27 | Договор дороже денег

      POV SILINA       Кабинет Дамблдора вдруг стал мне нравиться чуть больше. Здесь было столько интересного, что можно было бы задержаться на пару дней, изучая каждую вещицу, каждый странный предмет. Он отражал хаос в голове его обладателя, и мне странно было ощущать в этом порядок. Потому что совершенно также жил Отто. Буквально заваленный хламом, в котором был известный лишь ему одному порядок. Мне было совершенно не ясно почему я здесь и какой именно беспорядок в его голове вызвал меня к себе. Поэтому решила прервать это молчание первой.       — У меня было видение, профессор. Не знаю, насколько оно вам необходимо, но вы должны знать: Долорес Амбридж сместит вас и довольно скоро, — у Дамблдора не дрогнул ни один мускул на лице. Словно я рассказала очень глупый и всеми давно известный факт, поэтому следующие слова были уже полушепотом, — И в тот момент кажется за окном только начинало цвести…       — Значит, весна, — тихо сказал он. — Спасибо, юная леди. Это важно. Довольно не плохо иметь такой дар. Не так ли?       — И вы мне так просто верите? — осмелилась я уточнить.       — А есть повод сомневаться?       — Нет, — выдохнула я и ощутила необычайную легкость, отпуская внутреннее напряжение. Даже Флёр, видевшая исход моих предсказаний, не раз сомневалась в моих видениях. И вот мгновенное принятие моих слов кем-то ещё выбивало меня из колеи. Так просто?       Кабинет и правда казалось начал нравится больше, пока профессор не обошел стол и положил руку на стопку писем на столе. И только тут до меня дошло. Это были мои письма. Мои вопросы отцу. Мои вопросы к Бэгменам. Мои ответы, которые почему-то странной стопочкой перевязанные старой веревкой почивали на столе директора.       С какой такой стати?       — Это мои письма? Они не отправлены?       Конечно понимала, что дело уж точно не в совином бунте.       — Да.       — Почему? Я ведь писала отцу.       Повисла пауза. И воздух сжался так, что фразы шли совершенно односложные.       — Я знаю.       — И Отто.       — И это тоже.       Сжала пальцы, будто удерживала в руках возмущение градом рвущееся из меня.       — Вы не имели права.       — Имел, — сказал он спокойным тоном,— Но это не значит, что я прав.       Это сбило меня с толку. Я ожидала оправданий, а получала констатацию факта: «Я знаю, как тебе будет лучше поступать».       — Мои письма на вашем столе стали причиной, почему вы вызвали меня на этот разговор?       — Да, юная леди. Каждая строчка, что касается прошлого, настоящего, может повлиять на будущее сильнее, чем вы думаете. И прежде чем вы что-то скажете, — мягко добавил он, — я обязан предупредить: письма пока нельзя отправлять. Ни вашему отцу. Ни кому бы то ни было за пределами школы.       — Почему? — прямо спросила я.       — Потому что у Хогвартса есть свои инспекторы. Но за пределами есть иные и не все они носят розовое.       Я поняла не сразу, но поняла. Точнее это было сложно принять. Осознать в конце концов. И без глубокого анализа понятно, что эти решения далеко не поверхностные. Наверное мне было бы тяжелее понять и истерить, если бы не видела собственными глазами, как тяжело далось заклинание забвения моему отцу. Насколько много значит предсказание, которое погубило целые семья.       — Вы боитесь, что за мной следят?       — Я знаю, что за вами могут начать следить, — поправил он.       — Хорошо. Допустим, я это принимаю. Но вы должны понимать… — мой голос слегка дрогнул, но я удержала себя. — У меня тысяча вопросов. И если я не могу получить ни одного ответа от своих, но при этом от меня ожидают беспрекословного послушания… я не понимаю, что тогда происходит в вашей голове.       Дамблдор казалось смотрел на меня долго долго. Не строго. Внимательно.       — Вы правы, — сказал он наконец. — Вы живой человек. Не тайна. Не объект защиты.       — Почему нельзя хотя бы поговорить о матери с отцом? Меня в свое время спасли от смерти или чего-то иного?       Снова взглянув на стопку своих отправленных писем, которые лежали на его столе. Поняла, что меня действительно вызвали только для диалога о том, что можно и нельзя.       Я пыталась смириться с этим молча, но внутри клокотало сопротивление. Что-то шептало, что я сама разберусь, сама пойму, как поступить лучше. Что можно, а что нельзя.       — К сожалению об этом известно лишь вашему отцу. В тех подробностях, что вы ищете. Но знаю одно, жертва вашей матери. В том числе и ваша жертва остаться без нее… в какой-то степени спасла Гарри. Возможно..       Я молчала и он продолжил.       — Долорес Амбридж далеко не просто инспектор от Министерства, — сказал он, протягивая мне засахаренную лимонную дольку. На этот раз я взяла её. — Будьте осторожны. Вы конечно можете отправить письма. Но даже не выдавая адреса своих близких это совершенно не гарантирует их безопасность. Когда дело касается не только вашей безопасности, но и тех, кто вам дорог. Не стоит ли повременить с вопросами? Кажется, вам нравятся дольки?       Все что приходило в мою голову было слишком простым и понятным без вопросов. Папа стер воспоминания мамы обо мне, чтобы кто-то не добрался до меня. Но скорее всего, я сама не имела в те годы никакой ценности, кроме той, что на маму могли надавить. Это понимание не отменяло целый рой вопросов о более конкретных вещах. Я схватила еще одну дольку, потом еще и вообще выхватила это блюдце с перескочившим от негодования лицом. Пытаясь прожевать сложенные один за другим дольки во рту. Я просто пыталась сглотнуть ком образовавшийся в горле. Понимание… совсем не приносит облегчения.       — Да… мне нравятся дольки. Вы так искусно переврали мою жизнь, что это тоже стало переписано вами. Разве я могу сопротивляться? Когда вы расскажете мне более честно о том, что происходит.       Он мягко улыбнулся с моих выходок. С того, что до меня слишком быстро дошло понимание, что он что-то недоговаривает.       — Надеюсь это не случится раньше, чем я рассчитываю.       — Я не могу понять о чем вы думаете. Но неужели вы будете прятать меня всегда?       — Оо, вас прячет пока что стены Хогвартса. Поэтому думаю до конца учебного года, — сказал он несколько отрешенно отвернув от меня взгляд. — И тот, кто встретит вас на вокзале Кингс-Кросс, обязательно поделится всем о чем вы хотите знать.       — В конце года? А рождественские каникулы?       — Придётся провести их здесь, чтобы избежать неприятностей. Если поймут, чья вы дочь и каким даром обладаете, под угрозой окажетесь не только вы и не только ваши близкие.       — Тогда, каким образом я могу хоть, как-то понять свой дар? Если быть откровенным, то это сводит меня с ума. Неужели я ничего не могу сделать или узнать? Похож ли мой — на дар мамы? — словно в пустоту спросила я последнее.       Он помолчал.       — Нет. Профессор Сивилла Трелони впадает в транс, когда её настигает пророчество. Она крайне редко помнит то, что предсказано. Ваш тип дара другой. Великий, болезненный и неуклонный.       — Вы меня сейчас только сильнее погрузили в полное отчаяние профессор. Не понимаю, что я делаю на Гриффиндоре с такой лигой страхов внутри меня?       — Страхи сопровождают нас всю жизнь мисс, однако определяет нас только то, как мы живем с ними.       — Даже вас?       — Особенно меня. И вы в этом вскоре убедитесь. Ваш дар поможет вам в этом.       — Профессор кажется вы полны маггловских стереотипов про провидцев. К сожалению я не умею управлять тем, что вижу.       — Разве? Вам следует научиться управлять эмоциями.       — То есть, если управлять эмоциями я смогу управлять даром?       — К сожалению, я не вправе отвечать на такие вопросы. Совершенно не компетентен. Но все таки посмею предположить, что да. Ваш дар похож на то, о чём я слышал про вашу прабабушку, Кассандру Трелони.       — Кассандра Трелони? — я впервые слышала это имя.       — Мой друг, небезизвестный ученикам Шармбатона алхимик Николас Фламель, вместе с женой Пернеллой, очень тесно дружили с вашей прародительницей. Фламель считал, что она владела не просто даром, а целой наукой. Кассандра же ему предсказала долгую жизнь еще до того, как он был уверен в философском камне. Ваша бабушка умела достоверно извлекать прошлое, а Фламель нашёл способ выбирать и систематизировать его. Насколько мне известно со слов старого друга, Трелони концентрировалась на том что именно хочет видеть — прошлое или будущее, а также определялась с эмоцией.       Я открыла глаза шире, поражённая. Словно была в шаге от открытия, что позволит мне дышать гораздо легче. Даже затаила дыхание, боясь его перебить. Этот причудливый старец совершенно спокойно призвал легким движением руки стопку пергамента к себе.       — Это записи Кассандры Трелони, — сказал он. — А также и часть моих. Вы вольны узнать о моем страхе, который преследует меня долгие годы.       У меня перехватило дыхание. Все это было даже больше, чем я ожидала от этого диалога.       — Здесь к сожалению лишь часть ее трактатов, что она знала. И всё, чего не успела понять.       — Почему они у вас профессор?       — Силина, я отчасти, а возможно и совершенно точно понимаю вас. Когда желание понять, что-то необъяснимое становится почти что одержимостью. Часть ответов на мои вопросы были в рукописях вашей прапрабабушки. Но это была лишь горсть.       Он протянул их мне, но прежде чем я взяла, заговорил снова:       — Прежде чем вы прикоснётесь, вы должны знать одну вещь, — сказал он тихо. — Кассандра Трелони считала, что провидцы ошибаются, когда пытаются управлять тем, что именно они увидят. Это невозможно. Или как ни странно, крайне сложно. Вы и сами прочтете это в её рукописях.       Он на мгновение задумался.       — Но кое-что всё же поддаётся выбору. Направление. Прошлое или будущее. А иногда, держаться за настоящее — это и вовсе возможность не смотреть.       Я уже собиралась возразить. Вставить свои умные три кната, но он поднял палец.       — А вот содержание видения определяется не волей, мисс Хайггльботтом.       Он посмотрел на меня внимательно.       — А эмоцией, с которой вы туда смотрите. Сконцентрируйтесь, что именно вы хотите увидеть: прошлое или будущее. И то, какими эмоциями вы его направляете…       Он помедлил.       — Страх приводит к катастрофам. Любопытство — к деталям. Спокойствие, радость, любовь… — он чуть замолчал. — …к правде без защиты. Но это все лишь теория… догадки безусловно.       Хорошо, подумала я. Посмотрим, насколько вы готовы к откровенности. Я и раньше чувствовала, что все подвязано на эмоциях, но как именно не понимала. Еще не веря в то, что получится я взяла пергаменты. И сразу же сфокусировалась. Не на теории. На естественном и простом любопытстве о его прошлом. Что может тревожить профессора такого уровня? Какой страх может преследовать всю жизнь?       Если честно я не собиралась проваливаться. Даже не была уверена, что у меня получится. Я просто вспомнила его слова про направление, про эмоцию и на секунду перестала стесняться своего желания знать.       Видение пришло не как волна. Скорее как вспышка под закрытыми веками.       Девочка.       Ариана.       Так звала её мать, просила успокоиться. Так её звали юные братья. Потом картинка резко сменилась. И вердикт вынесенный их отцу — пожизненное заключение в Азкабан. Ударило по всей семье.       Много картинок пронеслось, как волна, которая обещала не становится цунами. Но оно пришло и обрушило меня целиком.       Картина сменилась снова резко. Я даже не понимаю, как здесь оказалась. Двор. Старый каменный дом. Трава под ногами вытоптана, будто здесь часто ходят. Воздух дрожит от магии тяжёлой, злой. И я сразу узнаю одного из них — Альбус Дамблдор. Он молодой. Совсем другой. Без бороды, без той спокойной мягкости во взгляде. Сейчас в нём только напряжение и злость. Напротив него стоит высокий светловолосый парень. Я его не знаю. Но магия вокруг него режет воздух, как холодный металл. Третий поворачивается боком и понимаю от схожих черт, что это его брат. Я не знаю его имени, но это ясно сразу.       — Ты её бросаешь! — кричит брат.       — Ты ничего не понимаешь, — резко отвечает Дамблдор.       Светловолосый только усмехается. Палочки поднимаются почти одновременно. Первое заклинание вспыхивает красным. Я вздрагиваю, хотя понимаю, что они меня не видят. Вспышка. Ещё одна. Заклинания рвут воздух, бьют в землю, в стену дома. Всё происходит слишком быстро. И вдруг дверь дома распахивается. Из неё выбегает кажется их сестра. Она маленькая, хрупкая, хотя уже совсем не ребенок. Однако слишком тихая для этого хаоса, но решается на этот шаг вперед.       — Перестаньте!       И в тот же миг я вижу, как вокруг неё начинает клубиться чёрный дым, густой, вязкий, словно сама магия пытается вырваться наружу. Он кружится, сжимается и растекается по земле… не понимаю. Мне кажется я уже где-то это видела. Странное чувство дежавю захватывает меня.       Ариана делает шаг между ними. Я хочу закричать ей остановиться. Но в этот момент три луча света пересекаются в воздухе. Я не понимаю, чей из них. Вспышка ослепляет двор. Когда свет исчезает, она уже падает на траву. Тишина накрывает всё так резко, будто кто-то задушил звук. Альбус Дамблдор медленно опускает палочку. Его брат первым несется к ней с криком. А светловолосый парень делает шаг назад. Я не понимаю, где она. Только хотела оглянуться. Однако образы тут же исчезли и перед глазами пролетели множество других.       Или если быть точнее, появилось одно, что беспощадно повторялось всю его дальнейшую жизнь: «Это я убил её…». Мгновения жизни Дамблдора мелькают как страницы из старой рукописи, и в каждом повторение фразы, словно тень этого дня преследует его всю жизнь. Так вот с каким страхом он живёт всю жизнь…       Я моргнула и всё исчезло.       — Удивительно, — сказала я вслух, прежде чем успела подумать, — чёрное облако вокруг вашей сестры о чем-то мне напоминает. Только я совершенно не пойму о чем именно.       В кабинете стало очень тихо.       Дамблдор посмотрел на меня и сам замер, будто сначала проверял, в той ли я реальности.       — Вы только что провалились в видение? — спросил он.       — Да, — кивнула я. Увидела так много. Неужели я отсутствовала в реальности всего ничего? — Я увидела… Знаете, я не думала, что когда-нибудь увижу, что такое обскур. Отто говорил, что я могла им стать… я даже не представляю, как вы с этим…       Я осеклась. Потому что вдруг поняла: они не справились.       — Ариана, — произнесла я словно подводя итог, что узнала обо всем.       Он не стал отрицать.       — Теперь вы понимаете, — сказал он, — почему я не могу манипулировать вами. Манипулировать тем, кто видит и прошлое, и будущее, бессмысленно. Поэтому я выбираю быть с вами откровенным.       Он посмотрел прямо на меня.       — Если станет известно, чья вы дочь, под угрозой окажется не только пророчество о Гарри Поттере. Под угрозой окажется весь волшебный мир.       Мне стало холодно.       — То есть… — я усмехнулась. — С точки зрения стратегии лучше бы меня не существовало.       Он посмотрел на меня так, будто услышал не дерзость, а усталость.       — Существование, мисс Хайггльботтом, — произнёс он тихо, — это всегда акт любви. Даже если оно рождается в страхе. Даже если его пытаются спрятать.       Он медленно прошёлся к окну.       — Разве может быть что-то по-настоящему ценное лишним в этом мире? Опасным — безусловно. Непредсказуемым — несомненно. Но лишним?       Он покачал головой.       — Лишним становится лишь то, что мы отказываемся принять.       Это он так намекает про моё отношение к дару?       — Мир не нуждается в удобных людях, Силина. Он нуждается в тех, кто способен изменить его ход.       Я кивнула. Медленно. Шаткое доверие было установлено. И вместе с ним понимание: моё будущее больше не принадлежит только мне.       А значит, мне придётся научиться видеть и выбирать.       — Очень жаль, что учится у мамы в этом ещё более бесполезно…       — Бесполезно? Если вы готовы разделить с ней новые моменты и выйти за пределы роли прорицателя и даже дочери. Разве есть более ценное время созидать новое? То, что останется только между вами двумя.       Я повисла в молчании. Осознав, что так долго искала встречи с ней, оправдывая это необходимостью понять дар, словно «паспорт», без которого нельзя появится перед ней просто так. Без цели.       Осознание, что я могу просто быть рядом с ней и без веских причин. Быстро привело меня в чувство. Понимание, что я на самом деле на своем месте. Благодарность переполнила меня на миг.       — И ещё… — я запнулась. — Я видела, что Долорес Амбридж ненавидит кентавров. Совершенно случайная, ненужная информация, но всё же..       — Интересный способ сказать спасибо, — улыбнулся мягко директор, — Что ж .. давайте будем верить, что случайные видения, возможно самые честные.       Глубоко вздохнула, убирая пергаменты в сумку. Мыслей было слишком много, слишком сложных. И всё же, когда тишина кабинета наполнила пространство… Я думала, что сегодня ничто не сможет вытеснить мысли о вчерашнем поцелуе с Фредом Уизли.       С лёгкой дрожью в груди я поняла: кажется я снова могу дышать. С Дамблдором получалось так, словно я смогла поговорить одномоментно со всеми своими тремя отцами. Очень пугающее и одновременно интересное наблюдение.       Когда дверь кабинета была уже достаточно далеко за моей спиной, нашла коридоры неожиданно тихими. Меня к удивлению вызвали еще до первых занятий, пока основная масса учеников спала. Я шла почти машинально, не замечая ни портретов, ни привычных уже меняющих направлений лестничных пролетов. Мысли всё ещё вращались вокруг разговора с директором, вокруг трактатов Кассандры, вокруг того странного ощущения, что мир вдруг стал шире и опаснее одновременно. И словно на меня свесили непосильную для меня ношу.       Но чем дальше я отходила от кабинета, тем настойчивее в сознание возвращалась совершенно другая мысль.       Вчерашний чертов поцелуй.       Остановилась у открытого окна, позволяя холодному воздуху прикоснуться к коже. Всё произошло слишком быстро, чтобы успеть осознать. А вчера я вообще решила, как можно быстрее заснуть с распухшими губами. И не позволяла себе думать. Полночь совершенно опасное время для меня. Никаких пустых коридоров, кабинетов и тем более раздевалок отныне. Никаких разговоров наедине. Фламеля ради, какие еще putain de merde семь поцелуев! Нелепая импульсивная договорённость! Я снова не смогла контролировать собственные эмоции. Или стоит отдать должное Фреду, он снова профессионально вывел меня из себя. Видите ли это был всего лишь один! Придурошный. Просто совершенно неконтролируемый говнюк. Не понимаю и понимать не хочу, как я вообще согласилась на это! Провела рукой по лицу, сжимая челюсть. Merde…       Этот дурацкий поцелуй должен был быть шуткой? Проверкой? Да что угодно, но не продолжением и издевательством надо мной, еще чего! Пусть даже станет даже пыткой, но поставит точку в наших вечных перепалках. Но я была согласна внутри себя лишь на один…       Но вместо этого целых семь. И вместо всей рациональной неприязни к нему снова пришло видение о нем. Глупое, неоправданное, неожиданное.       Моя душа разрывается и не понимает, что чувствовать к этому идиоту? Видела его смерть, видела его глупости на грани собственной жизни и безалаберного отношения к чужой. Видела его грубым, несносным, неуправляемым, моментами даже жестоким. А в момент поцелуя еще и …. беспощадно правильным?       Сначала я почувствовала знакомое давление под веками, будто кто-то на секунду выключил свет и включил снова. Картина сложилась сразу: ночной коридор, кабинет наказаний, запах зелий и тонкая фигура первокурсника, которого трясло от страха. А рядом стоял Фред и успокаивал его. Он смеялся так же громко и беспечно, как всегда, только теперь я слышала в этом смехе странное напряжение. Картина снова сменилась. На столе стоял флакон с оборотным зельем. Я видела, как он взял его без колебаний, как выпил одним глотком, будто это была обычная вода.       Через минуту его лицо уже принадлежало другому мальчишке.       Потом кабинет. Пергамент. Перо.       Наказание.       Строки, которые нужно было писать до тех пор, пока слова не начинали жечь кожу. Я увидела, как буквы вспыхивают на его ладони, как он сжимает пальцы, стараясь не показать боли, и снова опускает перо. Ожог за ожогом. Снова и снова.       А затем он выходил из кабинета и повторял это раз за разом в иные дни. Выпивал ещё порцию оборотного и возвращался обратно уже в другом облике.       Чтобы ни один первокурсник не оказался там вместо него. Кажется через череду видений я поняла этот счет. Неужели он защищал младшие курсы?       Еще в видении я потянулась к его рукам. Слишком сильно хотелось дотронуться и убедится в этой выженной боли на его руках. Однако видение оборвалось так же резко, как и началось. Я снова почувствовала его губы, его дыхание, его ладонь у моего лица, и на секунду совершенно потеряла нить происходящего. Сама же я оказалось держалась за него, как за что-то единственно верное. Мне следовало оттолкнуть его сразу, как только сознание вернулось, но я стояла неподвижно, пытаясь уложить в голове то, что только что увидела.       Фред Уизли.       Кто ты?       И почему я так мало о тебе знаю, хотя видела так много видений про тебя. Как это осмыслить? Не понимаю.       Ты ведь тот самый человек, который превращает любой момент в хаос и искренне наслаждается этим.       Как ты можешь быть таким… внимательным? Заботливым?       Я знала его только с худшей стороны. Даже мои редкие видения, касавшиеся его, показывали лишь шум, совсем не детские проделки и вечные неприятности.       И вдруг — это.       Наверное именно поэтому я не заметила, как поцелуй продолжается. Пока я пыталась понять увиденное, он успел сделать шаг ближе, а я… ответила. Неосознанно, почти машинально, будто тело решило действовать без моего разрешения.       Осознание пришло позже, и оно оказалось куда более пугающим, чем само видение.       Я испугалась.       Не его.       Себя.       И того, что почему-то позволяю ему слишком много. Я медленно выдохнула, пытаясь вернуть мысли в более безопасное русло. Разговор с Дамблдором неожиданно подсказал способ разобраться в произошедшем. Если верить его словам и записям Кассандры, видения приходят не случайно, а из направления и внутреннего содержимого. Эмоция направляет их так же точно, как палочка направляет заклинание.       Я закрыла глаза, восстанавливая в памяти вчерашний момент. Что я чувствовала тогда? Ответ оказался очевидным почти сразу.       Вчера я повторяла про себя одну и ту же мысль, словно древнюю мантру, которая должна защитить меня от собственной силы: только не будущее. Я боялась увидеть то, что уже напугало меня слишком сильно. Боялась увидеть то, чего не смогу изменить.       Но, если честно, я не понимаю, когда злость к нему переросла в любопытство. Почему он захотел этой встречи в раздевалке? Зачем ему эти поцелуи?       Возможно, я миловидная. Однако вокруг него были те, кто был по-настоящему красив. Например, Анджелина. И при этом она могла бы по щелчку пальцев броситься к нему в объятия. Только гордость удерживает её от этого.       Видимо такие детали породили во мне любопытство к происходящему. Что происходит в его наглой голове?       Вчера я действительно хотела понять его. Услышать его версию случившегося.       Хотела увидеть, какой он на самом деле за пределами шуток, громкого смеха и неисчерпаемой наглости. Что он скажет обо всём этом. Что на самом деле думает. Но я совсем не ожидала извинений. Тем более таких… жарких.       Я невольно покрылась мурашками, стоило только вспомнить его безрассудство. Его наглость по отношению ко мне.       То, как он просто вытолкнул Криви из раздевалки легко, почти не глядя на него. А потом продолжил свои дела со мной. Просто продолжил, словно ничего не произошло. Продолжил целовать меня.       Я сглотнула и невольно закрыла глаза, вспоминая каждое его извинение, выдохнутое прямо мне в рот. И тут же прикусила губу, пытаясь прогнать эти воспоминания. Но они упрямо возвращались беспощадно горячие и слишком живые.       Его «прости» растворилось во мне мгновенно. Оно обретало вкус между поцелуями, сбивалось в одном дыхании на двоих. Я чувствовала его скорее губами, чем слышала — тёплое, неровное, выдохнутое прямо в меня.       Я тогда точно поняла, какое на вкус это слово. Оно пахло шоколадом — тёплым, сладким. Наверное, он отломил кусочек перед этой встречей. Или стащил его по дороге на кухне у эльфов.       И теперь я боялась, что так будет пахнуть для меня каждое слово «прости». В любое время в моей жизни.       Я открыла глаза и невольно усмехнулась. Всё оказалось одновременно проще и сложнее, чем я ожидала. Дар действительно реагировал на эмоции, но это означало, что каждый импульс, каждая потеря контроля над ними, могли открыть дверь туда, куда я вовсе не собиралась смотреть. Значит, мне стоит только сконцентрироваться на настоящем, чтобы ничего не видеть? Не знаю. Однако отсюда следовал и другой, вполне практичный вывод. Если эмоции так на меня влияют…       Никаких семи поцелуев.       Эта договорённость была ужасной идеей с самого начала, и чем быстрее я найду способ вернуть себе инициативу, тем лучше. В конце концов, если аккуратно забрать обратно то, что принадлежит тебе, это вряд ли можно назвать настоящей кражей. Осталось лишь придумать, как?       День прошёл «почти незаметно». После завтрака нас сразу погнали на тренировку по квиддичу, и Анджелина Джонсон решила, что сегодня мы будем отрабатывать манёвры до тех пор, пока половина команды не начнёт падать с мётел от усталости.       Она летала вдоль поля, перекрикивая холодный ветер, и каждый раз, когда кто-то хоть на секунду сбивался с построения, её голос становился на тон резче. Даже к обыкновенной замене, как я. Конечно я для нее была необыкновенной. В том смысле, что раздражали мы друг друга все еще весьма заметно со стороны.       — Хайггльботтом, — окликнула она меня, когда я слишком широко обошла кольца, — если ты собираешься играть за Гриффиндор, а не просто летать по полю, держись ближе к линии.       Я чуть повернула метлу.       — Я держалась ближе, — ответила спокойно. — Пока Кэти не решила проверить, умею ли я уклоняться.       Слева раздался смешок Алисии Спиннет, но Анджелина только прищурилась.       — На матче тебе будет не до остроумия, — сказала она. — Там бладжеры не шутят.       — Учту, — коротко кивнула я, — Можно подумать ты меня выпустишь на поле, — едва слышно произнесла я. Не то, чтобы я не могла сказать ей это. Просто сейчас мне было не до перепалок с ней. Поэтому мы разошлись, как расходятся люди, которые договорились пока не продолжать разговор.       В результате у меня просто не осталось времени даже случайно столкнуться с кем-нибудь из Уизли.       И, наверное, это было к лучшему.       По крайней мере, так я пыталась себя убедить.       Проблема была только в том, что сосредоточиться на тренировке оказалось неожиданно трудно. Каждый раз, когда я пыталась следить за движением квоффла или слушать указания Анджелины, в памяти всплывал тот самый момент — его рука у моего лица, лёгкое движение вперёд и внезапное осознание того, что я отвечаю на поцелуй.       В какой-то момент Кэти Белл что-то крикнула мне слева, но я опоздала с реакцией. Алисия уже уводила квоффл к кольцам, а я продолжала смотреть куда-то мимо поля, пытаясь в очередной раз понять, как именно всё это вообще произошло.       — Сзади! — крикнула Джинни Уизли.       Я повернула голову слишком поздно. Бладжер прилетел почти прямо в меня. Судя по всему, от другого загонщика. Это был мой казалось бы напарник Джимми Пикс, но в тот момент я не была уверена. Удар пришёлся в голову, мир на секунду вспыхнул белым светом, и я едва удержалась на метле.       — Хайггльботтом! — голос Анджелины прорезал воздух. — Я только что сказала смотреть за бладжерами! Ты собираешь быть загонщиком или битой для загонщика!       Я вытерла нос рукавом и посмотрела вниз, где она уже зависла над полем.       — Теперь я определилась, поверь.       Слева тихо фыркнула Джинни, а Рон, стоявший у колец, покачал головой так, будто только что наблюдал особенно глупый пропущенный гол.       — В медпункт, — коротко сказала Анджелина. — Пока ты не решила выяснить это ещё раз.       Я кивнула и направилась к замку, вытирая рукавом формы остатки крови. Голова уже почти не гудела, и, честно говоря, идти в медпункт совсем не хотелось. Там неизбежно начнутся вопросы, наставления и лишнее внимание, которого сейчас хотелось меньше всего.       Поэтому, оказавшись в коридоре второго этажа, я автоматически свернула в сторону знакомой двери.       Привычка.       Столько раз после тренировок, после ссор, после злости на Уизли, после странных дней я приходила сюда, просто чтобы немного посидеть и перевести дыхание. Здесь всегда можно было поговорить, пусть даже разговор получался странным и больше похожим на спор.       Мне вдруг остро не хватило этого. Той простой уверенности, что можно зайти, хлопнуть дверью и сказать первое, что придёт в голову, не опасаясь, что слова обернутся ловушкой.       Я остановилась перед дверью. На секунду даже потянулась к ручке. И только тогда поняла, что не могу. Пальцы зависли в воздухе, так и не коснувшись холодного металла.       Когда-то здесь меня ждал друг.       А теперь… кто он для меня? Ни друг и ни враг. И, пожалуй, хуже всего было то, что ответа я так и не получила. Зачем он всё испортил?       Ты просто идиот, Нотт…       Я медленно опустила руку. Больше всего в этой истории меня злило даже не то, что он пытался мной воспользоваться. А то, что я действительно верила ему достаточно, чтобы называть это место убежищем.       Жаль.       Я постояла ещё секунду, глядя на дверь, словно она могла передумать и снова стать тем местом, куда можно войти без опаски.       Потом развернулась и пошла дальше по коридору. В итоге я решила подняться по лестнице к башне прорицаний, где обычно проводила время профессор Трелони… а точнее мама. Не ради трактатов и не ради поисков ответов о даре. Парвати пару раз рассказывала, как они приходят к ней просто пить чай и слушать предсказания по чаинкам.       Наверное, иногда можно позволить себе то же самое. Просто посидеть рядом. Просто побыть с ней.       Только чертов поцелуй всё ещё жил во мне. И не отпускал меня даже в каждом шаге по винтовой лестнице вверх, в каждом повороте, где каменные стены будто сжимались вокруг, заставляя меня втягивать плечи.       Я поднималась все выше.       Ладонь скользила по холодному камню, но кожа горела. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось, и меня злило, что тело настолько явно предаёт меня раньше мыслей. Губы всё ещё помнили давление. Живот стягивало, будто от удара.       Мне хочется сжать его горло по-настоящему до хруста. Только бы стереть это ощущение из груди, из рта, из кожи. Который раз за день прикусила губу, почувствовала даже привкус крови, но и это не помогало.       Ладно, Силина. Меньше чем через полгода тебе восемнадцать. Многие в моём возрасте уже целовались, и не только. То, что мне понравился сам поцелуй… да ещё и с лицом, так похожим на Джорджа… Совершенно неудивительно. Перестань к себе придираться.       Зачем я вообще вспомнила теперь и о Джордже?       От одной мысли о нём что-то сжалось под рёбрами. Поцелуй с ним был абсолютно другим, но таким же невыносимо приятным. К моему удивлению я поняла, что они в чем-то схожи. Они оба умели управлять и давить. Просто по-разному.       Старший — прямо, почти грубо. Младший — мягко, будто обволакивая, заманивая в ловушку, словно ты сама захотела быть ужином в этой паутине.       Я замедлила шаг. Спина на мгновение коснулась холодной стены. И отдыхала от неизвестной мне ранее усталости. Кажется я потеряла равновесие. Этот день оказался длиннее, дурнее, чем любой другой день. Слишком.       А может я ошиблась в них с самого начала? Как не знала оказывается Фреда, так возможно и не знаю ничего и о младшем брате. Только лишь в внешних деталях. Будто смотрела не на людей, а запчасти. И стало так стыдно. Немного. Или это просто я была «слегка» озабоченной. Настолько, что растворялась в фантазиях о братьях, а не том, какие они были на самом деле.       Чисто физически это допустимо. Это нормально. Я повторяла это, как заклинание, пока лестница уводила меня всё выше.       Разговор с директором всё ещё звенел где-то в голове, пытаясь заявить о себе, как о самом важном событии дня. Потом я концентрировалась на квиддиче, даже Нотте. Но всё заметно затихало на фоне рыжего недоразумения.       И только она меня сейчас приведёт в чувство. Так, к кому нельзя прийти прямо. Лаванда рассказывала, что мама любит жасминовый чай и рахат–лукум с миндалем. И она принимает их с радостью, словно голодная до чужого присутствия.       Я сжала пальцы. Также Браун словно предупредила меня сама того не ведая: Трелони иногда гадает по линиям на руке.       Точно.       Прикосновение.       Мысль отозвалась дрожью. Это был шанс даже, если придётся притвориться поклонницей. Даже если играть роль.       Последний виток. Сердце билось где-то в горле. Я подняла руку к двери и на миг закрыла глаза.       Вдох.       И шаг.       — Давай… где еще такая возможность будет? От собственной матери получить гадание по руке… — прошептала я вслух, — Может, чем больше она будет прикасаться ко мне, тем быстрее вспомнит, что у неё есть дочь? Вдруг в этом есть смысл?             POV GEORGE WEASLEY       Должен был быть квиддич. Обязательно. Иначе я не имел понятия, куда ещё спускать всё накопившееся. Радовался хотя бы наличию ОД, и мы тренировались прилежно. Хотя часть меня рвалась на полноценную тренировку. Спортивную. Агрессивную. Вскоре все разошлись.       А потом, случайно заметил её. Сначала я шёл задом наперёд, показывая пятикурсницам с Рейвенкло и брату с Ли, какое у Филча было лицо после шоколадных конфет с эффектом волдырей. Громкий смех постепенно сменился любопытством: куда та шла шла? В Северную башню?       Я оставил Фреда и Ли позади, придумав какой-то глупый предлог.       Нагнав Силли, сначала хотел окликнуть её, но что-то в её походке, в том отрешённом и слегка усталом виде даже сзади, заставило меня притормозить. Она поднималась по винтовой лестнице, то останавливаясь, то снова осторожно шагала вверх, делая глубокие выдохи, словно подбиралась к чему-то важному.       Пару минут спустя я стоял у двери кабинета в Северной башне и между нами было два несчастных метра. Только она все равно меня не замечала, хотя я и шаркал казалось громко ногами. В общем я не пытался уж быть слишком тихими. Но я определенно пытался не выглядеть так, будто только что услышал фразу, способную перевернуть мою реальность.       Вспомнит, что у нее есть дочь?       В каком смысле дочь?       Чья еще раз?       Дочь.       Сивиллы.       Трелони.       ?       Я медленно моргнул. То ли на ОД, что-то словил. То ли жар подхватил. Что за бред? Моё удивление, а точнее тотальный шок выронил меня из реальности, а Силина уже зашла закрыв за собой дверь. Она так и не увидела меня.       — Ну конечно, — пробормотал я себе под нос. — Разумеется. А я, видимо, внебрачный сын Мерлина. Почему бы и нет.       Я оглянулся по сторонам, будто стены могли подтвердить: не послышалось ли? Может, башня шутит надо мной? Может, это акустика такая, что слова превращаются в семейные драмы?       Нет. Я отчётливо слышал.       Я прислонился к стене и уставился в потолок.       — Ладно, допустим. Силина — дочь Трелони. Тогда… — я задумчиво потер подбородок. — Тогда она обязана была заранее знать, что я сейчас стою здесь как идиот и подслушиваю. Значит, если она не вышла с криком «Джордж Уизли, хватит изображать шпиона!», то либо пророчества дают сбой… либо я ей не безразличен.       Это было логично. Очень логично. Я решил, что это железный аргумент. Минут через пять я уже начал торговаться с судьбой. Через пару минут я фыркнул:       — Так и знал, что вся эта пророческая мистика шарлатанство. Ни одного молниеносного откровения, ни одного небесного знака. Стою тут уже вечность и ни один дух не шепнул ей: «Он твоя судьба, девочка».       — Хорошо, мисс Пророчество, — пробормотал я, глядя на дверь. — Раз ты дочь самой Сивиллы Трелони, то уж точно должна знать, что я — твоя судьба. Иначе это просто непрофессионально. Очень плохая реклама семейного дела.       Я сделал несколько шагов вверх по лестнице. Оглядел завершающий пик в виде мини чердака башни.       Остановился.       Вернулся.       Если она дочь Трелони… это объясняет глаза. Чёрт побери, это объясняет глаза. Та же странная глубина, будто смотришь и тебя просматривают в ответ. Но я блин никогда не верил во все это. Только что если..       — Замечательно, Джордж, — вздохнул я. — Ты влюбился в девушку с пророческим наследием. Отличный выбор. Теперь каждое твоё слово может оказаться предсказанным заранее. Романтика, конечно, на высоте.       Ну зато хоть в верности клясться не придётся… и так будет знать. Очень удобно. Экономия времени, нервов и пафосных речей под луной.       Я задумался на секунду.       Хотя… если она заранее видит, как я однажды забуду вынести мусор или съем последний пирожок без спроса — мне конец.       Я покосился на дверь.       Великолепно. Я добровольно жажду отношений с ходячим детектором будущих глупостей.       Я начал ходить туда-сюда, как пациент святого Мунго, сбежавший из палаты с надписью «слишком много мыслей».       Может, она уже видела, как я спотыкаюсь о собственные шнурки? Может, она уже знает, что я собираюсь сказать. Может, она заранее решила, что будет меня стабильно игнорировать.       Потом остановился у двери и прижался ухом.       Тишина.       — Если ты действительно пророчица, — прошептал я, — выйди через… три… два…       Дверь не открылась.       Ну вот. Так и знал. Шарлатанство.       Я хмыкнул, но смех получился коротким. И тут взгляд сам собой упал на пролёт ниже.       Здесь.       Помнится, она сидела здесь, уткнувшись в колени. Плечи дрожали, будто она пыталась удержать что-то слишком большое для себя. Тогда я не стал отпускать ситуацию шуткой.       Я не ушёл.       Я просто сел рядом.       Ничего великого не сказал. Никаких остроумных реплик, никаких эффектных жестов. Я позволил себе стать для неё… чем-то вроде салфетки. Молчаливой, нелепой, рыжей салфеткой, которая впитывает чужие слёзы и делает вид, что так и должно быть.       Она тогда даже не смотрела на меня. Просто плакала. А я сидел и думал, что если понадобится, могу просидеть здесь всю ночь.       Между ними случился конфликт? Что не так? Любопытно…       Мысль вдруг стала тяжёлой, совсем не шутливой. Если она правда её дочь… если они действительно мать и дочь… то что происходит там, за этой дверью? Почему она надеялась, что мать её вспомнит? Она выйдет с облегчением? Или с ещё большим разломом внутри?       Я провёл ладонью по затылку.       — Идиот, — тихо сказал я себе. — Ты шутки шутишь, а ей, возможно, больно.       Я посмотрел на дверь.       И когда дверь наконец открылась, я выпрямился так резко, будто простоял тут исключительно из академического интереса к архитектуре Северной башни.       Полчаса.       Я пережил полчаса.       И когда она вышла, я уже улыбался не потому что всё это было смешно. А потому что выдержал. И потому что мне нужно было знать. Правду. Срочно. Здесь и сейчас.       — Ну и как? — не удержался я, наклонившись к ней слишком близко от внутреннего азарта. — Мама не предсказала, что я любовь всей твоей жизни?       Она застыла. Я видел, как её взгляд скользнул вниз по пролету: кто-то ещё поднимался. В следующую секунду она подлетела ко мне, положила руку на мои губы, и я с трудом успел понять, что она делает.       Её ладонь была тёплой.       И на секунду я забыл вообще всё, что собирался сказать.       — Тсс… — прошептала она, — ни слова, особенно Фреду.       Я едва моргнул, а она уже тащила меня по лестнице выше, куда обычно никто не забирался. Я едва поспевал за ней, просто потому что сердце колотилось и сбило ритм во всем теле: страх, азарт и какая-то невероятная энергия исходили от неё.       Наверху она наконец отпустила мою руку от губ, но взгляд её всё ещё был на меня строгий, почти грозный. Я умиляюще угукал, потому что это было чертовски мило: она пыталась «усмирить» меня, а сама была очаровательной и опасной одновременно.       — Ладно… — сказал я, едва дыша, — твой секрет теперь мой секрет.       Она закатила глаза, но уголки её рта дрогнули. Я наклонился чуть ближе и добавил игриво:       — Хотя… держать секреты от человека идентичного мне — это почти невозможно. Мы с Фредом, знаешь ли, иногда даже думаем синхронно. Пугающая семейная особенность. Но если ты перестанешь меня избегать и согласишься на свидание… полноценное, без побегов… тогда я точно ничего не скажу Фреду. — Я сделал паузу и добавил с улыбкой: — Да и где, как ни на свидании, обсудить, что ты на половину Силина Трелони?       Она нахмурилась, ударила меня в плечо, но в глазах уже мелькнула искорка радости:       — Ладно, Джордж… — сказала она, натянуто, — ты выиграл.       — Только не забывай, Силли, что договор дороже денег, — я не смог сдержать улыбку. Секрет сохранен, а игра с ней только начиналась.