Вернутся к фанфику

I. Social space. You came.

1 декабря 2024, 05:58
      Букет получается и правда потрясающим: цветы изящны и нежны, ровно то, что нужно. Юнги расплачивается, в последний раз оценивающе бросая взгляд на покупку, и, довольный, в несколько шагов покидает магазин. Утро зябкое, солнце ещё не распустило свои лучи, предпочитая поспать подольше. Юнги его понимает и, если бы не обязательства, нежился бы в кровати сам.       Здание больницы давно его не пугает. Раньше казавшееся страшным и безжизненным, сейчас оно не вызывает ровным счётом никаких эмоций. Там, внутри, уже вовсю кипит работа: начинаются первые обходы пациентов, установки многочисленных капельниц, пересменка медсестёр. Какие-то окна темны — это на этаже администрации, которая приходит часом позже.       Юнги крепче сжимает букет в руке и толкает входную дверь. Он надевает бахилы, терпеливо ждёт, пока его имя найдут в списках для разрешенных визитов, а затем, накинув предоставленный старшей медсестрой халат, идёт по давно выученному пути к до боли знакомой палате. Сквозь матовое полупрозрачное стекло он замечает фигуру, неподвижно стоящую. Бесшумно открывая дверь, выдавая своё присутствие лишь шоркающими бахилами, Юнги входит внутрь. Едкие звуки от многочисленных приборов всегда преследуют его после посещения ещё несколько часов.       Намджун оборачивается, даря ему благодарную полуулыбку.       — Ты пришёл.       Каждый раз — одно и то же. Почему-то в голове Ким Намджуна плотно укоренилось, что до его горя никому нет никакого дела. Юнги систематически доказывает ему обратное, но человеческое сознание порой бывает слишком упёртым. В таких ситуациях кажется, что никто и никогда тебя не поймёт, никто не сможет почувствовать так же эту бесконечную боль. Как хорошо, что в мире существует небезразличная дружба. Даже если Намджун всё ещё, спустя десятилетия, с трудом в неё верит.       — Конечно, Намджун, — подходит к другу, кладя тяжелую ладонь на его плечо, — я обещал. Каждый месяц в одно и то же время.       — Красивые, — кивает на букет. — Ей бы очень понравились, — снова обращает лицо к жене.       Юнги осторожно кладёт цветы на тумбочку, зная, что чуть позже персонал позаботится о том, чтобы поместить их в вазу. Цветов у Ким Аёнг много. Она ими окружена, как вечными стражниками. Юнги знает, что Намджун украшает её палату перманентно. Это вообще единственное, что он может сейчас для неё сделать.       — Твои тоже, как всегда, бесконечно прекрасны, — пауза. — Спасибо, что помог вызволить зятька из-за решётки. Он тоже тебе очень благодарен.       — Их история, конечно, уморительная, — Намджун улыбается искренне, — я прочёл протокол перед уничтожением. Знаешь, это идеально описывало именно те наши посиделки, которые ты пропускал, нянча Соён.       — И слава богу, что пропускал, — в тон отвечает Мин, — тогда у меня не было знакомых глав полиции Сеула, кто знает, что было бы в итоге в личном деле.       — Я и тогда бы, желторотиком, выкрутился, — уверяет Намджун.       И Юнги в нём не сомневается. С Ким Намджуном они познакомились в университете, когда Юнги вышел из академа после рождения Соён. Почти сразу ребята сошлись, хоть и были совершенно разными. Учась вместе, мотивируя друг друга, они быстро развивались и поднимались. Каждый — по своему вектору, но весьма успешно. Конечно, до достижений друга Юнги оказался в итоге далеко, но какого-то неудобства рядом со столь высокопоставленным мужчиной не испытывает. У них на первом плане человеческие отношения, глубокие и осознанные. Всё остальное — фон. Несмотря на древность их дружбы, Юнги не может обижаться на Намджуна за то, что тот всегда удивляется, видя его здесь. Он имеет полное право принимать своё горе глубоко лично и чувствовать непонимание, когда кто-то другой готов с ним его без слов и просьб разделить.       Юнги смотрит на Аёнг с сожалением. Когда-то она была непревзойдённой красавицей, пышущей здоровьем и уверенностью. Сейчас эта бледная девушка на койке не похожа ни на кого. И малюсенькой знакомой черты в лице не осталось — девять лет на аппаратах забрали у неё всё, даже идентичность. Юнги не удивится, если и отпечатки пальцев у неё изменились, размазались, разбавленные многочисленными бесполезными капельницами искусственного питания.       Намджун всё равно смотрит на неё с любовью. Может, уже увядшей, усталой, но пока что живой — как и сама Аёнг. В нём ещё пульсируют воспоминания о каждом волшебном дне с ней. И их дочь, уже двенадцатилетняя, слишком похожа на мать. Каждый раз смотря в глаза Минче, Намджун заглядывает и в глубину своего отчаяния.       Неожиданно дверь открывается, и оба друга, загруженные своими мыслями, одновременно поворачиваются. В проёме замирает чуть удивленный мужчина, его руки заняты двумя пластиковыми стаканчиками. Незнакомец красив и явно чуть моложе них, как подмечает Юнги. Светлые волосы аккуратно уложены, лицо лоснится ухоженностью, и даже кофе не перебивает аромат, исходящий от его кожи. Словно, чтобы быть здесь в семь утра в таком виде, он вовсе не ложился спать.       — Джин, привет, — Намджун делает шаг к нему навстречу, снова искренне улыбаясь. Он берёт один стаканчик, не заботясь о том, что пальцы слегка обжигаются через тонкий пластик. — Это Мин Юнги, мой лучший друг. А это Ким Сокджин, — пауза, — мой новообретённый друг.       Сокджин кланяется максимально низко, не заботясь о том, что горячий кофе немного выливается на пол от его действий. Юнги недоуменно на него смотрит, но всё же приветственно кланяется в ответ, желая услышать от друга объяснения.       — Я не знал, что кто-то тоже придёт, — Джин неловко улыбается, — так бы взял ещё кофе. Вы пьёте с молоком?       — Да, — на автомате отвечает Юнги.       — Отлично, я скоро вернусь, — Джин ставит свой собственный стаканчик на гостевой стул, а затем спешно удаляется из палаты, то ли воодушевленный найденным делом, то ли испуганный.       — Мы с ним познакомились в группе психологической помощи несколько недель назад, — поясняет Намджун, отпивая свой горячий напиток, намеренно обжигаясь, чтобы что-то чувствовать. — Его мать лежит здесь же, и ей осталось от силы пара месяцев. Мы друг другу помогаем. Сошлись случайно, но он часто составляет мне компанию. И я ему. Его мать — чудесная женщина. Такая же бледная, как Аёнг, и в её палате так же пахнет. Но глаза, — Намджун прикрывает собственные. — В её глазах я вижу нетерпение поскорее уйти. Она так замучена. Я боюсь, Юнги, что, если бы Аёнг была в сознании, она бы смотрела так же.       Юнги подходит к Намджуну и обнимает его, крепко, не заботясь о том, что с плеч падает белоснежный халат. Джун не может полноценно обнять его в ответ из-за зажатого в руке кофе, но делает свой максимум, наслаждаясь дружеской поддержкой, которая пробирается ему под кожу.       — Никто не смеет тебя винить, — шепчет Юнги, — никто, даже Аёнг.       Ким Аёнг пыталась покончить с собой девять лет назад. До этого — девять с половиной лет назад. Ещё один раз — одиннадцать лет назад. Может, были ещё попытки, о которых Мин Юнги не осведомлен, но факт остаётся фактом: в этой больничной палате она исключительно по воле своего мужа. Найдя её полуживой, он сделал всё, чтобы она продолжала жить, игнорируя её нежелание. И пусть Юнги, как настоящий друг, никогда не произнесёт это вслух, он знает, что Намджуну было бы лучше, отпусти он её.       Первые три года возможность её возвращения к жизни казалась вероятной. После пяти лет даже убитые горем родители Аёнг начали молить Намджуна о том, чтобы он подписал бумаги об отключении её от аппаратов. Видеть увядающую неживую куклу, лежащую здесь лишь ради слепой эфемерной надежды Намджуна — тяжело.       Но он не перестаёт мечтать. Не хочет стирать любимую женщину из жизни, не хочет лишать Минче шанса иметь мать. Эгоизм, помноженный на боль и жалость к себе, любовь к Аёнг, её тяжелое, но всё же стабильное состояние — у Намджуна много причин не отпускать её. Депрессия — штука страшная. Несмотря на старания врачей, несмотря на многочисленные лекарства и сессии с психологом, женщина просто не могла вылечиться. Она сбегала от своей боли, но Намджун ухватил её за руку, заставив стоять на месте, которое ей было не по душе.       Юнги боится, что, даже вернувшись, Аёнг всё равно попытается уйти.       Дверь снова открывается, и Мин осторожно выпускает друга из объятий, позволяя тому отвернуться в сторону и смахнуть непрошенные слёзы. Сокджин мешкает, но лишь на секунду, и вот в руках Юнги тоже оказывается стаканчик с ароматным напитком. Это очень кстати — дома он выпить не успел.       — Спасибо большое, Сокджин, — делает живительный глоток.       — Можно просто «Джин».       — Хорошо, просто Джин. Я тогда просто Юнги.       — Договорились, — улыбка искренняя, открытая.       От Джина чувствуется энергия умиротворения и покоя, что очень нетипично для места, где они сейчас находятся. Зная о том, как ему на самом деле должно быть тяжело, Юнги всё равно не может разглядеть в этом расслабленном лице боль или страдания. На контрасте с мучениями Намджуна такое поведение кажется дикостью, но Юнги не из тех, кто судит поверхностно. Он вообще не судит — его профессия защищать.       Юнги поднимает упавший халат и снова накидывает на свои плечи. Он наблюдает, как Намджун трепетно поправляет покрывало Аёнг, как касается её истонченной руки, как невесомо трогает безымянный палец — там, где должно быть кольцо, которое снято, потому уже слишком ей, исхудавшей, велико. Джин кивает в сторону выхода, намекая, что им стоит выйти на некоторое время, и Юнги соглашается. Даже их бахилы удивительно не сильно шуршат, позволяя Намджуну уйти в себя.       Они садятся в коридоре, наблюдая за размеренным течением больничной жизни со стаканчиками в руках.       — Я, наверное, не похож на страдальца, — начинает Джин, в очередной раз отпивая.       — О, нет, я об этом даже не подумал, — профессионально врёт, правильно включая нужную мимику.       — Все так думают, пусть и вида не показывают, — Джин поворачивается, смотря Юнги в глаза, — но я просто не понимаю, зачем утопать в боли. Конечно, я тоже её испытываю. Я человек. Но моя мать, которая сейчас на грани смерти, научила меня с ней справляться. Не оставлять её фоном своего существования, не держать за руку и идти с ней, как с подругой, а бороться. Вставать на её пути. Не давать ей одолеть всё хорошее, что есть в жизни.       — Это правда сильно, — говорит Юнги, кивая. — Не каждый способен найти на это ресурсы.       — Да, я понимаю, — плечи опускаются, — не у всех есть неисчерпаемый запас энергии на борьбу. Наверное, поэтому нам и нужны другие люди. Чтобы зарядить. Чтобы помочь. Главное — вовремя признать, что один ты не справляешься.       Юнги задумывается.       — А Вы, Джин, случайно не лидер группы психологической помощи?       — Да, я инициатор её создания, — кивает, — но с нами работают и профессиональные психологи, конечно. Больница пошла навстречу.       — Давно пора. Я удивлён, что Джун там оказался. Сколько я ни пытался завести его к обычному психологу, всегда попытки заканчивались сопротивлением.       — Я умею находить подход. И вижу, если кому-то нужен толчок. Рад, что маму перевели именно сюда. Познакомиться с Намджуном и его историей было для меня так же важно, как для него — прийти на первое занятие. Он необычный человек.       — Да, Намджун далёк от понятия тривиальности, — соглашается Юнги. — Спасибо Вам, Джин. Мне кажется, общение с человеком, по-другому смотрящему на потери, для моего друга необходимо. Я способен лишь поддерживать его решения. Переубеждать не в силах.       — Понимаю, о чём Вы. Он хочет вернуть дочери мать, но в итоге только лишает отца.       — А ещё упорно работает и спит с помощью снотворного, чтобы не видеть сны, в которых Аёнг умоляет её отключить.       — Он рассказывал, — грустнеет Джин, и Юнги удивляется тому, как близко друг подпустил к себе этого человека. Видимо, Джин и правда оказывает на него влияние, и Мин лишь надеется, что исключительно положительное.       Намджун выходит из палаты, надевая на себя маску спокойствия. Они немного болтают на отвлеченные темы, и Юнги убеждается в том, что Джин для его друга безопасен. И нужен. Намджун, наверное, и сам не осознаёт, насколько сильно.       Оставляя их, намеревающихся навестить маму Джина, Юнги медленным шагом покидает стены больницы. В глубине души он надеется, что Намджун вернётся к жизни, пусть и ценой Аёнг. Сколько он готов ещё держать её в этой мучительной клетке? Сколько будет ждать невозможного? У Юнги болит за друга сердце, но он не уверен, что поступил бы иначе на его месте. Грани нормальности умело стираются настоящей любовью.       Любовь к юриспруденции у Юнги появилась, пожалуй, ещё в средней школе. Насмотревшись фильмов по набирающей тогда популярности теме, он вдохновился, чётко решив для себя, кем станет в будущем. Родители смиренно поддержали его решение, хоть им и пришлось потратить все сбережения на оплату его учёбы. Конечно, это всё обернулось историей с Джису…но образование Юнги получил и окупил его в конце концов в сотни раз. У родителей теперь загородный домик со свежим ремонтом и безграничный доступ к средствам сына (чем они чрезмерно не пользуются, конечно), да и у самого Юнги всё стабильно шикарно. Когда-то казавшееся слишком смелым юношеское желание расцвело в его жизни, органично её построив вокруг себя.       Юнги почти ни о чём не жалеет. Даже смена области не сказалась на его благосостоянии негативно, словно он просто создан вот так сидеть в зале суда, с довольной улыбкой слушая очередное решение судьи в пользу своего подзащитного.       Мин пожимает руку благодарного клиента, напоминая, что ждёт окончательный расчёт в течение трёх часов, и, захватив портфель с документами, выходит из здания суда, не оглядываясь. Его расправленные плечи по пути ненароком сбивают спесь с очевидно подставных свидетелей обвинения. Юнги подобное раскалывает в два счёта.       Буквально носом чующий ложь в зале суда, за его пределами Мин Юнги часто сам становится беззащитным. Это удивительно, но свою жизнь ему огораживать от вранья и подстав куда сложнее, чем интересы тех, кто ему платит баснословные деньги. Видимо, пора бы назначить зарплату самому себе.       Юнги бросает взгляд на часы — без пяти минут двенадцать. Заправив выбившуюся прядь за ухо, он поворачивает голову и тут же видит Чон Чонгука, опирающегося спиной на одну из массивных колонн. Сколько он стоит здесь, сколько изучает его своими глазами — только богам известно, да и те, пожалуй, тактично промолчат.       — Привет, ты рано, — Юнги подходит к нему, вскидывая подбородок, чтобы их глаза были чуть ближе к одинаковому уровню.       — Не хотел опаздывать. Я этим грешен. Да и таксист гнал, как не в себя, — о том, что Гук сам неистово торопил водителя, Юнги никогда не узнает. — Добрый день, господин Мин.       Чонгук задерживает дыхание, чтобы не пьянеть слишком быстро от его запаха. В лёгких ещё держатся остатки двух выкуренных сигарет, но никотин и рядом не стоит с тем дурманом, что источает светлая кожа Мин Юнги. Костюм идеально ему подходит, напоминая о статусе и важности, и Гуку даже немного стыдно за свой несколько вальяжный внешний вид. Он словно совсем не смотрится рядом с мужчиной в этой свободной майке и с этими дырками на коленках (пусть коленки у него и прекрасны). Но сегодня утром, в пути на раннюю съёмку, он даже не мог предположить, что обедать будет с объектом своих нежеланных чувств.       Мин Юнги и сам осознал, что делает, только после отправки сообщения. Глупый порыв, который подначивался внутри острым желанием подтвердить, что в Чон Чонгуке нет ничего, что могло бы заставить Юнги задуматься о его ориентации. Это так странно, но ошибка очень больно бьёт по самолюбию, которое Мин Юнги хочет поскорее реабилитировать. Чон Чонгук склоняет голову вбок, словно пытается под другим углом проникнуть ему в голову, понять, о чём тот задумался и зачем позвал так внезапно. Но Юнги никогда не был открытой книгой даже для самого себя. Уж кому-то возраста его дочери мысли прочесть точно неподвластно.       — Раз ты приехал на такси, пошли к моей машине, знаю неподалеку хорошую лапшичную, — Юнги не ждёт, пока Чонгук с ним согласится, а лишь уверенно идёт вперёд.       Гук медлит, сглатывая слюну и убирая дрожащие руки в карман для собранности. Он опускает взгляд, следя лишь за тягуче-медленно передвигающимися лакированными туфлями. Не такими яркими, как у его отца — они не слепят, скорее будто умело играют со светом, привлекая внимание. Чонгук не понимает, что у него внутри, почему он сорвался по первому зову, хоть и был на другом конце Сеула. Ведь вроде решил недавно, что дело гиблое, так почему сердце его сюда заманило? Неужели на гильотину? Мало ему того, что через пару дней они пойдут в клуб? О, Гук мысленно готовится латать подручными средствами свои рваные раны после того, как увидит Юнги с любовницей, мило щебечущих в метре от себя.       — Чёрт, мы идём пешком, — голос Мин Юнги размывает собой все размышления.       Чонгук поднимает голову, в замешательстве смотря на то, как мужчина недовольно что-то печатает в смартфоне. А потом до него доходит — шины знакомой чёрной «тойоты» спущены. Гук удивлённо присвистывает, но, видя неприятное напряжение в лице Мина, тут же жалеет о том, что случайно не носит в кармане запаску на все четыре колеса. Это явно добавило бы ему сейчас приличных очков в глазах того, кто смотрит на него через искаженную призму цифр в паспорте.       — Как? Кто посмел это сделать прямо на парковке суда? — Гук ошарашенно спрашивает, нагоняя удаляющегося в сторону лапшичной Мина.       — О, в моей профессии это обычное явление, — Юнги замечает, что за его шагом не успевают, и чуть сбавляет скорость, позволяя Гуку идти с ним рядом. — Как сказал кто-то великий, чью фамилию я вычеркнул из памяти за ненадобностью: ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.       — В каком плане? — непонимающе продолжает Чонгук. Ему нравится, что они способны вот так просто идти куда-то по улице. Это похоже на прогулку.       — Защищая одних, я оставляю других с носом. Не знаю, в курсе ли ты, но ведь веду не только семейное право, но и корпоративные споры, а также дела наследства. Конечно, разозлённые жёны и мужья способны закидать машину яйцами или ещё чем-то мерзким, а вот разные разорённые фирмы вполне себе позволяют портить моё имущество более серьёзными методами. Я на это уже не обращаю внимания, хоть каждый раз — всегда не к месту и не вовремя.       — Вы поэтому не ездите на каких-то спорткарах, хоть и может себе позволить? Слишком дорогое обслуживание?       — А ты умный, — Юнги приподнимает брови, только Гук этого и не видит, идя позади на несколько сантиметров. Лицо господина Мина вне его поля зрения, зато он смотрит на чуть растрепавшиеся в быстрой ходьбе волосы. — В общем-то, да. Я всегда ставлю машину под камеры, да и у самого два видеорегистратора, но желающие находятся, несмотря на неизбежное наказание. Мне плевать. Если люди искренне считают, что таким образом причиняют вред, флаг им в руки.       — Вернее, нож, — поправляет Чонгук. — А если они перейдут к более… — сглатывает, — агрессивным методам? Вдруг станут угрожать здоровью? — сердце Чона бьётся чуть сильнее, словно опасность и правда идёт с ними третьим лишним.       — Хм, — Юнги задерживает взгляд на очередной вывеске, будто читает там подсказку, — знаешь, Чонгук, даже когда я вёл уголовные дела, пистолет мне к виску приставляли лишь дважды.       Гук резко останавливается, ошарашенный тем, как спокойно господин Мин произносит вещи, вовсе не похожие на нормальные.       — Что? — получается громче ожидаемого. Помимо обернувшегося Мин Юнги Чонгук ловит ещё несколько взглядов прохожих, а потому понижает тон. — Ни одно дело, ни один результат не стоит того, чтобы угрожать Вам! Как они вообще смели подумать о том, чтобы причинить Вам боль? — сжимает кулаки.       Юнги хмыкает, а потом поджимает губы, чтобы лучше думалось. «Посмотрим, не захочешь ли ты сам меня прикончить, когда узнаешь, как долго мы с твоими родителями пудрим тебе мозги», — мелькает в голове. В глазах Чонгука неподдельный ужас, его действительно разозлил этот момент, и Юнги в упор не может понять, почему. Истинное благородство? Они ведь не так близки, чтобы Чон грудью защищал его даже от прошлых опасностей, тут дело в чём-то таком, что Юнги о нём ещё не знает. Может, Гука самого когда-то держали на мушке?       — На тебя тоже покушались? — внезапно для Гука звучит вопрос. Он кажется странным — конечно, он ведь не знает, какая мыслительная цепочка привела к этому господина Мина.       — Нет, — медленно отвечает.       — Тогда у меня нет вариантов, почему ты так реагируешь. Прояснишь? — Юнги изгибает бровь, ясно давая понять, что без ответа они дальше не двинутся.       Многочисленные люди вынуждены обходить застывшую посреди улицы парочку. Мин смотрит на него испытывающе, словно изучает. А он ведь и впрямь изучает. Юнги рассматривает красивое лицо, буквально видя, как под несколькими слоями из кожи, мышц и костей крутятся мыслительные шестерёнки. Чонгуку невдомёк, что в его мимике и жестах пытаются до смешного отчаянно рассмотреть тончайшие намёки на ориентацию. И всё равно этот необъяснимый идущий из глубины чужих глаз интерес подливает масла в огонь его собственных чувств.       — Ну, это же просто жуть, — мнётся Гук, — ведь ни с кем нельзя так поступать, — медленно разжимает кулаки.       Юнги разворачивается и восстанавливает шаг. Он принимает ответ, хоть это уточненное «Вам» врезалось в его память. Чонгук не говорил в тот момент обо всех, он выражал обеспокоенность именно за него, Мин Юнги. Это вызывает в мужчине чувство вины. Парнишка этот излучает доброту и заботу даже в сторону тех, кто того не стоит. Может, он так же, как и сам Юнги, считает их практически одной семьей, и потому так сказал.       В общем-то, Мин вертит в своей голове любые варианты, кроме самого первого и очевидного, вычеркнутого сразу за невозможностью. А у Гука кровь кипит от того, что из-за каких-то мудаков из прошлого Мин Юнги мог до его жизни не добраться, не ворваться в неё шумным вихрем. Сам факт того, что минимум дважды этот человек находился рядом с неотвратимостью, сводит с ума. Чонгук никогда не ощущал такой опасности. Ну, да какие его годы.       Эта вовсе не весёлая тема, однако, не выводит Юнги из колеи. Он забывает о странном диалоге в моменте, когда Чонгук вежливо открывает ему дверь, пропуская вовнутрь первым. Его воспитанность чувствуется в каждом жесте, и почему-то Юнги кажется, что это больше влияние отца, чем Чон Джунг. Эта женщина его отталкивает, она очень своенравна и порой взрывает ему мозг непробиваемостью. Неудивительно, что она ведёт разные тренинги по саморазвитию. Её стойкости и уверенности в собственной правоте позавидует любой — не грех такому поучиться, если есть деньги. Но Юнги лучше бы заплатил ей, чтобы она молчала в его присутствии.       Они делают заказ, и Чонгук садится напротив него, разместив ладони на коленях, чуть сгорбившись. Ему будто не очень комфортно. Голову он не поднимает, рассматривает прожилки деревянного стола, словно именно за этим сюда и пришёл. Его накачанные руки, которые невозможно скрыть майкой, напоминают Юнги о том, что пора бы возобновить занятия в зале, на которые он забил пару месяцев назад. Снимая пиджак и вешая его на спинку стула, он хочет спрятаться, чтобы не позориться со своими блеклыми на фоне Чона мускулами. Кажется, даже рубашка против него — она облепляет тело достаточно плотно.       Гук бросает на него лишь невесомый взгляд, потому что быть так близко — сплошная мука. Он не готов снова рассматривать тонкие линии лица Мин Юнги, а вот руки и грудь невозможно игнорировать. Чёрт, лучше бы он остался в пиджаке…       Юнги с энтузиазмом рассказывает о последнем деле, заставляя Чонгука слушать себя с открытым ртом. Даже когда приносят еду, Юнги продолжает историю, давая блюдам возможность немного остыть. Но Чонгук всё равно обжигается. Это не вина лапши и уж точно не вина вкусного острого бульона. Улыбка, открывающая дёсны, жжёт его сердце дотла. Он даже не помнит, каким именно комментарием рассмешил, и это вызывает злость на самого себя. Хочется знать, что заставляет Мин Юнги улыбаться так.       Юнги приятна его компания, и он в который раз убеждается, что друг Чимина — хороший молодой человек. Никакой сияющей плашки с надписью «Я гей» над головой не имеет, в его глазах нет бегущей строки с этой информацией, и Мин, наконец, успокаивается, принимая тот факт, что у него действительно не было и шанса угадать то, что ему не транслируется абсолютно ни в каком виде. Может, Чонгук в формате их общения никогда и не станет поднимать эту тему, и Юнги это принимает, смиряясь. Каждый имеет право на свои тайны. Лёгкий укол обиды, однако, всё равно добирается до его сердца — если об этом, по словам Чимина, знают все, почему же он не посвящен? Почему тогда, когда Юнги бросил в саду ему фразу про Суджин, Чонгук не запротестовал, не сказал, как всё на самом деле?       Ворох вопросов, которые навсегда останутся без ответа, Юнги, бережно запаковав, откладывает в долгий ящик. Чонгук не проявляется даже тогда, когда мимо их столика проходит невероятной красоты мужчина — там и Юнги бы обернулся, на самом деле. Но вот Чон Чонгук будто и не замечает, что происходит вне их пространства на двоих, рассматривая лишь его лицо, и жест в какой-то степени приятный. Когда человек полностью включается в общение, это чертовски подкупает.       Гук же тонет. Он чувствует себя чайной ложкой, по ошибке кинутой в глубокую плошку с каким-нибудь шин раменом. Не сдерживаясь, он смотрит, изучает каждый миллиметр. Это точно ошибка — боль невозможности мечтаний бьёт его по щекам. Куда проще смотреть в стол, играть стеснение и неловкость, чем ловить тонкие элементы чужой мимики, запоминать, изучать. Он хочет коснуться скопления морщинок у глаз Мин Юнги, но не для того, чтобы их разгладить, а для того, чтобы почувствовать, как они соединяются с папиллярными линиями его пальцев.        Юнги не совсем улавливает, в какой момент они начинают об этом говорить, и немного хмурится, со звоном бросая палочки в пустую плошку. Он не хочет делать это резко, но тело не всегда способно быть под чутким контролем занятого обдумыванием мозга.       — В каком плане? — он приподнимает брови, складывая руки в замок.       — Ну, ребёнок же не может быть дома один. Вы договорились с кем-то заранее? Как я понял, Соён не в курсе, с собой точно его нельзя взять.       — В курсе чего должна быть Соён? — Юнги очень рад, что не колол пока ботокс, потому что может поднять брови ещё выше.       — Ну, того, что у вас с той…женщиной есть ребёнок. Я видел вас троих у бизнес-центра, когда уезжал. Не так давно.       — А, господи, — Юнги откидывается назад, посмеиваясь. — Нет, это не наш с ней сын, а её, от первого брака. Соён, конечно, знает, но мило, что ты об этом тоже заботишься.        — Вы были с ним так нежны! — слова звучат как возмущение или обвинение, и Юнги не может унять свои смешки. Выглядит Чонгук забавно.       — А что мне, бить его, что ли? — задаёт логичный вопрос. — У нас достаточно тёплые отношения. А в пятницу Виен останется с родителями Хёрин, так что можешь сильно не переживать.       Чонгук кажется себе очень глупым. Тогда, в моменте, ему даже почудилось, что мальчик похож на Мин Юнги — вот, на что способно сознание, когда эмоции берут над ним верх. Конечно, глобально это ничего не меняет, но словно бы сбрасывает с Хёрин инкрустированную бриллиантами корону, которой Чонгук её в своей голове наградил. Но даже без этого она кажется ему по-королевски счастливой — рядом с ней тот, кто для Гука недоступен.       Они выходят из пропитанного вкусными запахами ресторанчика, и Чонгук снова учтиво его пропускает вперёд. Дым от их сигарет соединяется в единое облако. Гук внимательно смотрит, как чуть потрескавшиеся губы Юнги смыкаются вокруг фильтра, и невольно вспоминает про портсигар со своим сокровищем.       Мин же впервые ловит в его взгляде нечто, что острой иголкой касается сердца. Это нельзя объяснить, ineffable, как подсказал бы не забывающий английский язык Чонгук. Подозрение, на секунду взрывающееся в его мозгу ярким дорогим фейерверком, заставляет замереть с сигаретой у закрытого рта. Чонгук, заметив тень чужого замешательства, склоняет голову вбок, но не произносит и слова, боясь нарушить умиротворенное молчание, связывающее их крепче долгих разговоров.       Мин Юнги быстро собирается, умело надевает свою привычную маску, но Гуку, изучающему это лицо слишком пристально, она всё равно оказывается заметна. Он не понимает, что именно смущает собеседника, и на всякий случай со скрежетом прекращает на него смотреть, чем лишь подогревает горящую красным мысль Юнги.       Он не хочет о таком думать, не хочет строить теорий, подтвержденных лишь проснувшимся предчувствием. Юнги доверяет своей интуиции, но, как адвокат, больше верит вещественным доказательствам, желательно задокументированным и официально оформленным.       Он же просто не может нравиться этому парнишке, верно? Это же сумасшествие, так?       Юнги не наивный и не тупой, но даже ему сложно отделить уважение и человеческий интерес от вполне себе романтической влюбленности. Он решает, что без очевидности и ясности не будет выносить вердикт. В конце концов, это не его работа.       Чонгук списывает скомканность их прощания на занятость Мин Юнги. В этой голове слишком много забот и мыслей, и он точно не будет загружать его ещё и своими необоснованными и не имеющими право на существование обидами.       Мин Юнги снова уходит по-английски. И Гуку начинает это нравиться — напоминает о месте, которое он считает домом.              Дома у него Хёрин всегда чувствует себя чужой. Юнги приветлив, он делает ей несметное количество комплиментов и усаживает за стол, извиняясь за ожидание и убегая обратно в спальню. Она закидывает ногу на ногу, пододвигая к себе любезно для неё подготовленный стакан с соком. Холли игнорирует её присутствие, не вставая со своей лежанки, и для Хёрин это уже давно не больно.       Она знает, что их отношения далеко не здоровые. Знает, что Юнги её не любит, по крайней мере так, как ей хочется. Но она готова любить за двоих, потому что в этом мужчине видит всё, о чём так давно мечтала. Его смех, его внимание к Виену, его забота, его руки, трепетно ласкающие её тело в свете Луны — она ценит каждую минуту.       Хёрин душит в себе желание большего. Ей не двадцать лет, чтобы закатывать истерики, и она понимает, что Юнги травмирован, а потому просто берёт то, что отвоевала, то, что ей дарят. Хёрин терпеливо добивалась его сама, ухаживала, окутывая вниманием и любовью, и у Юнги просто не осталось шанса игнорировать прекрасную женщину, молящую его о взаимности. Последние четыре года она смиренно стоит перед ним на коленях, ожидая, что в один момент он попросит её встать, чтобы, распрямив плечи, идти с ним вровень.       Стакан пустеет. Юнги выходит из комнаты, своей улыбкой в очередной раз заставляя Хёрин немного потеряться в пространстве. Манкость этого мужчины безоговорочна и убийственна, в глубине его глаз можно смело потеряться или найти то, что всегда искал. Он подходит к ней, сияя, и подаёт руку. Хёрин касается ладони и крепко сжимает его пальцы в своих, словно боится, что он выдернет руку, лишит её этой опоры. Но Юнги лишь крепче сжимает её в ответ и медленно ведёт в сторону выхода — там, внизу, у подъезда, уже ждёт вызванная машина такси.       Женщина чувствует, что Юнги что-то тревожит. Он задумчиво смотрит в окно, ни разу не повернувшись в её сторону. Все его размышления где-то далеко отсюда, за пределами того, что Хёрин дозволено знать. Она любуется его профилем, любуется возможностью быть рядом. А что до его мыслей…есть то, доступ к чему нам иметь не суждено.       У клуба стоит приличная очередь, Юнги даже присвистывает, но, вспоминая слова Хосока, уверенно пробирается к охране, называя кодовое слово. Их с Хёрин тут же пропускают вовнутрь, любезно провожая к столику в глубине первого этажа. Почти все на месте. Не хватает лишь Чонгука — и Юнги, к своему стыду, рад этому факту, потому что немного боится того, что их ждёт в этот вечер. Словно его подозрения, съедающие душу в последние пару дней, сегодня могут получить прикорм. Юнги не хочет сложностей, не хочет выяснений. Ему по душе спокойствие, никем и ничем не нарушаемое, но как жаль, что жизнь это дать ему не способна.       Появление Чонгука вызывает свист у Хосока, и Юнги оборачивается, тут же желая подобрать с пола свою челюсть. Наряд у парнишки весьма смелый — тонкая полупрозрачная майка не скрывает ничего, кроме настоящего тона его кожи. Мышцы пресса напряжены, ожерелье приковывает взгляд к сильной шее, а пиджак, пытающийся приглушить эту яркость, совсем со своей задачей не справляется.       Хёрин впечатляется новым знакомым, вызывающим у неё восхищение. Он выглядит чуть старше Чимина с Соён, но, возможно, это лишь потому, что она просто привыкла считать этих двоих детьми. На удивление, их вечер начинается весьма хорошо, и Хёрин позволяет себе расслабиться. Пока клуб заполняется людьми, вся компания заполняет желудки вкусной едой и хорошим алкоголем под музыку, в которую вплетаются истории, рассказываемые наперебой то Хосоком, то Чонгуком. Эти двое, пусть и виделись на свадьбе, именно сейчас открывают друг в друге родственные души. Чимин даже шутливо ревнует, вынуждая Гука признаться ему в дружеской вечной любви. Юнги не перестаёт улыбаться. Погружение в тёплую атмосферу поднимает его дух и усыпляет все возможные тревоги. Он между делом поддерживающе кладёт руку Хёрин на колено, зная, что для неё этот вечер точно самый тяжёлый.       Но Гук бы с ним, конечно, поспорил. Его голос мгновенно становится блёклым, когда он замечает, где находится ладонь Мин Юнги. Это не удивляет его и не убивает, но ранит метко, прицельно: он был готов ко всему, кроме силы собственной боли. Злиться не на кого. Жгущая ревность окутывает его своим огнём, сердце быстрее разгоняет кровь по венам, и ему кажется, что вот-вот она польётся у него через нос.       Туалет клуба просторный, и Гук не хочет думать, что делают люди в этих кабинках. Он умывается прохладной водой, хотя по факту стоило бы забраться в раковину целиком, чтобы стало хоть чуточку лучше. Холодные капли стекают вниз, впитываются сетчатой тканью где-то в районе груди. Гук долго выбирал образ, и он знает, что точно произвёл вау-эффект, однако какой в этом толк, если касаются всё равно не его?       Возвращаясь к столику, он в итоге утягивает Хосока с Чимином на танцпол. Намеренно даже не предлагает Юнги, пытается таким образом его задеть — словно бы тому не всё равно. Соён сидит рядом с отцом, потягивая вкусный коктейль, а трое мужчин меж делом, погружаясь в музыку, зажигают танцпол. Хёрин танцует сидя, явно желая выйти в центр зала, но без Юнги ей идти неловко. Он, как назло, даже не двигается в эту сторону, и женщина запивает тоску, позволяя себе лишь глазами следить за тем, что происходит в нескольких метрах от них.       Хосок не отстаёт от молодёжи, отрываясь на все двести. Он давно не вырывался в подобные места, и сейчас, заряжаясь энергией от двух молодых людей, сам чувствует себя юнцом. Они втроём двигаются совершенно отвязно, не стесняясь. Пусть стесняются другие — те, кто смотрит. В какой-то момент Хосок видит, что Хёрин следит за ними с какой-то грустью, и без промедлений вытягивает её к ним, несмотря на притворное сопротивление.       От Хёрин приятно пахнет, и сама она не вызывает у Гука отторжения. Это даже обидно — кому-то плохому завидовать было бы проще. Девушка красиво танцует, ей не мешают даже высокие каблуки, и Чонгук замечает улыбку Юнги, обращённую в центр зала. Соён тоже поддаётся волшебным битам и покидает отца. Юнги сидит на краю дивана, беря в руки очередной коктейль, любезно принесённый официантом, и откидывается назад.       К Соён даже несмотря на стену из трёх мужчин пытаются подкатить. Чимин удивляется глупой смелости и лишь отшвыривает неудачного ловеласа подальше, почти вынуждая того свалиться с ног. Пить нужно уметь — это искусство. Чонгук чуть успокаивает друга, не желая лишней агрессии, а Соён жарко целует мужа в танце, не заботясь об отце, тут же отвернувшемся в порыве изучения потрясающе красивой стены.       Хёрин чувствует некое единение с Гуком, словно у них общая необъяснимая боль на двоих. Они танцуют вместе, и ей нравится, что он абсолютно её не касается, даже случайно. Такое уважение не может не пленить, Хосок тоже подначивает её на различные танцевальные па, берёт за руки, крутя в разные стороны, и Хёрин не перестаёт смеяться, чувствуя, как вместе с алкоголем по её венам течёт настоящее счастье. Рядом с другом Юнги ей всегда спокойно. Даже сегодня он умудрился принести ей очередную сладость, хотя мог купить по меню, что угодно. Но он позаботился заранее, и это каждый раз подкупает. Для полного удовольствия ей не хватает лишь Юнги, обнимающего её в танце сзади. Хёрин очень хочет опереться на него, откинуть голову с пышными чуть влажными волосами на его плечо, и забыть обо всём.       Юнги, возможно, слышит её мольбы, потому что встаёт, размеренными шагами проходя сквозь толпу. Чонгук видит его приближение словно в замедленной съёмке. Каждый шаг — удар сердца. Юнги перехватывает Хёрин у Хосока, они начинают двигаться, а Чонгуку хочется остановить жизнь, чтобы незаметно уйти куда-то подальше. Грудная клетка сжимается до сумасшедше малых размеров, и лёгкие просто не могут распрямляться, не могут переработать воздух, рваными вздохами запускаемый внутрь. Гук прикрывает глаза, поворачиваясь в сторону Хосока, но аромат Юнги не даёт забыть о том, как непростительно близко он сейчас находится. Близко, да, но всё равно на огромном расстоянии, которое Чонгуку не преодолеть даже на космической ракете. Он представляет себя на месте Хёрин, мысленно умирает от каждого касания и плавится от жара чужой кожи.       Хосок бы заливисто рассмеялся, узнав, что они оба смотрят на Юнги с Хёрин, мечтая оказаться на чужом месте. Родственные души, любящие тех, кто никогда не ответит им взаимностью.       Юнги отпускает Хёрин, позволяя ей потанцевать отдельно и опускаясь с головой в драйв сам. Он не самый хороший танцор, но его душа требует разрядки и находит её здесь, в окружении сотни людей, желающих того же. Юнги почти весь вечер не смотрит на Гука, а сейчас, скрытый темнотой клуба, всё же останавливает глаза на крепком теле. Чон полностью в танце, и он чертовски красив, чего не скроет даже блеклое освещение. Мелкий свет софитов на его лице иногда слишком напоминает крупные слёзы, и Юнги от этого не по себе.       Хёрин тянется к нему с поцелуем, и Мин наклоняется, накрывая её губы своими, соединяясь с ней. Где-то в метре слышится звон — разбилось что-то хрупкое. Должно быть, очередной стакан на баре.       Гука трясёт. Он проходит сквозь толпу, заказывая у стойки тройной виски, и выпивает алкоголь залпом, не жмурясь. Кажется, терпкая золотистая жидкость выжигает в нём остатки души. Подбадриваемый безумно пьяной компанией рядом, он забирается на барную стойку. Отсюда слишком хорошо видно тех, от кого он сбежал.       С ироничностью судьбы сложно тягаться — включают Can't Get You out of My Head. Чонгуку смешно от того, как сильно подходит песня его настроению, и он поддаётся чувствам, двигаясь, как в последний раз. Толпа рядом с ним улюлюкает, визжит, и он, в танце, кидает им свой пиджак, оставаясь полуголым.       Юнги замирает и смотрит в сторону барной стойки, словно это шоу — исключительно для него. Прожектора подсвечивают и без того яркое тело Чон Чонгука, и его движения сейчас больше похожи на крик души, чем на танец. Переливы мышц кажутся нереальными, словно Гук и правда напрягает каждую специально. В моменте он прицельно смотрит прямо на Юнги, но пугается, явно не ожидая, что за ним уже наблюдают. Смущение бесцеремонно охватывает его, но он продолжает двигаться, зная, что для Юнги этот момент ничего не значит. Через песню, через своё серьёзное лицо, через каждый финт сильными руками — через всего себя он показывает Мин Юнги то, что никогда не сможет сказать. Даже не посмеет.       Становится легче дышать. Освобождая свои плечи от гнёта недосказанности, Гук распрямляется. Смешно, но ему кажется, что Юнги что-то понял, хоть это и абсолютно невозможно. Мин уходит обратно к столику, принимаясь за свой «секс на пляже». Удивительно, что такой серьёзный мужчина любит на самом деле считающийся женским сладкий коктейль.       Чонгук присоединяется к нему, садясь ровно на противоположном конце дивана, чтобы не было соблазнов. Юнги смотрит на него поверх кромки своего стакана, и смотрит так, что Гуку хочется виновато отвести глаза. Мин собранный и серьёзный, но через пару мгновений, сделав два больших глотка, он дарит Гуку мягкую улыбку, словно выпитый алкоголь снимает блок с лицевых мышц.       — Как Вам вечер? — Гук перекрикивает музыку, наклоняясь к центру стола.       — Очень показательный, — странно отвечает Мин, заставляя Гука недоумённо свести брови. — Я рад, что из нас получилась неплохая компания. Пахнет повторением.       — О, было бы здорово, — Чонгуку приходится усмирить рвущийся наружу энтузиазм, чтобы это не показалось чрезмерным. — Я иногда забываю, как двигаться. Даже на модельных тусовках напоминаю себе бревно.       — Нет, двигаешься ты прекрасно, Чонгук, — слова заставляют его вспыхнуть, благо, можно прикрыться выпитым алкоголем и темнотой. — Как тебе Хёрин?       — Она замечательная, — натянуто улыбается, но быстро опускает уголки губ. — Ей, ой, то есть Вам, очень повезло.       Юнги хочет прыснуть себе в лицо кислотой, чтобы ослепнуть, чтобы не понимать и не знать. Но он не может. Внимательный к деталям, Юнги умело складывает пазл, понимая, что картинка ему абсолютно не нравится. Анализируя всё его общение с этим молодым человеком, он, наконец, приходит к тому, что абсолютно точно не мог признавать, не зная о его ориентации. Но сейчас сияющие глаза Гука словно кричат — и Юнги хочет их заткнуть.       Почему в прочитанных им книгах не было главы о том, что делать, если в тебя влюбился ровесник дочери?

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!