Барицентр

      — Я знаю, что это ты был тем котом, Сан. Это отвратительно. Никогда больше не подходи ко мне. — У Уёна в глазах отвращение и ненависть, похуже той, которую Сан видел на младших курсах.       — Уён, я не…       — Понравилось тайно за мной наблюдать? Ещё и поцеловал без спроса! Ты самый жалкий и ужасный человек, которого я когда-либо знал.       Красные волосы развиваются на ветру, трава под ногами шелестит вместе с полами их мантий. Они свалились друг на друга во время матча, грязь налипла на форму, а синяк на пострадавшей от кулака гриффиндорца щеке горел. Сан не чувствует конечностей, не может сделать вдох даже с усилием и, кажется, плачет.       Уён смотрит со злостью. Затем выражение лица сменяется на безразличие. Холодное, пугающее. Шаг, второй, резкий разворот, взмах красной формы.       Только не это. Только не безразличие. Ругай, бей, кричи, только не уходи так, словно меня больше нет! Я здесь! Все ещё здесь, грязный, униженный, такой отвратительный, но все ещё здесь!       — Уён!       — Уён…       — Что «Уён»? Сан! Просыпайся уже, мы опоздаем на завтрак!       Сан резко подрывается, открывая слипшиеся от слез глаза, и наконец-то глубоко вдыхает ещё и ещё, пока лёгкие не упрутся в ребра. Хёнджин смотрит на него с беспокойством и тревогой, сжимает плечи, выводя круги большими пальцами по футболке.       — Сколько времени?.. — Сан быстро протирает лицо ладонями и вскакивает с кровати, на ходу стягивая пижаму. — Это был кошмар…       — Да, определенно кошмар. Ты ныл во сне и ударился лицом о тумбочку — так сильно по кровати метался. Я уж думал у тебя приступ или что-то вроде…       Сан ничего не говорит. Только мычит, натягивая форму, и приглаживает влажными от пота ладонями волосы. Плевать на укладку.       — Дай мне три минуты умыться…       Сан сбегает, переваривая продукт собственного сознания. Все слишком реально. Слишком живо. Колени от пережитого страха до сих пор подкашиваются, а сердце все никак не уймется.       Если бы не вчерашний вечер… Если бы не это глупое признание… Что ему теперь делать? Как продолжать существовать? Стоит ему хоть краем глаза увидеть красную макушку… Он же просто развалится. На месте. На запчасти, неровные и уродливые. Он едва уснул ночью, успокоившись только от присутствия Хёнджина рядом. Даже попросил обняться, словно маленький обруганный ребенок.       Как же он жалок.       Жалок и отвратителен.       — Перестань, — Хёнджин идёт близко, прижимается плечом к плечу, поддерживая физически, заставляя чувствовать реальность, а не пребывать в кошмарном сновидении. — У тебя на щеке царапина от удара об угол. Может всё-таки дать тебе мазь?       Они осторожно приближаются к Большому залу, прислушиваясь к шуму. Все давно завтракают, болтают, смеются. Хёнджин тоже чувствует волнение — словно сейчас они с Саном были одним целым. Одним телом с двумя головами, осторожно заглядывающим в зал, сканирующим столы и лица.       — Он там…       Тело разделяется.       Сан делает шаг назад. Затем ещё два. Отходит на безопасное расстояние, словно большие двери вот-вот резко распахнутся, являя всем слизеринского неудачника, выставляя насмех.       Вот, смотрите, это тот самый парень! Да-да, тот, который признался и сбежал, как никчёмный трус!       — Да брось, он тебя даже не заметит…       Но Сан в это не верит. Ладони взмокли, внутренние органы скрутились в один толстый жгут, доставляя дискомфорт, а страх упорно лез по глотке вверх, застревая комом и вызывая приступ тошноты.       Он облажался. О, Мерлин, он действительно самый жалкий неудачник из всех неудачников.       Хёнджин резко хватает за руку. Так же резко втягивает в Большой зал, пряча за своей спиной и быстро проходя мимо столов других факультетов. Он даже игнорирует кричащую ему что-то Ирэ, шестикурсницу с Пуффендуя, мысленно извиняясь за это. Он потом сводит ее на свидание. Угостит любимым коктейлем. Позволит зацеловать все лицо, как она это часто делает, несмотря на смущенное сопротивление слизеринца.       Хёнджин извинится. Но сейчас он в первую очередь лучший друг. Как бы это ни было нечестно.       — Ешь, пока время есть, — они благополучно добираются до стола, и Хван быстро накидывает в тарелку Сана еду. — Сначала завтрак…       — …А потом все остальное! — хором распевают их однокурсники и соседи по комнате, услышав любимую фразу, даже не вникая в обстановку.       Это вызывает на лице всех вокруг улыбку. Сан улыбается тоже, дрожащей рукой набивая полный рот. Сначала завтрак, а уже потом… Что бы там ни было.       Уён сверлит взглядом. Ждёт, когда его взгляд станет настолько невыносимым, что слизеринец обернется сам. Но этого не происходит, и раздраженное цоканье вырывается само собой.       — Что такое? Вы снова подрались? — Марк дожевывает кусочек пирога, слишком для него солёного. Сегодня ему все кажется солёным. Не потому ли, что вчера они с Донхёком поругались из-за пустяка? — Донхёк вчера мне тоже врезал, но у него рука не такая тяжёлая. А ты, видимо, всю силу приложил, да?       Марк кивает в сторону слизеринского стола, издали заметив царапину на щеке Чхве. Уён ее замечает тоже и невольно хмурится.       — Я его не бил… Да и не ругались мы… — шумный вздох, закушенная губа, неровный ритм, отбитый пальцами по столу. — Эй, Марк, как ответить на признание, если меня, очевидно, теперь будут избегать?       Капитан давится соком — струйки вырываются из ноздрей, вызывая слезы. Брови снова оказываются слишком высоко на лбу, а глаза готовятся вывалиться прямо в тарелку с недоеденной кашей.       — Нет, молчи, иначе ты заорешь, — Уён протягивает салфетку, впихивает в руку друга выпавший кусочек пирога и вздыхает. В висках начинает пульсировать. — Если я начну встречаться с Саном, это сильно скажется на наших со Слизерином матчах?       Марк давится снова, теперь уже воздухом, а Чон лишь закатывает глаза, хлопая его по спине. Марка становится даже жалко — весь красный, залитый слезами, определенно ошарашенный происходящим и, судя по всему, жалеющий о том, что умеет слышать.       — Не думаю… — сипло выдает он, вытирая слезы краем мантии. И почему-то слезы не прекращаются. — Вы, типа…       — Не знаю. Не спрашивай. — Уён нагло перебивает и решает переключиться, оборачиваясь к Пуффендую и замечая обеспокоенный взгляд Донхёка, направленный на них. — Донхёк выглядит грустно. Почему вы поругались?       — Я сказал, что у Чонхо красивый парень… — Чонхо напротив резко поднимает голову от своей тарелки, все такой же спокойный, но с опасной искрой в глазах взглянув на Марка. — …а потом Донхёк дал мне в живот и ушёл, ничего не объяснив.       — Не парень, а друг, — поправляет Чонхо, снова опуская взгляд в тарелку. Его уши только что покраснели или?.. — Донхёк, между прочим, тоже красивый, но ты ему никогда этого не говорил.       — А зачем мне говорить то, что и так очевидно? Тем более я никогда не говорил обратного!       Уён в моменте теряется в происходящем. Снова бросает взгляд на спину Сана, сгорбленную и напряжённую, представляя себе его лицо.       Сан тоже красивый. Даже слишком. Раньше его это бесило, а сейчас? Вызывает улыбку.       — Друг? Тот самый магл? — Чон зачесывает челку и наклоняется ближе к Чонхо, щурясь на заалевшие щеки. — Я тоже хочу его увидеть! Он наш ровесник?       — О, у него у глаза родимое пятнышко, такое милое! И ещё глаза красивые! Кстати, нос тоже красивый, и волосы примерно до сюда?.. О, а ещё… — что-то прилетает Марку по макушке, и он резко замолкает, оборачиваясь. Донхёк смотрит как-то потерянно, сжимая в руках учебник по травологии, а затем фыркает, показательно закатывает глаза и уходит.       — Я думал, ты умный, — Чонхо вздыхает, отодвигая от себя тарелку и допивая сок залпом.       Капитан растерянно моргает, мотая головой то в одну сторону, то в другую, а затем вскакивает с места, убегая за другом, едва не сбив с ног первокурсников Когтеврана, столпившихся у входа, как кегли для боулинга.       — Он додумается, — Уён провожает Марка взглядом, а затем резко наклоняется ближе к Чонхо. — Покажи. Клянусь, заглядываться не буду.       — Да иди ты…       Разглядывая магловский полароид с действительно красивым парнем, держащим в руках крупного щенка добермана, Уён на мгновение забывает обо всем. О Сане, о признании, о том, что ни Хонджун, ни Сонхва до сих пор ничего не знают. Эффект ли это от внешности парня на полароиде?..       — Ты обещал не заглядываться, — тихо напоминает лучший загонщик Хогвартса, неловко убирая фотографию друга обратно. — И нет, он не мой парень.       — Проморгаешь, — Чон хитро улыбается, а затем отводит взгляд куда-то под потолок, игриво накручивая короткую прядь на палец. — Я ведь уведу.       Чонхо никак не комментирует эту шутку, хотя порывается что-то сказать, набрав в лёгкие воздуха. Приходится сдуться, как лопнувшая пачка чипсов, быстро и с последствиями. Спалился.       Пирожки на завтрак были слишком солёными, а каша слишком сладкой, что заметили, однако, не все.

***

      Зельеварение. Гробовая тишина. Искрящееся в воздухе напряжение. Снейп докапывается даже до лучших, явно находясь не в духе. Кто-то шутит про слишком сладкую кашу, за что получает по затылку за лишний шум и минус сто баллов факультету.       — На первом этапе ваше зелье должно быть светлого, чистого бирюзового цвета, ни на тон темнее или светлее. Все, кто не справятся на этом занятии, будут выполнять первый этап в свободное время.       Снейп проходит по рядам, краем глаза заглядывая в котлы и заставляя всех волноваться. Даже Уён долго вымеряет граммовки, чтобы попасть идеально в тон и не переделывать позже.       — Потому что на следующем занятии мы будем заниматься вторым этапом приготовления, и двоечников никто ждать не будет.       Среди звуков размеренного бурления и редких звонов склянок Снейп слышит тихое «Оно зелёное…». Ухмылка сама лезет на лицо, и с резким взмахом черной мантии профессор поворачивается к, конечно же, Чхве Сану, громко обращаясь:       — Какое зелье мы готовим, Чхве Сан?       Слизеринец едва не падает в обморок, поднимая испуганный взгляд на мужчину. Хёнджин рядом шепчет название, прекрасно зная, что в нынешнем состоянии друг, скорее всего, даже возраста своего не вспомнит.       — Укрепляющий раствор, с-сэр…       — Какого цвета должен быть раствор к концу этого занятия?       — Б-бирюзового, сэр…       Снейп удивленно хмыкает, не ожидая верных ответов от самого провального студента. Однако ухмылка задерживается лишь на мгновение, сменяясь холодным, суровым выражением лица.       — У вас есть полчаса, чтобы превратить этот болотный зелёный в бирюзовый, Чхве.       Снейп скрывается за дверью класса, когда через десять минут к нему приходит профессор Стебль за советом, помахав из коридора. Напряжение мгновенно спадает, плечи студентов опускаются, и тихие перешептывания разносятся по помещению подобно цунами. Паника читается в глазах многих, пока они советуются друг с другом, оценивая оттенки зелий.       — Может, если я поплачу в это зелье, оно смилуется и приготовится правильно само?.. — бормочет обречённый на провал Сан, в действительности ощущая покалывание в носу от подступающих слез.       — Эй, Сан! — Хенджин пихает друга в плечо, заставляя поднять голову и… встретиться взглядом с Уёном, стоящим прямо напротив со своим учебником.       Все тот же жгут из органов, все тот же ком, но ко всему прочему — покрасневшие глаза, дрожащие конечности и настолько громкое сердцебиение, отдающее в черепную коробку, что Сан больше вообще ничего не слышит. Но ему и не нужно.       Уён ничего не говорит. Берет учебник слизеринца, кладет вместо него свой — с подписями на полях и дополнительным стикером с подсказкой. Хёнджин удивлённо заглядывает в него и не замечает, как гриффиндорец уходит на место так же быстро, как подошёл, и без лишних слов начинает исправлять и свое зелье, и зелье друга, пока тот наблюдает за удаляющимся выцветшим красным.       Снейп с толикой разочарования принимает правильно приготовленное зелье у обоих слизеринцев, списывая все на чистую случайность и удачу.       — Эй, Сан, — Хёнджин снова идёт рядом, снова трётся плечом, обращает внимание на себя, на реальность. — В учебнике была записка. Держи.       Сан вздрагивает, видя перед собой стикер с подсказками и непонимающе моргая. Хван на это лишь закатывает глаза, переворачивая бумажный квадратик на другую сторону и снова впихивая в руки друга.       Только попробуй не прийти после занятий на поле, Чхве, мать твою, Сан.       — Он все узнал? Сон был пророческий? Он меня убьет. Он точно собирается меня убить.       — Очень на это надеюсь.       Впереди ещё три часа занятий. Три часа, за которые Сан точно успеет сойти с ума окончательно, уйти в мир собственных фантазий, отрываясь от реальности, где его не ждёт встреча с ним.       С Чон Уёном. С самой горячей звездой во вселенной.       Сан точно сгорит заживо.

***

      — Если он не придет, я его точно убью.       Сонхва порывается что-то сказать, вбирая побольше воздуха в лёгкие, и вертит головой, наблюдая за расхаживающим туда-сюда младшим. Хонджун только напряжённо наблюдает исподлобья, сжимает руки на своих плечах, впиваясь в ткань пальцами с недавно отросшими ногтями.       — Чхве Сан? Серьёзно?       Уён замирает на месте, медленно поворачиваясь к друзьям. Хонджун встречает его взгляд. Такой же острый. Такой же серьезный. Может быть немного ревностый.       Ревностный?       — Черт, это серьезно Чхве Сан… — выдыхает Хонджун, сдаваясь. Плечи опускаются, напряжение покидает тело, оставаясь лишь слабым тлением где-то в кончиках пальцев. — Я не знаю, что сказать… Сонхва, скажи что-нибудь!       Сонхва лишь вздыхает, откидываясь на плечо Хонджуна, и мягко улыбается. Туча, закрывающая солнце, наконец проплывает мимо, и долгожданный луч пробивается через окно, падая на пуффендуйца, подсвечивая волосы. У Хонджуна перехватывает дыхание, и он, впервые прочитав мысли своего парня, впервые все поняв без слов, просто по теплому взгляду, кивает.       — Если Сонхва поддерживает, то я тоже.       В одной из спален гриффиндора становится светло. Марк на соседней кровати чешет затылок, чувствуя себя то ли лишним в их компании, то ли радостным из-за сопричастности. Чонхо только ухмыляется, прячась за учебником.       — Я все ещё зол, хён, что ты мне ни слова не сказал о том, что постоянно общался с Саном! — Уён тычет в Сонхва, хмурится и будто бы даже краснеет от негодования. На секунду когтевранец начинает беспокоиться, но затем понимает — это всего лишь красные кончики отросшей челки. — Надеюсь это не ты придумал этот абсолютно дурацкий план с признанием. Сан чуть не умер от страха!       Брови Марка взлетают. Чонхо поднимает удивленный взгляд от учебника. Хонджун хватается за волосы от отчаяния. Сонхва тихо смеётся.       — Так мило, что ты заметил это и подумал о нем, — слова слетают с губ легко, мягко приземляясь на пол перед всеми в комнате. — Когда ты понял, что он тебе тоже нравится?       Вопрос Сонхва застаёт врасплох, и Уён давится воздухом, уставившись на него как на умалишенного. Уши, теряющиеся в волосах, алеют, и краска расходится дальше к щекам, затем по всему лицу и шее. Как в магловских мультиках. Не хватает только пара из ушей.       Хонджун впервые чувствует веселье.       — Д-да!.. Это… Когда… — Уён заикается, водя пальцами между всеми присутствующими в комнате, и не может выдохнуть, удерживая воздух в лёгких, видимо боясь умереть без него. — Н-не ваше дело! Он мне даже не нравится! Этот гадкий, склизкий, противный…       Наконец он сдувается, затем жадно глотая воздух и остужая себя. Благодарит мысленно ребят, что они не смеются над ним — хотя он бы, наверное, на их месте рассмеялся. Да и на своем месте тоже.       Он и Сан?       Чон Уён и Чхве Сан?       Гриффиндор и Слизерин?       Красный и зелёный?       Смешно. Смешно, что так идеально неидеально. Как лес, окутанный пожаром. Как салат, приправленный острым перцем. Как зелёная мармеладная змея в кислой посыпке и мармеладный красный мишка без. Украшенная красными шарами ёлка на Рождество. Фирменная лента Gucci.       Оптически двойные, ставшие физическими. Хотя вероятность подобного исхода астрономически ничтожна. Нет.       Это абсолютно невозможно.       — Ты опоздаешь. — Чонхо пытается вырвать друга из раздумий, но замечает, что от неожиданности дернулись все. — Он точно придет.       Как хорошо, что они волшебники, и законы (астро)физики вертели на волшебных палочках.       Уён вздрагивает, смотрит внезапно слишком испуганно, слишком неуверенно. Лишь сейчас он осознает, какая власть в его руках. Что все зависит только от его решения, его действий, его слов. И речь не только о его судьбе — речь и о судьбе Сана. Напуганного не меньше. Наверняка скрывающего дрожащие руки в полах мантии.       Чхве Сан всегда был занозой в заднице. Уён его ненавидел. За красивое лицо, вечно надменное. За идеальную укладку и выглаженную форму. За эту уверенность в его плечах, за гордую, идеальную осанку. Словно для него не было ничего невозможного. Словно чистокровность действительно что-то значила. Так было раньше. По крайней мере, до пятого курса.       Уён спешит на поле, постоянно протирая взмокшие ладони о штанины. Игнорирует явные признаки тахикардии и неприятное чувство тошноты, будто бы сердце не справляется и готовится катапультироваться через глотку. Приходится вечно сглатывать, чтобы не дать ему вырваться. Наверное Сан ощущал то же самое вчера, думается ему.       Сан…       Почему он? С какого момента? С первых неловких перепалок в начале года, которые ощущались абсолютно несерьёзными? Со странных фраз, слетающих с его уст в моменты, когда мозг отключался? С краснеющих щек и громкого сердцебиения, которое гриффиндорец слышал, но игнорировал?       Да, но… Было что-то ещё.       Дрожащие руки. Бегающий взгляд. Теплота и стыд на дне зрачков. Немного опущенные плечи, уставшие носить наигранную гордыню. Тихие разговоры в кабинете зельеварения. Зависть, считывающаяся с лица, направленного на их троицу. Любовь к клубничному коктейлю. Две домашние змеи.       Горячая ладонь на губах.       Наверное тогда появился их общий центр масс.       — Как же его там… Центр… — Уён мнет траву ботинками, наворачивая круги по полю в ожидании. Слово вылетело из головы, и попытка его вспомнить — то единственное, что отвлекало от тревоги.       Гриффиндорец не сразу слышит шелест за спиной. Не сразу чувствует в воздухе аромат страха и волнения. Но когда чувствует, резко поворачивается, чтобы не дать шанса сбежать.       — А побыстрее никак? — спрашивает он, напугав топчущегося на одном месте слизеринца, сжимающегося под пристальным взглядом.       Наступает неловкое молчание. По полю гуляет ветер, привычный для Уёна и слишком холодный для Сана. Мантии развеваются, создавая асинхронный глухой ритм, то ли раздражающий, то ли успокаивающий. Очередная туча закрывает спешащее к горизонту солнце.       — Прости. Я не думал в тот момент! — Сан задыхается, его тональность меняется на каждом слоге, разрезает глухую мелодию ветра фальшивой нотой собственного голоса. — Совсем не думал! Знаю, что поступил мерзко, но, пожалуйста, не злись на меня, я!..       — Откуда у тебя царапина?       Уён перебивает, не желая наблюдать концерт расстроенной скрипки и порванного смычка. Делает шаг вперёд, затем ещё один, готовится делать бросок в случае, если Чхве решит сбежать.       — Об тумбочку ночью… Сон плохой… — рука Сана невольно поднимается к щеке, надавливая на болезненную царапину холодными пальцами, проверяя, действительно ли она на месте. — Ты не злишься?       — Может быть немного? Я злюсь на то, что ты сбежал.       Сан сжимается под чужим взглядом. Сгребает в липкие от пота ладони свою мантию, чтобы за что-нибудь ухватиться.       — А поцелуй?..       — Ну, это трудно назвать поцелуем.       Секундная заминка. Шелест гнилой травы. Слишком громкое и отчётливое сердцебиение, им обоим слышно, что ритм не совпадает: Сану едва не ломает ребра от слишком сильных болезненных стуков, а с частотой сердечных сокращений Уёна могла сравниться только скорость взмахов крыльев колибри. Наверное.       Природная смелость и упёртость Гриффиндора заставляет Уёна двинуться вперёд. Сан все равно застыл, даже не моргая, и явно не собирался шевелиться.       Шаг. Ещё один. Уёну не страшно — как бы то ни было, в этой ситуации контроль был у него, поэтому все ощущалось немного проще. Может быть потому что он уже все решил. Или, может быть, потому что у него нещадно жгло губы по неизвестной — нет, просто игнорируемой — причине.       — Я бы не стал злиться на тебя, даже поцелуй ты меня вчера по-настоящему. — Чон подходит так близко, как может. Лицо слизеринца обдает теплым дыханием. Уён хватает его за край мантии прямо рядом с рукой. — Можешь… это сделать. Если не передумал.       У Сана в моменте отказывают органы. Сердце пропускает один сильный, болезненный удар, а затем словно замирает. Ноги подкашиваются, даже ощущается скрип в коленях. Мозг, кажется, вытекает через глаза и нос, а ещё жутко хочется в туалет. На секунду Чхве думает, что умрет прямо там, на холодном поле, развалившись перед любимым человеком на части, униженный собственным страхом.       — Ты чего плачешь?.. — Уён вздрагивает, когда замечает реки слез, текущие по щекам Сана. Теряется, чувствуя, как контроль сыпется сквозь пальцы подобно песку. — Сан, эй, я не…       Он не договаривает. Сан вдруг делает шаг вперёд — слишком резкий, слишком отчаянный — и хватает Уёна за рукав, цепляясь, как за единственную устойчивую точку в мире.       — Я думал… — голос ломается. — Я думал, ты меня ненавидишь и собираешься убить.       Уён моргает. Один раз. Второй.       — Ты серьёзно сейчас?.. — он выглядит так, будто собирается возмутиться, но вместо этого у него дергается уголок губ. — Ты вообще слышал, что я сказал пять секунд назад?       Сан мотает головой. Честно. Беззащитно. Он ничего не слышал, кроме собственного сердца и ветра вокруг. Ничего не видел перед собой, кроме родинки на губе гриффиндорца.       Уён резко выдыхает, словно пытается выкинуть из себя всё лишнее раздражение, страх, нервозность. Остаётся только странная болезненная нежность, которой никогда не было и от которой хочется или сбежать, или сделать что-то непоправимое.       — Зажмурься, — говорит он резко.       Сан вздрагивает.       — Что?..       — Зажмурься, говорю.       — Не могу! — выпаливает Сан. — От страха хочется смотреть, а когда смотришь — ещё страшнее.       — Ты издеваешься?! Мы когда-нибудь поцелуемся уже?       — Как ты можешь говорить это вслух…       Ветер протискивается между ними, намекая, что пространство все еще есть, они все еще недостаточно близко. И Уён, и Сан вздрагивают из-за этого скользкого ветра, автоматически поддаваясь вперед. И тогда оба одновременно делают одно и то же — почти синхронно, как будто репетировали всю жизнь.       Они закрывают ладонями друг другу глаза.       Это выходит неловко. Слишком близко. Слишком хаотично. Сан случайно заезжает Уёну пальцем в глаз, а Уён цепляется за чужую ноздрю.       — Это… не помогает… — шепчет Сан.       — Я знаю, — так же тихо отвечает Уён.       Они стоят так секунду. Потом ещё одну. Ровно три сердечного цикла. И наконец-то целуются.       Утыкаются носами, прижимая их друг к другу, едва касаются губами — но касаются, и этого оказывается достаточно, чтобы один умер от тахикардии, а другой — от асфиксии.       — Все, убери руку, — бурчит Уён, отстраняясь, когда это начинает больше смешить, чем доставлять удовольствие. — Ты случайно не знаешь, как называется общий центр масс двух физически двойных звёзд?       Сан на секунду отключается, лицо искажается от негодования и обиды.       — Ты издеваться надо мной пришел? Откуда мне знать? Какие звезды?       Взгляд Сана не поднимается выше губ напротив, пальцы отчаянно впиваются в плечи гриффиндорца, притягивая его ближе.       — Мы можем еще раз?..       Слушать жалобный голос слизеринца быстро надоедает. Тело наполняется чем-то разрывающим изнутри, от чего руки начинают дрожать. Обычно в такие моменты Уёну хотелось разбить одну наглую морду. Сейчас порыв другой, хуже, чем прежние. Поэтому Уён просто дёргает Сана на себя за зелёный галстук и целует.       Ну как, целует. Тычется губами в его, чуть левее нужного. Зубы сталкиваются с глухим звуком, носы утыкаются в щеки, воздух заканчивается одновременно у обоих.       Неловко. Наверное, ужасно со стороны.       — Ты ужасно целуешься, — шепчет Уён.       — Ага, а ты у нас мастер спорта по поцелуям.       Секундное молчание.       — Нет, я ещё хуже.       Уён снова резко приближается, прижимается губами к его губам — быстро, почти мимоходом, но достаточно, чтобы у Сана отключился мозг — и отстраняется с тихим чмоком.       — Меня бесит, что это так приятно. Ненавижу тебя, — бурчит он себе под нос. А затем целует снова.       И снова. И снова.       Сан каждый раз пытается что-то сказать, но каждый раз проигрывает одинаково быстро.       — Ты… — начинает он.       — Молчи.       — Но я…       — Замолчи.       — Это уже…       — Заткнись.       И в какой-то момент Сан просто сдаётся. Тихо фыркает, надув губы, и тянется обратно сам.       Наконец-то они находят ритм. Угол. Удобную позу. Поцелуй становится дольше, губы по инерции начинают двигаться, а не просто прижиматься друг к другу. В одно мгновение холод ночного ветра сменяется жаром между ними.       И вот Уён уже задыхается.       Кажется, Сан сейчас везде: касается волос, ведет рукой по спине, прижимается бедрами. Если не обволакивает, то точно пытается поглотить, вобрать в себя всю материю, уничтожить, подобно двойной системе звёзд, где звезда с большей массой сжирает ту, что с меньшей. Хотя откуда ему это знать?       Они оба вообще не умеют целоваться, гриффиндорец это понимает каждый раз, когда их зубы снова больно сталкиваются. Когда Сан прижимается ближе, перехватив инициативу, и промахивается, с зажмуренными глазами мазнув губами по щеке или носу. Или когда они наступают друг другу на ноги, топчась и извиваясь на одном месте посреди открытого поля.       Уён задыхается, когда чувствует его руки на своей груди, когда горячая ладонь быстро обводит поясницу. Чон точно знает, что задыхается, ведь специально задерживает дыхание, наверняка краснея от недостатка кислорода, зато ощущая все в разы острее. Лишь после первого глубокого поцелуя, который чудом обходится без покалеченных губ и языков, он может вдохнуть глубоко и отрывисто, чувствуя головокружение от резкого поступления кислорода к клеткам мозга. От тяжелого дыхания грудь бьется о чужую, а губы приходится облизывать, чтобы не остыли, чтобы не пересохли.       Уён не может оторвать взгляд, упиваясь видом Сана, умирающего от ощущений. Тот сильно сжимает веки, закусывает губу, старается дотянуться до каждого местечка на теле гриффиндорца, коснуться каждого сантиметра, пока сам Уён крепко цепляется за широкие плечи и не позволяет отстраниться.       — Смотри на меня, — не просит, скорее приказывает, заставляя Сана оторваться от его подбородка и раскрыть вновь слезящиеся глаза.       Сан подчиняется, плавится, делает все, что в его силах. Позволяет огромной звезде поглотить его материю, сам того не замечая.       Уён знает, что ведёт здесь, но позволяет думать, что это не так. Знает, что в их системе у крупной звезды волосы горят огнем, а меньшая утопает в изумруде. Что именно он втягивает в себя, приближает их центры масс, вовлекая в очередной поцелуй, в который оба стонут одновременно, сильно вжавшись друг в друга.       — Посмотри на меня, — снова приказывает, оттягивая за черные, давно растрёпанные волосы, параллельно сдувая свою челку с глаз. Снова заглядывает в глаза, упивается их чернотой и влажностью. — Ты знаешь что-нибудь о физически двойных звездах?       Сан дышит прерывисто, часто моргает, не смея отвести взгляд. Одной рукой по груди поднимается к лицу Уёна и оглаживает щеку, проводит подушечкой большого пальца по родинке под глазом, такой аккуратной и давно полюбившейся. Мотает головой резко, после улыбаясь ярко, все ещё ощущая чужую пятерню в своих волосах.       — Расскажешь мне?       — Конечно.       Уён наконец-то вспоминает. Общий центр масс. Барицентр. Прямо здесь, облаком горячего дыхания между ними.