13 | Такт и тактильность

      POV GEORGE WEASLEY       Для нас с братом полтора месяца нередко просто вылетали в трубу — безрассудно и бездумно. Обычно проходило именно столько времени, прежде чем по приезде в Хогвартс мы вообще удосуживались разобрать чемоданы, открыть учебники и заодно вспомнить о совести. Она, хоть и с опозданием, всё же иногда заставляла нас появляться даже на прорицаниях у Трелони — там, по крайней мере, были чай и возможность вздремнуть среди аляпистых драпировок.       Но этим летом нам хватило всего месяца до чемпионата по квиддичу, чтобы придумать целую кучу товаров на продажу и окончательно осознать собственный талант. Впрочем, бывало и иначе: те же полтора месяца уходили исключительно на прокрастинацию и философские размышления о неразделённой любви между Северусом и шампунем — с обязательными ставками между нами на чётный или нечётный день их внезапной взаимной страсти.       Раз на раз эти качели — от беспечности, до безудержности — то мчались по рельсам с невероятной силой, то планомерно улиточными ползками шли к своей цели. Но независимо от темпа мы неизменно приправляли всё своими шалостями, у которых не было ни рамок, ни ограничений, ни даже намёка на затишье перед бурей.       Вот только в эти полтора месяца нам пришлось пройти целых пять стадий отрицания. Святочный бал расставил всё по своим местам. Он либо приоткрыл то, что происходило между мной и братом… либо окончательно всё запутал. Нравилось ли нам одно и тоже или всё по инерции?              Начну сначала. Точнее — с Сандры Фоссет, которая с давних пор треплет нам нервы просто по факту своего соседства в Оттери-Сент-Кэчпоул. А ещё — с её мерзкого дружка Саммерса с Пуффендуя, который, как и мы, решил сварганить зелье старения.       От нервов и от осознания, что наши гениальные идеи нагло воруют, мы со своим зельем явно переборщили. К тому же мы элементарно не успели прийти в себя после вчерашнего тройного свидания. По-хорошему, выспаться должен был хотя бы один из нас. О чём мы вообще думали, когда шли туда втроём?       Винили мы себя, конечно, меньше, чем француженку. Но хмурый, сведённый к переносице взгляд Фредди был направлен исключительно на меня. Хотя, если честно… Возможно, он прав. У нас ведь был план, а я просто увязался — и в итоге увяз между ними по самое «хочу и буду». И да, если уж совсем откровенно — я и не собираюсь делать из этого выводы.       Конечно, всё было упущено в попытках впечатлить батон, ради денег, которые мы честно выиграли у Бэгмена и надеялись, как-то вытянуть их через нее. Но в итоге от усталости проебали возможность выиграть другие честные деньги в турнире трех волшебников. Радовало лишь то, что у нашей заумной когтевранской соседки и подавно зелье не вышло. Поменьше надо выеживаться, хотя ежи слишком милые, чтобы сравнивать с ними любвеобильную Фоссет.       Наше же зелье отрастило нам отчаянной длинны бороды, которые мы чуть в страстях обвинений не повыдергивали друг другу с братом. «Побратавшись» как следует в главном зале — на радость половинчатых очков Дамблдора, — вскоре он нас отправил в крыло мадам Помфри. Мы так и не выяснили, кто именно из нас сказал и надоумил второго насчет этого зелья. Еще и Грейнджер с нас увязла в горделивой спеси: « Я же говорила», —которую однажды обещаю сбить.       Но мы нашли жертву по пути, в коридоре: наш сладкий батон ворковал в компании вейлы! Что за блаженное лицо, что за чушь — разве так можно? Милая девушка, ай-яй, как не красиво. Столько улыбаться и без нас... Затем и стоило тебя либо проучить за вчерашнее, либо продолжить веселье. Едва переглянувшись, подхватили её под руки с двух сторон, слушая весьма обаятельный протестный французский говор. И под хихиканье блондинки, которая была не против угона подруги, удалялись всё дальше и дальше.       — Ставлю два галлеона и пятнадцать сиклей, что она не продержится с нами и десяти минут! — выкинул брат старческим голосом, поглядывая то на меня, то на батон. Кажется, несколько седых пучков с бороды полетели в разные стороны. Сикли подчеркивали между нами лишь о серьезности намерений, а слюни — всю маразматичность.       — Тогда ставлю аж пять галеонов и семнадцать сиклей, что она останется с нами до конца.       — Ты еблан?       — Старый пердун, не воняй. Может, усложним? — ставки между нами раньше были просто забавой, а с тех пор, как мы выяснили, чем хотим жить и развиваться, это стало для нас способом урегулировать некоторые разногласия. Общая казна и общий бизнес нередко вызывали споры о том, на что именно тратить сейчас. Кто выиграл спор, решал ближайший месяц ,на что пойдут средства.       — Окей, выиграю я — перестанешь маячить между нами. Вряд ли она захочет разделить в таком виде с нами время в больничном крыле. Это ж слышно по ее французскому, который понятен без перевода.       — Окей, если я выиграю, то хочу и буду встревать, — скорее я выражал желание, а не реальность. После чего взглянул в серые, полные смысла глаза между нами.       — Уверен, что она нас не понимает?       — Я уверен, что у нее потрясающий французский стон в постели, — повисла минута молчания и переглядок.       — Потрясающий способ выяснить это наверняка, — сарказмировал я. — И повезло твоей тощей старческой заднице!       — Не повезло. Моя левая ягодица отбита отцом из-за малыша Ронни. А эта шла на выравнивание, — высказал он, прихлопывая манерно правую ягодицу.       — Точно. Попросил бы по-братски — я бы отбил вторую. Зачем такие риски? Знаешь, а Джинни за такое без раздумий влепила бы летуче-мышиный сглаз. И это в лучшем случае — не оторви она яйца. Так что выбирай методы поосторожнее, особенно в таком дряхлом виде. Оторвут все причинные места.       — Умолкни. Я ни хера не виноват, что она смазливая — и это первое, что пришло в мою голову.       — Так она смазливая? — с интересом поднял обросшую сединой бровь.       — А есть что отрицать?       — Звучит ужасающе, особенно в устах старого дряблого члена, — и вместо драки мы посмеялись с ситуации в целом.       Мы волокли за собой батон бессовестно. Она кидала на нас весьма странные взгляды. Но мы и дальше игнорили ее по пути. Очередь у целительницы оказалась большой. Пришлось сесть на свободную скамью в больничном крыле. В ожидании Силина несколько раз пыталась встать, но мы вцепились в нее намертво. Так и уснули в ожидании на ее плечах, под приятный аромат цветочного парфюма.       Через несколько часов я проснулся первым. Брат уже был в своем обычном виде и пускал слюну во сне на голубой пиджак шармбатонки. Слава рыжему роду Уизли, я тоже снова был невероятно красивым. Шучу, хотя, конечно, красивее Фреда. Девушка также уснула между нами. Как она вытерпела? Почему не ушла?       Внезапно в проеме больничного крыла появился Колин Криви. Точнее, Ли Джордан вытолкнул его к нам — он должен был по плану фотографировать нас направо и налево. Поэтому я с удовольствием сделал фото на фоне сопящей пары, но вспышка их, очевидно, разбудила. А Криви умотал под мои активные кривляния — я корчил рожи и махал руками в сторону двери, — пока эти двое с спросонья до конца не осознали происходящее. Фух…       — Пардон, — выдавили мы из себя в перемешку с улыбками. Но на лицо она не была сердита или как-то недовольна. Непредсказуемая дамочка. Француженка впихнула пустую склянку в мою руку, слегка коснувшись и задержавшись пальцами на моей ладони. Растерянный взгляд и моментальная спешка. Быстро ретировалась. Как же начало это раздражать! Языковой барьер оказался той ещё проблемой: ни тебе «стой», ни «подожди», ни нормального «что это сейчас было?» — только бессвязный набор звуков ей вслед.       В итоге всё объяснила мадам Помфри. С её помощью удалось освободить места в крыле (которое, к слову, было забито такими же горе-экспериментаторами, как мы) и влить антидот в наши сонные, упрямо не желающие открываться старческие глотки.       — Что вообще они с нами делали? — риторический вопрос с моей стороны.       — Как что? Насиловали, конечно! Помфри тебе подмигнула аж, — вытравил Фред.       — Я тебе подмигну на всех твоих свиданиях, — ухмыльнулся я, слегка ударив его ногой по правой половине задницы. Все таки помочь с выравниванием — мой долг как младшего из нас.       — Что так вяло? Чуть левее и старательнее выравнивай, челядь несчастная.              Последующие несколько дней проходили на удивление спокойно. Брат уверял, что вовсе не заинтересован во француженке и, как только вытрясет из неё всё до последнего кната, великодушно «передаст» её мне. Видимо, таким способом он пытался избавиться от моего постоянного присутствия.       Проблема лишь в том, что думали мы слишком одинаково, чтобы он мог так просто от меня отделаться.       Ли Джордан, как обычно, был посвящён во все детали — на случай любых чрезвычайных обстоятельств. Но, как и с Картой Мародёров, о подарке от Добби мы предпочитали молчать. Точнее, не всегда открывали его при нём. Что-то неизменно оставалось только между нами.       А знаете, что еще? Мы не спешили, как в горе случае малыша Ронни, который осмелился пригласить Флёр на бал на свой страх и риск, и был, очевидно, списан. Глупый не понимал, что сейчас не время и не место. Это что-то на уровне интуиции. Эх, Ронни-Ронни, эту книжонку про двенадцать способов точно стоит передарить нашему бедалаге. Хотя такое не почерпнуть даже из книги. Мы же а итоге дождались случая, который снова столкнул неподалеку друг от друга в общем зале. Слово за слово... И наконец-то случилось это:       — О ля-ля, вот и вы! Бонжу’р, мальчики! Эта мадмуазель просто оча’ована в’еменем, п’оведннным с вами! — Флёр болтала, стоя между гриффиндорскии и когтевранским столами. Мы только занимали свои места, но, кажется, блондинка уже уходила. — Пове’рте мне, она пойдет с удовольствием на еще па’рочку вст’реч! Сп’рашивать не надо, просто уводите. J'ai dû écouter toutes tes conneries. Voilà la punition pour ça, ma chérie — высказала, кажется, последнее своей подруге, также уходящей с завтрака.       Мы, конечно, итак не собирались упускать свои галлеоны из виду. Но помощь вейлы оказалась как нельзя кстати. Брюнетка нервно улыбнулась в мою сторону — явно несогласная с происходящим. Пихнула в бок подругу, строго играя глазами в ее сторону; а как взгляд возвращался ко мне, на лице снова мелькала натянутая неловкая улыбка. На что я не сдержался и засмеялся с надрывом, и зачем-то произнёс, что не собираюсь упускать такой замечательный шанс. Фред многозначительными кивками поддержал это. Гостья же от моего пристального взгляда смутилась и снова смылась в своей привычной манере. Эта девчонка, кем бы ни была, но явно умела уходить по-английски.       Фред, между нами, называл ее глупышкой — Силли, которая не знала во что ввязалась. Хотя мы и осторожничали, когда были втроем. Кто знает, и, быть может, на французском "глупость" звучит так же близко. Однако я, в свою очередь, временами обзывал ее Салли Лан или просто Салли, более завуалированно. И да, кстати, эфиры копили даже на мелких ставках с ней — в это время нам удавалось скопить какую-никакую сумму.

      < Радио Бунтарь >

      Б — Дорогие слушатели, с вами снова радио «Бунтарь» в эфире! И у нас в гостях мой соведущий Шпага и наш главный организатор шоу — Гры... Ауч! Рапира! Рапира! А также вас ждёт один неожиданный гость. Рапира, расскажите, как продвигается ваш план? Святочный бал на носу, как-никак!       Р — Добрый вечер, мои фанаты! Все, кто ставит на мою победу, — на верном пути. Так держать! Прогресс хорош, как и я сам. В целом: мою кофту носила? Да. Мы полетали? Естественно! И даже спали вместе, а позвать на главный праздник этого года — то, о чем я даже не раздумывал серьезно. Плевое дело! Поэтому делайте ставки смело.       Ш — А о том, как летали, как спали и чем подтверждаются ваши мини-ставки, расскажет наш приглашенный гость - Колин Криви! Кстати, кофта, возможно, была м… Положи мою биту быстро! Не ломай! Что?! Что ты пишешь? Монтегю форев… Ломай, но не пиши эту ебень!       К — Э-э... Можно говорить? А! Добрый день, то есть добрый вечер! Я школьный фотограф.       Ш — Уточните. Ауч! Успокойся, Мерлина ради. То есть ты, Колин, надеюсь, самопровозглашенный фотограф?       К — Да-да! Поэтому не бойтесь: я никак не взаимодействую с учителями. И более того, со мной и с моей колодографией вы сможете убедиться и удостовериться в своих проигрышах и победе.       Р — Да, ребята, поэтому держите это в тайне и…       Б — А ну, кыш! Это моя речь и моё радио. Господа, ау-у-у-уч! Только не трогай мои дреды! Держите его кто-нибудь, брат-близнец, например, за ногу! Колин будет их фотографом, храни его Мэрлин! Но по мере возможности прикрывайте его. Делайте вид, что фоткают вас, даже если не вас. Вот и все новости на сегодня, а список выигравших в предыдущих ставках озвучит Рапира! Оставайтесь с нами. Пароль к следующему эфиру — «гремучая ива» ухтыжблять, отцепись! Без последних строчек!       — Какого черта это я должен… Подождите-ка! Ого-о-о-о! Кормааак! Хоть что-то тебе перепало! Поздравляю, парень, хоть здесь. Держись, мы с тобой. Ха-ха-х! Тааак. Кажется, это будет весело. Дальше у нас Майкл Корнер, что равно несчастному пижону сестрицы. Смотри, если она тебя обидит, то не стесняйся, сразу нам расскажи. Мало ли, мы интересного из-под носа упустим. Так-так, кто это у нас? Эрни Макмиллан…       POV SILINA       Излишняя самоуверенность — самое худшее качество подростков. Флёр давила на меня. Говорила, что раз я чувствую вину за маховик, значит, пора нести наказание. Я упрямо мотала головой. Я что, совсем глупая — соглашаться на это? Зная её амурные фантазии, я понимала: это чистое безумие. И всё же момент постепенно приближался — тот самый, когда я уже не так яростно сопротивлялась. Она это заметила и притихла, выжидая. Понимала: я сама приду к этому.       К тому же, как и ожидалось, моя вейла всё больше погружалась в подготовку к турниру. Делакур, при всей своей показной лёгкости, относилась к делу предельно серьёзно. И оставляла меня всё чаще одну.       А одиночество — плохой советчик.       От безделья Уизли начали занимать мои мысли куда больше, чем следовало. Запреты. Гормоны. И моё слабое сопротивление не продержалось долго — рухнуло. С грохотом.       Что ж, если уж мне суждено провести какое-то время в Хогвартсе… возможно, стоит провести его хотя бы весело?       После их нелепого появления с этими безумными бородами за ними стало интересно наблюдать, хотя бы из спортивного интереса. Я приняла реальность, искренне убеждая себя, что справлюсь с этим вызовом и не влюблюсь ни в кого бы то ни было.       Ведь в конце года мне уезжать. Нельзя же быть настолько глупой. Как оказалось — можно.       Джордж…       Он был каким-то странно нераскрытым. Манящим. С Фредом, на первый взгляд, всё казалось проще: типичный хулиган, стремящийся выглядеть дерзким и крутым, с бесконечным запасом шуток и вниманием поклонниц. Понятный. Почти предсказуемый. Хотя в итоге я еще, возможно, поплачусь за свой столь поверхностный анализ.        Но Джордж… от него исходило что-то совсем другое. Неизвестное. Глубокое. От него шел шлейф совсем неизвестного нутра. Искренне полагаю, что в такого влюблялись по-настоящему, глубоко. Это тот самый тип, которого любят до конца своих дней.       Он был мягче. Эмпатичнее. Тише и при этом… тревожнее. Словно в нём скрывалось что-то, чего не видно с первого взгляда. Что-то тёмное, но не пугающее — притягательное.       Невозможное сочетание.       Во мне что-то отзывалось каждый раз, когда я ловила его взгляд. Когда на его лице расплывалась эта тёплая, чуть ленивой уверенностью пропитанная улыбка, как у человека, который слишком хорошо знает, чего хочет. И в такие моменты мне хотелось… исчезнуть в нём. Раствориться. Позволить себе быть поглощённой полностью, без остатка. Просто погибнуть в его объятиях.       Две недели.       Всего две недели, и я уже смотрю в глаза почти незнакомому парню с этим… желанием. Фламель, как же это было стыдно. Но он притягивал. Неправильно. Нелогично. Неестественно.       Позже я пойму: он из тех, кто доводит себя до изнеможения стремлением к идеалу. Почти болезненный перфекционизм. И, что самое опасное… рядом с таким хочется остаться. И тебе так замыливает душу трепетом, что ты с радостью окажешься в его пытках. Даже если знаешь, чем это может закончиться. К тому же душил он этим лишь себя, а не людей вокруг.       Его глаза отличались от глаз брата, его нос отличался — всё иначе. Чем дольше я смотрела на них, тем очевиднее становилось: одинаковыми их можно было назвать только издалека. Вблизи они были совершенно разными. До мелочей. До родинок на шее. Пожалуй, единственный шанс перепутать их — это со спины.       Я часто шла позади.       Потому что начала замечать, как мне нравится та атмосфера, которую они создавали вокруг себя. И как странно, почти идеально, она складывалась из их различий.       Флёр оказалась права. Слушать их разговоры было куда интереснее, чем можно было ожидать. Они были уверены, что я ничего не понимаю — и потому говорили свободно. Как есть. Не всегда прилично. Точнее… почти никогда.       И я даже привыкла к «Салли» из уст Джорджа. Сладкой булочкой меня ещё никто не называл. И, как ни странно, это было… чертовски мило. Особенно потому, что он искренне думал, будто я не понимаю.       Скажи это кто-нибудь другой — я бы не вынесла. Я терпеть не могла, когда коверкали моё имя. Именно поэтому Бэгмены в своё время перешли на «Дольку» — после пары наглядных демонстраций моего детского недовольства. Хотя, если честно, «Дольку» я им тоже до конца не простила.       Фред Уизли временами говорил о том, как ему хочется ко мне прикоснуться — хотя бы так наладить контакт. Но это не было похоже на те разговоры, которые обычно ведут парни. Не было той пошлости, той грубости, которую я слишком хорошо знала… пусть даже только в собственной голове.       И все же от его попыток прикоснуться я уворачивалась, то нарочно, то играючи, делая вид, будто отвлеклась на что-то совершенно неважное. Будто считаю птиц в небе.       Но он своими бесстыжими руками… заставил думать о себе. Ругаться на себя и на меня в моей голове. И вдруг ловить себя на мысли, что этот почти случайный жест оказался куда более интимным, чем должен был быть.       Скажем, Хогсмид. «Сладкое королевство». Яркие леденцы, шоколад, витрины, от которых кружится голова, и у меня, как по щелчку, включается чистая, почти детская эйфория. В тот день на мне джинсовая ветровка. В руках картонный стаканчик с набранными сладостями, пёстрый, липкий, идеальный. Улыбка до ушей. И его лукавая в ответ. Он угощает меня. Я благодарна. Слишком. Фред подносит к моим губам малиновый леденец. И я… послушно открываю рот.       Зачем?       Почему он задерживается на какие-то лишние доли секунды кончиками холодных пальцев на моих губах? Почему у меня идёт кровь из носа? Почему, уже теряя сознание, я успеваю увидеть, как Джордж с размаху бьёт брата по затылку?       Я очнулась в одиночестве в больничном крыле и раздумывала не о своем состоянии, а о том ощущении, которое осталось на моих губах. Интересно… у Джорджа такие же пальцы? Такие же холодные, чуть шершавые? Говорят, именно он донёс меня сюда.       Меня не смутило и не насторожило, что в их компании пошла кровь, потеряла сознание, а должно было. Меня, глупую, беспокоило другое. Я абсолютно не понимала того, что творил Джордж. Почему мы вообще ходим втроем? Точнее, я — где-то около них, едва заметная. С кем я? Скорее всего, близнецы так привязаны друг к другу, что есть я, что нет меня, но друг без друга — никак. Без разницы. Однако я была почти уверена, что младший из них флиртовал со мной, а потом буквально спокойно смотрел, как собственный брат уводит меня в Зонко.       Там Фред, как ни в чём не бывало, указывает на самую верхнюю полку — туда, куда я физически не дотягиваюсь.       — Нравится «Буря в бутылке»?       Я смотрю на неё. Одновременно настороженно и завороженно. Моя фобия. В стекле. Маленькая. Закрытая. Как к ней относиться? Попробовать взять? Заклинанием можно было бы легко достать и рассмотреть… но я не хочу и хочу. Не решаюсь, в общем. Я молчу. Тяну время. Несколько секунд — и, кажется, этого достаточно. Он принимает решение мгновенно за меня. Поднимает меня за талию. И вот я уже тянусь по инерции, как дура, к этой буре за стеклом… и только в последний момент опоминаюсь, едва коснувшись бутылки.       Теперь буря на моих устах. Срываюсь на французский. После того как он опускает меня на пол, я слегка бью его по рукам — тем самым, которые слишком неохотно сползают с моей талии. Глупец. Прекрати трогать меня без повода.       Я продолжаю нервно говорить, быстро, резко, на французском, называя его последним дикарём. Он смеётся. И, кажется, понимает. Смеётся именно с моего недовольства. Щёлкает меня по носу.       — Ещё раз так посмотришь — и снова кровь пойдёт носом. От симпатии ко мне.       Я замираю, ошеломлённая. Вот же сволочь! И ведь… крыть нечем. Нельзя же.        Временами я чувствовала себя циничной от того, что обманывала их. То, что изначально должно было избавить меня от их компании, почему-то, наоборот, сближало нас всё сильнее. И то, что Отто и косвенно отец просили избегать Уизли, только подталкивало меня узнавать их внимательнее.       Вынужденная ложь лишь усиливала это. Благо, мои сокурсники в действительности не знали, понимаю ли я английский. Я мало с кем была близка, а в академии приходилось говорить почти исключительно на французском. Иначе я бы себя выдала. И эта конспирология, как ни странно, помогала мне ещё и скрываться от моего «телефонного ухажёра», который при любом удобном случае пытался меня найти, а алиби в виде якобы незнания английского отлично меня спасало. Так что, по крайней мере, это можно было назвать вынужденной мерой. Я уверяла себя в этом. Слабо, но уверяла.       И всё-таки больше всего мне запомнилось кафе мадам Паддифут. Именно там я впервые поняла, что небезразлична Джорджу Уизли. За несколько минут до этого Фред буквально на цыпочках утащил меня на другой поворот в Хогсмиде, пока его брат шёл впереди вместе с Ли Джорданом. Настоящий преступник, крадётся с такой уверенностью, будто делает это всю жизнь.       Те двое, похоже, увлеклись разговором и отвлеклись от нас. А мне оставалось только возмущённо-вопросительно смотреть на него и в итоге всё равно сдаться. Потому что через секунду я уже улыбалась. Его попытке украсть меня в то самое кафе, приторно-сладкое, с розовыми рюшами, амурами и неловко воркующими парочками по углам. И почему-то именно это выглядело… почти правильно.       Два молочных коктейля с плотной пенкой и розовыми трубочками. Два круассана с клубнично-сливочной начинкой. Два раскрасневшихся лица от первого снега и едва ощутимой неловкости. Четыре глаза, которые не знают, куда себя деть среди вездесущих целующихся пар — то тут, то там. Окей. Намёк понят и отклонён, Уизли.       И ещё внезапный спаситель: белый пушистый кот, возникший прямо под ногами. Он довольно мурлыкнул и потёрся о мои капронки. Вот теперь всё стало ясно. На лице моего «похитителя» не было ни капли смущения — только самодовольство, будто он полностью доволен своим безмолвным намёком. В его глазах читалось искрящееся, почти наглое самовосхищение. Хотя губы выдали лишь недовольный цокот. Фред предупредил кота, чтобы тот «не тёрся тут почём зря», а затем, не отводя от меня бесстыжего взгляда, спокойно обозначил:       — Эти ножки вообще-то принадлежат мне одному.       Неуместная пошлость. Понятно, что язык у него живёт своей отдельной жизнью. И всё же… какой наивный парень. Я демонстративно провела пальцем под носом, чтобы не выдать возмущения, и отвела взгляд, прикусив губу. Но он вдруг достал из кармана лакомство, поделился им с котом, потрепал того по голове, и животное спокойно ушло. Как и моё недовольство. Странный ты всё-таки, Фредерик Уизли.       — Круассаны? Я люблю всё французское. Рад, что ты не забыл об этом, брат.       Не прошло и пяти минут, как перед нами появился Джордж. Он подхватил стул с соседнего стола и сел по другую сторону от меня — таким образом я оказалась между ними. Столик был маленький. Они обменялись парой шутливых колкостей, легко, как всегда. Джордж же просто молча принялся за круассан. Фред лениво бросил, глядя на него:       — Ешь-ешь, не спеши. Мало ли — таких сладких булочек больше не подвернётся.       Никто из них не злился — скорее, будто просто не хотел уступать другому. Или… мне? Хотя вряд ли. Они спорили о чём-то своём, совершенно безобидно, как всегда между собой. Пока Фред резко не подцепил рукой стул подо мной. В тот же момент он коснулся большим пальцем моего бедра. Я вздрогнула и инстинктивно положила поверх его руки свою в попытке отцепить. Но ничего не вышло. Хватка оказалась слишком крепкой. Не отводя взгляда от брата, он потянул меня вместе со стулом ближе к себе. И Джордж сделал то же самое.       Меня накрыло короткое, глухое оцепенение. Я не ожидала, что и его рука окажется там же — уверенной, спокойной, как будто это абсолютно нормально. Две пары рук, слишком забывшие о приличиях. Я резко поднялась, не желая быть разменной монетой, и от этого движения они чуть не столкнулись лбами. К счастью, только слегка стукнулись. Зато я впервые за всё это время искренне рассмеялась. И они тоже. Коктейли никто так и не успел попробовать: всё оказалось на столе и частично на полу, а жаль.       Запретный лес, в свою очередь, оставил, пожалуй, самые яркие впечатления. В тот раз они воспользовались услугами переводчицы-вейлы, на лбу которой уже буквально читалось: «Признайся, мать твою, недоженщина».       Но случай этот был спонтанным. В почти предзакатное время. Ребята просто проводили меня до кареты, а она находилась на опушке того самого многообещающе названного леса. И из него, если не увидеть, то не поверите собственным ушам, выехал Форд Англия!       Сказать, что я влюбилась — ничего не сказать.       Флёр сразу предупредила, что «здесь что-то нечисто» и явно не собиралась отпускать меня с ними. Но парни буквально умоляли поехать на «экскурсию». И зачем-то старший из них добавил, что это, цитирую, «стандартная экскурсия Хогвартса».       Хотелось бы верить, но верилось с трудом. Верить или нет — сейчас не имело смысла. Ведь я сдалась в тот самый момент, когда поняла, что она летающая! О Мерлин! Мне бы, наверное, и всей жизни Фламеля не хватило, чтобы описать мой восторг. Я просто начала вокруг неё бегать, почти с благоговением касаясь корпуса, рассматривая каждую деталь, будто это не машина, а живое существо. Флёр в тот момент сразу поняла, что остановить меня невозможно.       Это было восхитительно. Зачарованная маггловская машина. Настоящее волшебство над техникой простецов.       — Невероятно… — выдохнула я. — Тот, кто это создал, должен быть потрясающим волшебником. Я хочу с ним встретиться. Немедленно.       Парни переглянулись и, посмеиваясь, что-то переспросили у Флёр. Та перевела им мой восторг.       Они тихо все посмеялись, что я восхищалась создателем. С которым хотелось встретиться незамедлительно. Парни зачем-то пообещали, что устроят эту встречу. Неужели они знают? Вряд ли — они ведь смеются надо мной? Моя реакция была глупой, но искренней. Машина была не просто волшебная, а живая, с душой. С характером. Как можно было не впечатлиться?       — Ехать некуда, но ей хоть куда. Готовы с тобой облетать хоть до половины пятого утра, — вымолвил без тени стеснения старший из них.       Флёр принципиально не переводила. Она не полетит. Она любила любовное безрассудство, но не то, что обещало приключений на пятую точку. Только то, что принесет результаты.       Но я полетела. И Флёр понимала, почему. Села вперед на пассажирское кресло. Жаль только, Джордж сидел позади. И можно было догадаться, что Фред обязательно первым делом рванет в самое запретное пекло. Я пыталась вырулить из рук наглеца в другую сторону, но в итоге только бессмысленно перехватывала руки Фреда, мешая ему управлять. Он явно наслаждался этим — моим натиском, моим возмущением, моим хаосом. Показушник.       И всё было… почти безобидно. Сначала. Интересно. Даже кентавров увидела впервые, и прочих существ — далеко не самых миловидных. Но когда появились пауки — армия пауков…       Я вцепилась в Фреда мгновенно. Рукой. Лицом. Всем, чем только могла, умоляя развернуться и убираться оттуда как можно быстрее. Языковой барьер им не мешал понимать всё и без перевода. Паника дрожала в моей руке. Я не была настолько уж трусливой. Но кто, вашу мать, не боится пауков? Огромные, мохнатые лапы почти коснулись меня через окно. И в этот момент я резко и без раздумий оказалась сзади — у Джорджа, полностью на его руках.       Только позже, уже в постели, я поняла, как именно это выглядело со стороны. Как тесно я к нему прижималась. Как легко устроилась у него на коленях, с задранной юбкой, выбирая самое «безопасное» место в машине — посередине, подальше от паучьих клешней.       Я держалась за него мёртвой хваткой и чувствовала запах пороха от его школьной кофты. И странное, непробиваемое спокойствие. Я не смогла уснуть быстро. Запах остался со мной. Я не помню, как мы вырулили оттуда. Только его тихий шёпот у правого уха:       — Не бойся, я рядом, — и его пальцы, мягко касающиеся шеи слева.       У Джорджа совсем другие руки. Тёплые. Заведомо надежные. Пронизанные спокойствием. И это почему-то запомнилось сильнее всего.       Однозначно, это не была школьная экскурсия. Благо, летали мы недолго. Моя блондинка, как мне показалось, уже была готова разнести меня в пух и прах, а рядом с ней стоял неизвестный ученик Хогвартса, который, как позже выяснилось, фотографировал участников турнира. Они недавно выбрались из кареты. Флёр буквально разносила меня взглядом, а я ещё даже не успела выйти.       Форд Англия тоже оказался с характером. И я была даже рада, что двух братьев-шутников он буквально выбросил из машины. Ну, может, с одним всё-таки слегка переборщил. Мне же позволили выйти спокойно. Я поблагодарила машину и погладила. И та скрылась так же внезапно, как и появилась. А моя подруга, наблюдавшая всё это, внезапно перешла из режима ярости в безудержный смех.       На легких и приятных нотах, неловких переглядках мы и разминулись по своим койкам. Мне уж точно было не до ужина.              Всё было хорошо пока в один день я не наткнулась нечаянно на Колина Криви. И видение после него всё изменило…