хера тот не колебался, когда спал с другими, но замер именно тут, когда одно движение — и всё будет кончено.
Куда же делись блядские «оставь меня в покое», «мне нужно побыть одному», недельные отсутствия, чужой запах на одежде, какие-то стрёмные таблетки в кармане тренча и не пойми откуда взявшиеся синяки на лице? Тогда Накахаре ещё было не похуй на разрывающийся в клочья брак. Когда он смотрел, как Осаму берёт в руку штамп и оставляет оттиск, ему было уже почти похуй на то, что закончилось так, как он и предсказывал.
Нет, Чуя тоже не был святым. Однако он хотя бы немного боролся. Он до последнего терпеливо заматывал дужку очков и оставлял их на журнальном столике в гостиной, куда на диван переехал спать Дазай.
Никто из них ни слова не говорил об этих блядских очках.
— Это всё? — бесцветно спрашивает Чуя, и Осаму, замерший вдруг над коробкой, вздрагивает.
Накахара заранее собрал все вещи Дазая, уже давно вросшие и нашедшие своё законное место в квартире, что когда-то была холодной холостяцкой берлогой Чуи, где он только ночевал и принимал душ. Он методично прошёлся по квартире, заглядывая в каждый уголок, под каждый шкаф, за каждый предмет мебели, чтобы не осталось ничего, что напоминало бы об Осаму. Конечно, им придётся ещё не раз встретиться по совместным делам Агентства и Портовой мафии, однако в своём пространстве Чуя чувствовать его не хотел.
Пришедший ко времени и — удивительно — даже не опоздавший Дазай всё равно прошёлся следом по всей квартире, точно так же проверяя каждый уголок, но Чуя знал: он даже не смотрит, лишь тянет время. Хотелось, чтобы он поскорее взял свою ёбаную коробку в руки и исчез из этого дома. Все эти инородные предметы, что когда-то просто визуально раздражали, а потом полюбились, потому что полюбился их владелец, стали вызывать злость.
Уродская вырвиглазная кружка, что нарушала однотонный чёрно-изумрудный оттенок посуды в шкафу; дурацкий плед с рукавами, который Осаму купил на барахолке, а Чуя потом конфисковал — всё равно надо вернуть, купит себе потом другой; потрёпанные однотонные белые рубашки с пожелтевшими подмышками, которые Накахара чуть ли не с боем заменил на качественные, новые и сидящие точно по размеру (а этот хлам Дазай всё равно выкидывать отказался); ночник в виде дискошара, из-за которого пришлось купить ночную маску на глаза, потому что Осаму не мог спать в кромешной темноте; раскиданные по дому листочки-записные книжки-визитки-дневнички, стащенные из Агентства и постоянно использующиеся в качестве закладок для книг… в общем, вещей было достаточно, хоть и не много.
Такая небольшая коробочка, а каким-то образом он умудрялся занимать столько места тут.
— Кажется, всё, — отвечает Дазай, ещё раз осматривая коробку со своим барахлом. В третий раз.
Чуя сжимает зубы, отворачивается и чувствует затапливающие всё существо полярные чувства… облегчения и стыда. Оттого, что скоро эти вещи, как и их обладатель, наконец-то исчезнут из этого дома. Стыдно, что ему так этого хочется прямо сейчас. Стыдно поднять глаза и посмотреть на сгорбленные плечи Дазая, натягивающего тренч. Стыдно бросить последний взгляд на вечно появляющуюся дырку на носке в районе большого пальца — она всегда образуется, когда Осаму очень долго, часами, бродит по улице, пытаясь решить в мозгу очередную интеллектуальную дилемму. Чуя не хочет знать, какую дилемму Дазай решал перед приходом к нему. Чуя не собирается гадать о вероятностях, он устал. Чуя не хочет думать, что никто уже не заставит его сегодня выкинуть эти дырявые носки в мусорку, потому что «блядь, Осаму, не позорься, у тебя ящик целых».
Это больше не его забота. И Дазай… тоже.
— Что ж… — нарушает затянувшуюся паузу Чуя и протягивает руку.
Осаму тупо смотрит на чужую ладонь, пока до него не доходит смысл жеста. Он достаёт из кармана ключ от квартиры — символический жест, на самом деле, потому что Дазай в любой момент может взломать замок, они оба это знают. Накахара сжимает ключи, всё ещё хранящие тепло ладоней Осаму, и кивает. Даже снял с них ублюдский брелок с плюшевой чихуахуа. Чуя почти открывает рот, чтобы задать вопрос, но с клацаньем захлопывает, опомнившись. Он не хочет ничего знать.
— Мне пора, — роняет Дазай, наклоняется, подхватывает коробку и дёргает ручку двери. Не ёрничает, не скалится, не издевается даже. Чуя не желает знать, почему так. Его это не касается. Он не смотрит в цепляющиеся за каждый микрожест и дрожащие карие глаза. — Пока, Чиби. К сожалению, тебе ещё не раз придётся меня увидеть.
— Ага, — кивает Накахара. У него нет сил придумывать ответ. — Пока, Осаму.
Он ждёт, пока Дазай шаркающе скроется за поворотом коридора, и захлопывает дверь. Тишина спускается на плечи вместе с облегчением и ещё большим, чем прежде, горчащим чувством стыда. Он избавился от всех раздражающих сетчатку глаз вещей, как и от раздражающего внутренности Осаму, тогда почему… так?
Чуя бесцельно бродит по опустевшей квартире, бессмысленно подмечает опустевшее пространство, отсутствие зубной щётки, бинтов, что перестали вдруг вываливаться в раковину, стоит только открыть дверцу шкафа… кажется, будто даже запах тут вдруг стал другим.
Он заходит в спальню, плюхается на кровать и нащупывает в кармане брюк шероховатый комок. И это самый-самый постыдный чуин секрет, ведь на скомканной бумаге — косые иероглифы, выведенные рукой Дазая.
«...мне ни в коем случае не клянись...»
Украденная из его прикроватной тумбы бумажка, что когда-то служила опорой и помогала найти слова, когда Осаму — как казалось Чуе — до одури влюблёнными глазами смотрел на того, кто вот-вот станет супругом, и нёс что-то про разлучившую их в будущем смерть.
— Вот оно как вышло. Она даже не успела до нас добраться.
«...и, кстати говоря, там ты ни в горести, ни в радости...»
Чуя водит кончиками пальцев по шероховатой бумаге. Это единственное, что он никогда не отдаст. Неисполненная клятва куда существеннее сосущей пустоты.
«...пообещай не быть со мною рядом...»
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!