Вернутся к фанфику

Ⅵ. Свет и тьма.

29 августа 2024, 11:47

Душа, в которой поселилась крупица искренности —

весьма похожа на цветущий сад.

𓇢𓆸

Блейз Забини.       Большой зал Хогвартса, привычно наполненный теплом и смехом, теперь показался холодным и безжизненным. Я запомнил выражение лица Лили ещё в ту ночь и видеть это снова было невероятно больно. Настолько, что мои пальцы собрались в кулаки, каждая мышца тела застыла в напряжении, а челюсть сжалась так сильно, что её едва не свело судорогой.              Шеферд помрачнела от гнева и неприязни, а на глазах выступили слёзы. В этот момент я почувствовал, как внутри меня всё стремительнее закипает ярость. «Это было слишком. Он перешел все границы». Лили бросила последний взгляд на Драко и вылетела из зала так быстро, словно за ней гналась свора бешеных псов. Я сорвался с места и ринулся в сторону выхода из Большого зала, но рука, очевидно принадлежавшая Малфою, внезапно легла на моё плечо. Я отряхнулся от этого жеста грубым движением. Почти с отвращением. Словно тот был чумным.       — Это было не к месту, Малфой! — Пэнси бросила ледяной прищур на Драко, а затем её глаза скользнули в сторону не так давно закрывшейся двери зала.       — Не надо, Забини, — когда прозвучал голос Малфоя полный неясной мне решимости и уверенности, я злобно сощурился сделав порывистый шаг в его сторону. — Я разберусь. Поговорю с ней сам.       В серых глаза не было ни грамма сожаления или ясности понимания произошедшего. Он ничерта не знал. Нарочно довёл её до такого состояния, а теперь отчего-то был уверен, что сможет что-то исправить. «Идиот» — пронеслось в моих мыслях быстрее, чем я успел озвучить другое. Голосом наполненным злобой и ядом.       — Катись к чертям, Малфой! — мои пальцы пхнули его в грудь. — Ты только что унизил её! И ты полный кретин, если думаешь, что Лили захочет тебя слушать!              Драко не отводил взгляд. И сейчас его проклятая настойчивость раздражала всё больше.       — Я знаю, что делаю. Дай мне шанс.       Я едва держался, чтобы не сломать ему нос и не подпортить это поганое смазливое личико аристократа. Но остановился только потому, что Лили ненавидит когда кто-то вмешивается и решает за неё. И, наверное, это было первой из самых весомых причин.       — Если Лили не вернётся в комнату до окончания ужина, я сломаю тебе нос. И мне плевать кто ты, Драко, — грубо пхнув Малфоя плечом, я рухнул за стол и со звоном приборов отодвинул от себя полупустую тарелку.       Малфой кивнул и ушёл. Я бросил беглый взгляд на преподавательский стол и заметил взгляд Снейпа и Люпина, наблюдавших за этой картиной слишком пристально. Едва-ли это меня настораживало. Половина зала наблюдала за этим цирком, так что было вовсе неудивительно.       — Блейз, — Паркинсон мягко привлекла моё внимание, опустив руку на плечо, — всё будет хорошо, не волнуйся так.       — Я лично добавлю ему фингал под глазом, если Лили не вернётся в гостиную, до полуночи, — Нотт вторя моим действиям грубо отпихнул от себя тарелку. Его плечи были напряжены, а на скулах играли желваки. Пэнси недовольно зыркнула на него, но не из-за Лили. Нет. Из-за того, что тот всегда ввязывался в драки.              Молча сжав челюсти я кивнул. Я едва сдерживался чтобы не ринуться за ними, и выполнить обещанное, чтобы отгородить Лили от негатива, который в последнее время преследовал её всё чаще. Нет, Шеферд никогда не жаловалась, но мне всегда доводилось легче других замечать в её глазах всю отторженность и боль. У моей Лили не осталось никого, кто смог бы её защитить, и я негласно взял эту ответственность на себя. Лили Сейр.       Мои глаза с трудом разлепились, когда яркий солнечный свет ударил в них, в жадной попытке ослепить. Пробуждение было особенно трудным. Впервые за долгие годы я ощущала свинцовую тяжесть после сна, пересохшие губы молили о воде, а глаза с трудом фокусировались на окружающей обстановке.       — Побочное действие.       Комнату заполнил тяжелый голос Малфоя, сидящего где-то напротив меня.       — Зачем? — едва найдя силы поднять ладонь к голове в попытках унять пульсирующую боль, я не стала задавать очевидный вопрос. Это Малфой наложил заклятие в коридоре.       — Реннервато, — заклинание регенерации вернуло телу прежнее привычное состояние. Я снова чётко видела, тяжесть наполнявшая мышцы отпустила, а трещинки на губах исчезли. — Чтобы ты не натворила ещё больше глупостей, Сейр!       — Какого чёрта, Малфой? Это мои проблемы, но не твои, — взволнованно оглядываясь вокруг глаза стремительно искали древко.       — Это ищешь? — он бросил на кровать мою палочку, которую пальцы тут же перехватили. — Можешь кичиться своей силой сколько хочешь, можешь даже снова попасть под горячую руку Мракс, но я больше не стану вытаскивать тебя из неприятностей!       Драко остановился у кровати, на которой я лежала, а затем склонил надо мной голову. Только сейчас я заметила тёмное пятно с лёгкими кровоподтёками, очевидно, образовавшееся не так давно на его скуле. А ещё припухлость на перегородке носа и заметное рассечение.       — Мне плевать на твои несносные детские выходки и на тебя в целом. Так вышло, что нам нужно работать вместе, но я и глазом не моргну, если с тобой что-то случится или ты самоотверженно подставишь грудь под непростительное заклятье, — его пальцы сжали изголовье кровати, а серые глаза внимательно уставились на меня. — Чего ты добилась дуэлью с Асторией? Показала превосходство или достоинство? Это низко, Сейр.       — Заткнись, Малфой. Что ты вообще знаешь о достоинстве? — губы дрогнули в подобии злорадствующей ухмылки. — Низко унижать друзей на всеобщем обозрении у половины Хогвартса, а потом усыплять в коридоре. Это низко. Хотя, знаешь, видимо я допустила ошибку, когда думала, что мы друзья.       Его слова ранили больше, чем я могла позволить себе думать. Чем я могла позволить себе показать. Впервые меня посетила странная, непривычная мне мысль, что все мои друзья лишь делали вид, что им приятно проводить со мной время. Что я на самом деле никогда не испытывала искренних эмоций. Что я на самом деле всего лишь существую, а не живу.       Внутри что-то беспощадно щёлкнуло, заполняя душу ужасным холодом и вечной зимой, после которой весна попросту не наступит. Потому что холод изнутри всё выжег.       Я больше не чувствовала прежней радости и беззаботности, которые наполняли меня каждый день с того момента, как я попала в Хогвартс. Внутри больше не было ничего — абсолютная пустота. Я превратилась в безвольную, тряпичную куклу, которой можно помыкать так, как вздумается кукловоду.       И каждый кукловод был разный. Каждый норовился дёрнуть за ниточку так, как хотелось бы ему.       Что-то внутри неумолимо изменилось после сна, но я не могла понять, что именно.       — Мы должны сегодня передать ожерелье.       — Всё так… — он едва заметно нахмурился будто бы ожидая другого ответа.       — Тогда не будем медлить.

𓇢𓆸

      Небо было затянуто густыми снежными тучами — казалось, ещё немного, и они поглотят Хогсмид целиком, оставив лишь мокрые, стылые камни и завывание ветра, теряющегося в ущельях. Мощеные дорожки глухо поскрипывали под ногами, и каждый шаг оставлял за собой неровный след, который тут же заметало снежной пылью.       Широкие плечи Малфоя, подсвеченные тусклым, дрожащим светом редких уличных фонарей, маячили впереди — твёрдая, напряжённая линия, которая вела меня в эту ночь. Его белокурые волосы, похожие на серебряную гриву, мерно взлетали и опускались в такт его шагам, и ветер, пронизывающий до костей, бросал их то на одну сторону, то на другую, но Малфой даже не жмурился, словно холод не брал его. Я же просто шла, не приближаясь и не отставая, вцепившись пальцами в тяжесть коробки в сумке — в ту самую коробку, что жгла ладонь даже через ткань, настойчиво пульсируя проклятой энергией. С каждым шагом она казалась тяжелее, но я отмахивалась от этого ощущения, загоняя мысли в другое русло: «Убрать Дамблдора с пути». Где-то в груди, совсем глубоко, ещё ворочалось сопротивление, но его голос тонул в снежном шуме и в красных буквах, которые набатом стучали в висках.       Мы подошли к «Трём мётлам». Уютный паб, обычно полный смеха и звона кружек, теперь выглядел зловеще полупустым, и его тёплый свет казался почти издевательским. Драко толкнул дверь — и тёплый, сухой воздух окутал нас, вытесняя уличную стылую мглу, заставляя пальцы на мгновение благодарно задрожать. Запах горячего масла, старого дерева и дрожжевого сусла ударил в нос, но для меня это не значило ничего. Внутри было тихо, лишь несколько студентов из Хогвартса сидели за дальними столиками и о чём-то негромко переговаривались; их голоса скользили по залу, не задевая меня. Я смотрела на всё, не видя.       Мадам Розмерта стояла за стойкой, привычным жестом вытирая кружки. Её взгляд на мгновение задержался на нас, и в нём мелькнула знакомая искра любопытства — но мне было всё равно. В этой комнате существовала только миссия, и она выжигала всё остальное. Мы молча прошли через зал и уселись в углу, в самой тени, скрытые от чужих глаз. Коробка легла на стол с тихим, глухим стуком, и я прикрыла её шарфом, будто это могло защитить меня от её холода.       Малфой смотрел на неё не отрываясь, пальцы на его руке слегка подрагивали — заметно было даже в полумраке. Его лицо, как всегда, оставалось мрачной, непроницаемой маской, но в глазах то и дело вспыхивало и гасло сомнение, будто где-то внутри он всё ещё колебался. Я же не могла позволить себе такой слабости. Сердце билось ровно и спокойно, когда я ощущала энергию этого зловещего украшения, — она просачивалась сквозь картон и сукно, обвивая мои пальцы ледяными нитями. Мысль о том, что ожерелье принесёт Дамблдору боль, рождала во мне странное, почти нездоровое удовлетворение, — и я не отгоняла его.       Снаружи снова послышался шум, дверь со скрипом открылась, впуская холодный порыв и новую порцию студентов. Я быстро скользнула ладонью по коробке, глубже задвигая её под шарф, и на мгновение замерла — холод проклятия пронзил кожу, заставляя дрожь пробежать по позвоночнику. Я слегка склонила голову к Малфою и безразлично коснулась его руки, играя роль влюблённой для чужих, ненужных глаз, — так было проще. Мои пальцы легли поверх его ладони, и он не отдёрнул их, лишь чуть повернул голову, позволяя этой фальшивой близости закрепиться в памяти случайных свидетелей.       Мы сидели в углу, и я сканировала взглядом каждое лицо, каждое движение вошедших, запоминая детали, которые могли стать либо помехой, либо прикрытием. Внутри зрела холодная, режущая ясность: этот вечер мог стать решающим. Мы стояли на краю большого плана, и от каждого следующего шага зависело всё. В моих глазах, должно быть, горел тот самый огонь — безумный и жёсткий, и я знала, что ничто не остановит меня на пути к цели.       Мысли текли ровно и прозрачно, как зимний ручей подо льдом. Я вспоминала часы изнуряющих тренировок, шёпот заклинаний, которые вгрызались в память, занятия с Громлайт, когда тело ломило от усталости, а разум требовал ещё. Это было не просто задание. Это было испытание верности Тёмному Лорду. Я ощущала себя частью чего-то большего, и это чувство наполняло меня уверенностью, тяжёлой, как та самая коробка.       Среди студентов, зашедших в паб, я мельком узнала несколько лиц, но они были ничтожны — слишком незначительные фигуры в нашей игре. Драко наклонился ко мне, его глаза блеснули в тени, и я почти чувствовала его дыхание у своего виска. Мы должны были действовать быстро.       — Я готова, — ответила я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.       Он достал карту Хогсмида, разложив её на столе между нами. Его пальцы скользили по извилистым улицам и переулкам, и я понимала, что он пытается предсказать движения — чьи-то, не наши. Мы сидели так, наклонённые друг к другу, когда дверь снова распахнулась, впуская Поттера, Грейнджер и Уизли. Они быстрым, привычным жестом окинули зал взглядом и направились к стойке. Драко напрягся — я почувствовала это по тому, как чуть затвердели его пальцы под моими, — но лицо его осталось беспечным, почти скучающим, и я поддержала эту игру, тёпло улыбнувшись ему, как и требовала моя роль. Поттер бросил короткий взгляд в нашу сторону — холодный, цепкий, — но не задержался. Они заказали напитки и сели в противоположном конце зала, и я краем глаза видела, как Гермиона время от времени бросала на нас осторожные взгляды, что-то шепча своим спутникам. Они чувствовали, но не могли ухватить суть.       — Улыбнись мне, придурок, — прошептала я, сплетая наши пальцы в нарочито нежном жесте. Он поднял на меня серые глаза и натянул на лицо самодовольную усмешку, а затем, продолжая спектакль, свободной рукой заправил прядь моих волос за ухо — и я почти вздрогнула от этого прикосновения, но сдержалась.       — Вся школа будет судачить об этом, Шеферд, — негромко сказал он, и голос его был ровным, почти равнодушным, хотя глаза по-прежнему смотрели на меня.       — Плевать, — я смущённо рассмеялась, будто мне и правда было дело до этих взглядов.       Нас заметили. Кто-то из старшекурсников даже усмехнулся, перешёптываясь. Легко. Удобно. Сплетни — лучшее прикрытие. Я знала, что через час по Хогвартсу поползут слухи о холодном Малфое, наконец открывшем сердце, и эти слухи будут работать на нас, как хорошее заклинание отвлечения.       — Мы не можем долго здесь оставаться, — выдохнул Драко мне в висок. Его голос потерял всякую игривость. — Нам нужно передать ожерелье Кэти. Если что-то пойдёт не так…       Он не закончил, и я не стала ждать. Я знала, что будет. Я кивнула, и решимость вернулась — острая, как лезвие.       И тогда я почувствовала как его пальцы скользят по моему запястью, прямо по шраму от метки. Я хотела отдёрнуть руку, отдёрнуть резко, с отвращением — но не могла. Игра требовала продолжения. Я позволила ему прикасаться, хотя внутри всё сжалось от холода, не связанного с погодой.       Дверь снова открылась, и в паб вошли Кэти Белл и её подруга Лианна. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. Это был наш момент. Мы переглянулись с Драко — и я увидела, как его лицо снова стало маской. Ни кровинки, ни тени живого чувства. Кэти и Лианна расположились у стойки, заказали по кружке и болтали о чём-то беззаботном. Погода за окном становилась всё хуже, и я знала, что они не задержатся. Перед выходом Кэти направилась в туалет.       — Я отвлеку её подругу, — сказала я, поднимаясь. — Ты знаешь, что делать.       Драко коротко, почти незаметно кивнул. Его лицо не дрогнуло, став идеально гладкой маской безразличия.       Я направилась к стойке. По венам разливалась не горячая, а ледяная решимость — она сушила рот и заставляла пальцы чуть подрагивать, но голос вышел ровным, лёгким, почти беззаботным. Я заговорила с Лианной о пустяках — о новом сливочном пиве, о суматохе в «Кабаньей голове», — и мои вопросы лились естественно, мягко, отвлекая её внимание от коридора, куда ушла Кэти. Она смеялась, поправляла волосы, что-то рассказывала — я кивала, улыбалась, не слыша ни слова.       Этого хватило. Пока Лианна увлечённо делилась последними новостями, Драко тенью скользнул в коридор. Я не видела самого момента, но знала каждый шаг сценария: тихий шелест заклинания, шёпот «Империо», приказ, лишённый всякой интонации. Приказ взять проклятие и нести его в замок.       Когда Кэти вышла из туалета, в руке её уже был тот самый свёрток. Её лицо — обычно живое и задорное — стало гладким и пустым, как поверхность чёрного пруда в полный штиль. Взгляд смотрел куда-то в пустоту. Лианна, обернувшись на подругу, тут же нахмурилась.       — Кэт, что это? Оставь это здесь, это выглядит… странно. Давай лучше отнесём МакГонагалл, — её голос дрогнул, в нём уже прорезалась тревога.       Кэти прошла мимо, словно не услышав. Её ответ, когда он прозвучал, был плоским, чужим — будто доносился из-под земли:              — Не лезь не в своё дело.       Я отвела взгляд, уставившись на этикетку на бутылке, — но краем глаза видела, как побледнела Лианна. Моя роль была окончена. Я принуждённо вздохнула, позволив лёгкой тени беспокойства скользнуть по лицу, и повернулась к стойке:       — Кажется, я пойду… Удачи с этим.       Лианна, не отрывая растерянного взгляда от спины уходящей Кэти, лишь машинально кивнула. Я растворилась в гуле голосов, скользнула между столами и через минуту уже опустилась на своё место напротив Драко. Он сидел спокойно, невозмутимо, и если бы я не знала точно, никогда бы не догадалась, что он вставал. Я коротко качнула головой — пора.       Мы поднялись, и я уже потянулась к выходу, когда его рука вдруг легла на моё плечо — тяжело, по-хозяйски, притягивая меня к себе в жесте, который со стороны казался почти собственническим. Я вздрогнула — внутри всё взбунтовалось, каждая мышца вскрикнула: оттолкнуть, вырваться, сбросить эту руку. Но чужие глаза следили. И для них это был лишь жест самоуверенного слизеринца, ведущего свою девушку из шумного паба. Я заставила плечо расслабиться, позволила его пальцам остаться там, где им не было места, и шагнула в холодную, колючую улицу, чувствуя тяжесть этого прикосновения как второе, невидимое проклятие, въедающееся в кожу.       Возвращались мы в тишине, не проронив ни слова. Молчание было густым и тяжёлым, как снежная пелена, что застилала путь к замку, — оно оседало на плечи, придавливало к земле, заставляло каждый шаг даваться с трудом. Вьюга выла всё яростней, хлестала снегом по лицу, и, едва переступив порог, я, ёжась от пронизывающего холода, что успел пробраться под одежду, свернула в сторону библиотеки. Тёплый чёрный свитер, накинутый на плечи, стал моим единственным укрытием — не столько от стужи, сколько от всего, что происходило снаружи и внутри.       Сидеть в общей гостиной и притворяться, что всё в порядке, не было сил. Я бы просто сломалась — прямо там, при всех, среди горячего камина и чужих голосов. Библиотека же, с её извечными сумерками и запахом старой бумаги, казалась самым безопасным убежищем. Здесь можно было раствориться среди стеллажей, стать просто тенью, которую никто не заметит, и делать вид, что ты обычная студентка, у которой в голове только экзамены. Вести себя подозрительно сейчас было последним, чего мне хотелось.       Я нашла самый дальний стол в углу, заваленный забытыми фолиантами, и отгородилась от мира баррикадой из книг и свитков. Тусклый свет настольной лампы выхватывал из полумрака лишь разворот учебника по зельеварению да мои руки, нервно перебирающие перо. За окном сумерки сгущались в непроглядную черноту, и библиотека постепенно вымирала, покидаемая последними посетителями. Тишину нарушал лишь шелест страниц да отдалённый скрип чужого пера — но и эти звуки тонули в гуле собственных мыслей.       Они путались, цеплялись за края сознания, не давая сосредоточиться: пустой взгляд Кэти, ледяное прикосновение Драко к плечу, тяжёлый свёрток в её руках — всё это крутилось перед глазами, как заевшая пластинка. Я впивалась взглядом в строки о свойствах корня мандрагоры, пыталась заставить мозг работать, но каждое слово приходилось пробивать сквозь толщу отвлекающих образов. Строчки плыли, теряли смысл, и я перечитывала одно и то же по пять раз, так и не запоминая.       И вдруг — чувство. Не звук, не движение. Просто острое, безошибочное ощущение, что ты не одна. Кто-то стоит и смотрит. Кожа на затылке покрылась мурашками, и я медленно подняла глаза.       Из-за баррикады книг, в слабом круге света, стоял Блейз. Он не говорил ни слова, но его взгляд — тёмный, пристальный, бездонный — уже успел изучить моё лицо, прочесть всё то, что я так старательно пыталась скрыть за стопками учебников. Он просто стоял, не решаясь подойти ближе, и в его молчаливой позе читалась не просьба, а тихая, но неотступная тревога. Я знала это выражение. Видела его уже сотню раз.       — Лили, привет, — тихо произнёс он, стараясь не нарушить тишину библиотеки.       Я взглянула на него на мгновение, но не почувствовала привычного тепла. Ничего не почувствовала. Вообще. Мне хотелось закрыться, спрятаться от всех, даже от него, спрятаться так глубоко, чтобы никто не нашёл. Я вернулась к книге, сделала вид, что занята, надеясь, что он поймёт намёк и уйдёт. Но Блейз присел рядом — его присутствие было тёплым и родным, но я чувствовала только раздражение. Липкое, острое, почти физическое. Он не собирался сдаваться так легко.       — Что случилось? Ты ведёшь себя странно в последнее время. Мы ведь всегда делились всем друг с другом, — его голос был полон искреннего беспокойства, и от этого становилось только хуже.       Я вздохнула, стараясь не смотреть ему в глаза. Мой голос прозвучал холодно и отстранённо, как будто это и вовсе была не я.       — Всё нормально, Блейз. Просто много заданий, — ответила я сухо, переворачивая страницу. Бумага противно шуршала под пальцами.       Блейз не отступал. Я чувствовала, как его беспокойство нарастает, как он буквально сканирует каждое моё движение, каждую дрогнувшую мышцу на лице. Он всегда был таким настойчивым, всегда хотел помочь — даже когда это было не нужно. Даже когда это было опасно.       — Ты уверена? Я ведь вижу, что что-то не так. Если есть что-то, что тебя беспокоит, ты можешь мне рассказать.       Я резко захлопнула книгу — громкий хлопок разнёсся по пустому залу, — и посмотрела на него с раздражением, которое накопилось во мне за последние несколько часов. Оно выплеснулось наружу, обжигая горло.       — Блейз, я сказала, что всё нормально. Оставь меня в покое, — мой голос был резким, почти агрессивным. Я сама не узнавала себя.       Его лицо исказилось от удивления и обиды. Я видела, как дёрнулась его челюсть, как потемнели глаза, — он не привык к такому тону. По крайней мере, от меня. Но я не могла ничего с собой поделать. Эмоции захлёстывали, и я боялась, что если открою рот ещё раз, то скажу что-то, что уже не возьмёшь обратно.       — Лили, что с тобой? Это из-за Малфоя? — его голос едва заметно дрогнул, я знала, что он искренне хочет помочь. Но в тот момент я не могла позволить себе слабость. Не имела права. Опустив глаза, я попыталась скрыть слёзы, которые угрожали пролиться, — они жгли изнутри, но я не давала им выхода.       — Просто… оставь меня одну, ладно? — мой голос стал тише, почти умоляющим. Я не хотела обижать его, но и не могла справиться с собственными эмоциями. Слышала, как Блейз тяжело вздохнул, а затем поднялся.       — Если тебе что-то понадобится или ты захочешь поговорить, ты знаешь, где меня найти, — сказал он мягко, стараясь донести до меня свою поддержку. Но я почти не слышала его. Голос доносился будто сквозь толщу воды.       Я так и не ответила, опустив взгляд обратно в размытые строки учебника. Звук его удаляющихся шагов растворился в тишине, но почему-то оставил после себя не облегчение, а ещё более тяжёлую, давящую пустоту. Блейз ушёл. Я осталась одна в этом каменном мешке, наедине с тревогой, что скреблась под рёбрами, и мыслями, которые грызли изнутри.       Библиотека погрузилась в гробовую тишину, но внутри меня буря только набирала силу. Сердце кольнуло едкой, знакомой болью — болью от собственного безразличия, от этой ледяной стены, которую я возводила между собой и всем, что ещё могло иметь значение. Я не могла этому противостоять. Чувство было таким же реальным, как холод камня под локтями: меня, прежнюю, живую, — затолкали куда-то глубоко, за сотню железных решёток. А этим телом, этими руками, которые листали страницы, управлял кто-то другой. Холодный, отстранённый, с каменным сердцем и одной-единственной целью в глазах. Кто-то, кто был готов отринуть всех, пойти по головам, запачкать руки — лишь бы достичь конца этого кошмара. И самое страшное — я не знала, где заканчиваюсь я и начинается эта чужая, бездушная оболочка.       Я шумно выдохнула, пытаясь сбросить напряжение. Просидела так ещё несколько часов, пока не осознала, что вокруг не осталось ни души — ни скрипа перьев, ни шёпота, ни шагов. Тишина стала абсолютной и давящей. Я механически собрала записи, расставила книги по полкам, будто выполняла ритуал, и покинула библиотеку, будто вышла из склепа.       Я намеренно шла по пустынным коридорам медленно, растягивая время, стараясь не наткнуться ни на кого. Нужно было просто переждать, пока все не растворятся в хэллоуинской вечеринке, в её шуме и притворном веселье. Но, как я ни тянула, из гостиной Слизерина всё ещё доносились приглушённые голоса и смех. Я резко развернулась и направилась прочь — вверх, к астрономической башне. Я надеялась, что высота и одиночество помогут скрыться от мыслей. От мыслей о том, что я, возможно, свернула не туда и теперь качусь в пропасть, забирая с собой других.       Но сбежать не получилось. Вместо этого на вершине башни меня настигла она. Прежняя Лили Сейр. Та самая, что жила в особняке в Лощине, вся — в страхе и боли. Только теперь эта версия меня казалась несуществующей, чужеродной, будто её подменили. Будто кто-то вложил в мою оболочку холодный, расчётливый механизм и теперь все шестерёнки внутри крутились в обратную сторону, ломая и перемалывая всё, что когда-то было живым. Мне до тошноты хотелось снова беззаботно смеяться с Пэнси, утонуть в тёплых, надёжных объятиях Блейза, корчить рожицы Тео у камина. Просто жить. Но я не могла. Каждая попытка улыбнуться отдавала фальшью. Каждая мысль о вечеринке вызывала лишь оскомину. Та Лили — искренняя, способная на глупый, счастливый смех, — погибла. Погибла под заклятием «Сомнус». И даже эта мысль теперь казалась не трагедией, а простой, неоспоримой данностью. Так и должно было случиться. Я не могла понять, почему это больше не ранит, — и это отсутствие боли ранило сильнее всего.       Я преодолела последние ступени, собрала волосы в небрежный хвост, достала из тайника за каменной кладкой бутылку золотистого хереса и пару вишнёвых сигарет, когда-то «позаимствованных» у Нотта. Облокотившись о холодный парапет, чиркнула палочкой, поднесла огонь к кончику. Потянула в себя горьковатый дым, и он обжёг горло, разлился по лёгким тяжестью, которая хотя бы на мгновение заглушила всё остальное. Я вглядывалась в ночные огни замка, разбросанные по склонам, и старалась ни о чём не думать. Но тут взгляд зацепился за две фигуры внизу: Лианну, которую почти на руках нёс Симус Финниган.              Сердце ёкнуло, холодная уверенность пронзила насквозь. «Значит, Кэти всё-таки коснулась ожерелья». Теперь она в больничном крыле. На грани. Из-за меня. Я сжала сигарету так, что та хрустнула и переломилась пополам, но боли не почувствовала — только глухую, утробную тяжесть, которая разрасталась где-то под рёбрами. И ветер выл вокруг башни, и снег бил в лицо, а я стояла и смотрела, как далеко внизу мечутся фигурки, и понимала: остановиться уже нельзя. И назад дороги нет.       — В какой же момент, — тихо, будто сама себе признаваясь, прошептала я в ночь, выпуская дым, — я стала причинять вред не тем людям?       За спиной тихо скрипнула половица. Я не обернулась. Не нужно было. Тело уже знало, кто там стоит. Я просто почувствовала его взгляд — тяжёлый, пристальный, впивающийся в мою спину. И поняла, что от этого уже не спрятаться. От него — никогда.       — Поздний час для прогулок по астрономической башне, профессор.       Я не оборачивалась, лишь лениво скосила взгляд через плечо. За спиной раздался тихий, сдержанный смешок.       — Кажется, это замечание должен был сделать я, Лили.       Шаги приблизились, и вот он уже стоял рядом, вторил мне, облокотившись о холодный парапет, предварительно смахнув с него снег. Мы не спешили нарушать тишину, и она повисла между нами не как пустота, а как общее пространство, где слова были не нужны. Я наконец подняла глаза к небу. Чёрный бархат, усыпанный ледяными осколками звёзд. Где-то там, среди них, должно было быть место для света. Для надежды. Для всего, что я уже почти разучилась чувствовать.       — Знаешь, Римус, — голос прозвучал тише ночного ветра, я не отрывала взгляда от высоты, — есть одна старая легенда. Мама рассказывала её мне, когда я была маленькой.       Я почувствовала, как он чуть наклонил голову в мою сторону. А потом — тёплое, осторожное прикосновение его пальцев к моей руке, лежащей на металлической перегородке. Не хватка, а лёгкое сжатие. Его негласное: «Продолжай. Я слушаю». От этого прикосновения по коже пробежала дрожь — не от холода. И внутри, где уже хозяйничала мёрзлая пустота, что-то едва заметно дрогнуло. Будто лёд дал первую трещину.       — Она говорила, что когда умирает кто-то очень близкий, его душа не уходит. Она поднимается и становится звездой. И если ты найдёшь на небе именно его звезду… ты сможешь почувствовать, что он рядом. Что он всё ещё светит тебе. Даже в самую тёмную ночь.       Голос дрогнул на последних словах, предательски выдав то, что я пыталась задавить внутри. Перед глазами встал не призрак, а живое воспоминание: её руки, поправляющие одеяло, её голос, тихий и убаюкивающий, запах лаванды и пергамента в её комнате. И та огромная, рвущая душу пустота, что осталась после. Пустота, которую ничем не заполнить. Ни тёмной магией, ни клятвами, ни холодной решимостью.       — Это… красивая легенда, — тихо произнёс Римус после паузы. — Она дарит утешение. Ты веришь в неё?              Я медленно выдохнула, и пар от дыхания растворился в морозном воздухе.       — Когда-то верила. Выходила ночью во двор и искала. А теперь… теперь не знаю. Мир стал слишком тяжёлым. Иногда кажется, что свету тех звёзд просто не пробиться сквозь всю эту тьму.       Он снова замолчал, и я краем глаза видела, как он тоже смотрит вверх, будто ища ответ среди бесчисленных мерцающих точек. Я смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь: я, погружающаяся во тьму с каждым днём всё глубже, и он — тот, кто сам нёс в себе проклятие, но при этом умудрялся оставаться самым светлым человеком из всех, кого я знала. В нём не было ни капли той холодной расчётливости, что пропитала меня насквозь. Только тепло. Только принятие. И это пугало сильнее любого тёмного заклинания.              — Даже самая глубокая тьма не вечна, Лили, — наконец сказал он, и его слова легли прямо на душу, будто шерстяное покрывало. — Звёзды горят вопреки ей. И порой именно тогда, когда темнее всего, их свет становится самым важным. Он напоминает. О том, что мы не одиноки. Даже в памяти.       В горле встал ком. Я вгляделась в небо, пока глаза не застилала влага. Где-то внутри, глубоко под слоями льда и бетонной решимости, шевельнулось что-то живое. То, что я считала убитым. То, что я сама же и похоронила под заклятием «Сомнус». И оно — это крошечное, уязвимое что-то — тянулось к его голосу, как росток к солнцу.       — Думаешь, они и правда там? — прошептала я. И среди всех мириад огней сразу нашла две — самые яркие, самые близкие друг к другу. «Мама. Папа». Я смотрела на них, и мне казалось, что они смотрят в ответ. Что они всё ещё здесь. Вопреки всему.       В свете луны я увидела, как уголки его губ дрогнули в лёгкой, печальной улыбке.       — Я думаю, что звёзды — это обещание. Обещание, что любовь не умирает. Она просто… меняет форму. И становится светом, по которому мы сверяем путь. Даже если они не там физически… они здесь. Пока мы помним.       Слёзы наконец вырвались наружу, тихие и не стыдные. Не от боли — от странного облегчения. От ощущения, что в этой вселенской, ледяной пустоте есть хоть одна точка тепла и понимания. Но тут же, следом, нахлынуло другое.       В душе творился хаос. Я чувствовала, как выбранный мной путь, холодный и неумолимый, с каждым днём затягивает меня глубже, отдаляя от той девушки, что когда-то могла просто смотреть на звёзды и верить. И посреди этого сползания в тень был он. Римус. С первой встречи между нами потянулась незримая нить — тонкая, но не рвущаяся. В его присутствии что-то внутри оттаивало, цепляясь за исходящее от него спокойное, твёрдое тепло. И я стала бояться этого. Бояться, что моя внутренняя тьма, как чернильная клякса, поглотит и этот последний источник света. Убьёт его.       Ту ночь, когда он назвал меня «Морриган», я помнила каждым нервом. Как он разбирал мои защиты с бесконечным терпением, пытаясь добраться до самого дна, до сути. И самое страшное было в том, что я понимала. Видела, как он это делает. И позволила.       — Я запуталась, — слова сорвались дрожащим шёпотом, обнажая всю внутреннюю трещину. — Я не знаю, кто я теперь. Во мне будто выросла льдина, и она уже не растает. Никогда.       Я подняла на него взгляд — разбитый, полный отчаяния. И он встретил его, не отводя глаз. Его пальцы, тёплые и шершавые, осторожно коснулись моей руки, лежащей на парапете. А потом медленно, давая мне время отпрянуть, поднялись к моей щеке. В этом прикосновении была вся вселенная — понимание, которого я не заслуживала, и нежность, от которой разрывалась душа. В его глазах я видела не монстра, не орудие, а меня. Того, кем я могла бы быть. И это ранило больнее любого проклятия.       Я хотела отшатнуться, убежать, спрятать своё уродство. Но в тот миг, когда его большой палец стёр слёзу с моей щеки, все барьеры рухнули. Я утонула. Сдалась. Позволила этой ласке проникнуть до самых замёрзших уголков души. И там, в этих уголках, где, как я думала, уже ничего не осталось, вдруг вспыхнуло что-то тёплое. Слабое, почти невесомое. Но настоящее. То, чему не могли противостоять никакие чары.       Он склонился ближе. Мы стояли так, что я чувствовала тепло его дыхания на своей коже, слышала тихий, ровный ритм его сердца. Все страхи, весь долг, вся тяжесть выбора — рассыпались в прах, не выдержав простой, животной правды этого мгновения.       И когда его губы коснулись моих, мир остановился.       В этом поцелуе не было страсти. Было спасение. Тихое, безмолвное, всепоглощающее. Его тепло растекалось по жилам, как целебный элексир, вытапливая ту самую льдину, о которой я только что говорила. Он целовал меня осторожно, бережно, словно я была хрупким древним свитком, который вот-вот рассыплется в пыль. Его рука легла на мой затылок, не притягивая, а просто поддерживая, давая опору. Как будто говорил: «я здесь. Я не уйду. Но ты можешь».       И в этот миг я почувствовала это. То, чему не могла найти объяснения, но что билось в груди сильнее любого заклинания. Та самая сила, о которой твердят в легендах и которую так боятся тёмные маги. Она была здесь. Прямо сейчас. Она не требовала палочки или слов. Она просто была — в его дыхании, в его руках, в том, как его сердце билось в унисон с моим. И это было сильнее любой магии, которую я знала. Сильнее проклятий, сильнее клятв, сильнее той ледяной хватки, что держала меня в своих тисках. Я чувствовала, как лёд внутри меня не просто трескается — он плавится. Медленно, мучительно, необратимо. И этот свет, который он нёс в себе, проникал в самые тёмные щели моей души, освещая то, что я считала мёртвым.       Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть и остаться с ним навсегда. В этом поцелуе я нашла то, в чём давно себе отказывала — право на свет. На человеческое тепло. И от этого осознания стало ещё больнее. Потому что я знала, что это — мираж. Временное убежище. Я не могу взять этот свет с собой в ту тьму, куда мне нужно идти. Не могу обречь его на гибель.       Я отстранилась. Резко, с надрывом. Открыла глаза — и утонула в его взгляде. Таком глубоком, таком тёплом. От этой простой, безоговорочной доброты внутри всё перевернулось.       — Римус… — голос сорвался, губы дрожали. — Я… я не могу…       Он мягко приложил палец к моим губам, прерывая мучительную попытку объяснить необъяснимое.       — Не сейчас, — прошептал он, и в его глазах не было упрёка, только то самое, бесконечное терпение. — Просто побудь здесь. Со мной. Всё остальное… всё остальное может подождать.       И я сдалась. Снова. Прижалась лбом к его плечу, вцепилась пальцами в ткань его свитера, позволив его рукам обнять себя. Я чувствовала, как его тепло окутывает меня, проникает сквозь кожу, сквозь слои холода и страха. И внутри, там, где ещё минуту назад была только пустота, теперь теплился огонёк. Маленький, почти незаметный. Но он горел. И я знала: если этот огонь не погаснет — никакие чары не смогут погасить его. Никакая тьма не сможет задуть это пламя. Потому что любовь, настоящая любовь, всегда оказывается сильнее. Сильнее проклятий. Сильнее смерти. Сильнее всего, что пытается её убить.       Это был побег. Малодушный, отчаянный и прекрасный. Временное спасение, за которое придётся платить позже. Но в тот миг я позволила себе украсть этот кусочек света. Прямо из-под носа у собственной обречённости. И пусть я не знала, что ждёт меня завтра, — сейчас, в его объятиях, я чувствовала: есть вещи, которые даже самые тёмные чары не в силах победить. Есть вещи, которые просто сильнее. И, может быть, именно они — моя последняя надежда.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!