Вернутся к фанфику
I. Social space. Transparent.
12 января 2025, 03:42 Женщина довольно смотрит в зеркало, улыбаясь своему отражению. Любимый мастер никогда не подводит её ожиданий, а Хёрин никогда не скупится на щедрые чаевые. Идеальные волосы стоят тех денег, которые она систематически оставляет в этом салоне.
Отточенной лёгкой походкой она выходит на улицу. Высокие каблуки уже много лет — не только часть навязанных обществом стандартов, но и её личная потребность, благодаря которой Чхве Хёрин ощущает себя ярче, сексуальнее и увереннее. Последнее особенно остро ощущается, когда изящная шпилька зависает на краю канализационной решетки, а тело женщины, чуть сместив центр тяжести, даже не пытается рухнуть вниз.
Хёрин, конечно, замечает на себе чужие взгляды, и она не смеет никого осуждать за мимолетный интерес. Её фигура стройна и подтянута, и это уж точно не заслуга любимых до одури сладостей. Во всём стоить винить одиннадцать лет художественной гимнастики и строгого режима, за рамки которого, как и за пределы площадки выступления, выходить нельзя ни под каким предлогом, если не хочешь потерять баллы — судейские или в глазах родителей.
Уведомление на телефоне вовремя уводит её от казавшегося неизбежным погружения в неприятные воспоминания, а ещё заставляет остановиться посреди людского потока. Она несколько раз извиняется, отходя в сторону, и зависает, впиваясь немигающим взглядом в открытое электронное письмо.
Слёзы бессилия и обиды застревают где-то на уровне желудка. Она глотает их вместо завтрака. На вкус — горько, и горло дерёт от необходимости добавить хоть грамм сладости. На глаза удачно (ли?) попадает цветастая витрина уютной кондитерской, и Хёрин, уверенно и быстро, приближается к своей жертве, точно зная, что беспощадно сейчас расправится с парочкой десертов, выставленных не для любования — для хищного прицела.
Ложка плавно погружается в невесомый крем. Хёрин подцепляет побольше, через долю секунды уже смакуя изящный кофейный вкус. Да, это явно приятнее любых слёз. Она не плачет с семнадцати лет, предпочитая преграждать путь рвущимся наружу рыданиям с помощью агрессивной сладости. Пока что схватки заканчиваются успешно, но Хёрин боится, что толерантность к этому способу избавления от стресса так или иначе однажды образуется. И что делать потом — переходить на острое? На солёное? Или, самое страшное — на открытое физическое проявление боли?.. Брр.
Чётко она помнит только первую ложку. Остаток десерта и поедание следующего происходит в какой-то прострации. Сегодня в этой кондитерской произошли очередные поминки её так и не изданного романа. Снова отказ, чёрт бы их всех побрал.
Чхве Хёрин не теряет надежды перейти с детских книг на взрослые. Вот уже несколько лет её рукописи под фальшивыми именами попадают в издательства, и для скриншотов писем с их «нет» она уже имеет отдельную папку. Конечно, она может издаться в своём собственном, но это всё равно что победить в конкурсе, который организовывают твои родители. Отчаянное желание быть по-настоящему признанной щемит сердце. И речь не только о писательстве.
Часы напоминают о том, что помимо сожалений о своей судьбе у Чхве Хёрин есть ещё и обязательства. Она быстро вытирает рот салфеткой и выбегает на улицу, на удивление окружающим практически летя на шпильках, которые в тонкости посоревнуются с лапками сидящей на носу забавного пса бабочки.
Хёрин успевает чётко вовремя — доктор Ли как раз открывает дверь, пропуская Виена вперёд. Сын не выглядит слишком измотанным и не начинает истерик от перемены освещения, а это уже позволяет плечам Хёрин расслабленно опуститься.
— Всё хорошо, госпожа Чхве. Следуем принятому плану. Виен сегодня большой молодец, активно шёл на контакт.
— Виен, солнце, — Хёрин искренне улыбается, наклоняясь, чтобы посмотреть в глаза сыну, — я горжусь твоим старанием.
Вместо ответа мальчик приобнимает мать, наслаждаясь тем, что снова рядом с ней, а не в кабинете с чужим мужчиной, пытающимся сделать его «нормальным». Он безнадежно сминает своими руками её уложенные волосы, и Хёрин принимает это, как данность, считая небольшой платой за нежность от самого любимого мужчины в своей жизни. Она вообще очень часто терпит то, что её не устраивает, чтобы получить хоть крупицу желаемого.
Уточнив время следующего сеанса, Хёрин уводит сына из клиники. Лучший дефектолог Сеула не зря берёт за сеанс месячную зарплату обычного его жителя — всего за несколько недель у Виена видны очевидные улучшения, которые просто нельзя игнорировать. Хёрин бы продала саму себя, если бы это подарило сыну здоровую центральную нервную систему и полноценно развитый мозг. Но реальность такова — и она с ней борется, пока есть силы.
Машина Хосока, ослепляющая белизной ровно так же, как и её хозяин — блеском виниров, поджидает их у главного входа. Хёрин несколько раз благодарит всех богов за то, что у её мужчины такой отзывчивый лучший друг. Хотя за столько лет рядом Чон Хосок, надо сказать, успевает стать и её другом тоже. Виен с энтузиазмом что-то говорит своему «дядюшке», пока взрослые лишь перекидываются приветственными улыбками. Хосок абсолютно серьёзно выслушивает мальчика, даже умудряется найти ответ на каверзный вопрос, и Хёрин наблюдает за ними с теплотой. Её радует, что у сына есть достойные мужские фигуры в жизни — и Юнги, и Хосок относятся к Виену так, словно он им родной. Лишенный отца в раннем возрасте, он нашёл сразу двоих, и каких!
Хосок достаёт купленное исключительно для Виена детское кресло из багажника. Пока мужчина занимается затягиванием ремней безопасности, Хёрин занимает переднее сиденье, убеждаясь, что в зеркало может видеть лицо сына. Хосок садится рядом через доли мгновений, и его парфюм проникает в лёгкие, даря какое-то неописуемое чувство уюта: нечто древесное, теплое, будто сидишь у камина зимним вечером.
— Так, Юнги говорил, вам сегодня ещё к неврологу. Посмотри, адрес правильный? — Хосок касается сенсорного экрана своего навигатора.
— Ну-ка, — Хёрин тянет руку, чтобы приблизить мелкий шрифт на экране, и случайно задевает пальцы мужчины, абсолютно не замечая его вздрагивание от этого лёгкого и ничего не значащего жеста. — Да, правильный. Ты всё помнишь!
— А как иначе? — в его голосе нотки грусти, но они умело занавешены широкой улыбкой, так что Хёрин ничего не успевает заметить.
Ехать с Хосоком очень комфортно. Он ведёт машину плавно, зная, что Виен не любит резких движений, и Хёрин ему за эту внимательность к мелочам благодарна до безумия. Она причёсывается, смотрясь с зеркальце и пытаясь восстановить созданную часом ранее укладку, и Хосок радуется, когда они зависают на красном сигнале светофора, потому что может украдкой понаблюдать за ней, не подвергая никого на дороге опасности.
Хёрин, довольная тем, что получается спасти ситуацию, убирает расчёску в сумочку, без стеснения открывая бардачок, зная, что найдёт там припасённое для неё сокровище. Шоколадный трюфель, её любимая сладость, быстро попадает в руки, и его она ест медленно, смакует. Не так, как ела недавно десерты, пытаясь подавить эмоции. Этот трюфель — чистое наслаждение, завернутое в блестящую упаковку.
— Спасибо, Хосок, — Хёрин вытирает уголок губ, где остался шоколадный след. — То, что нужно.
— Я рад, что угодил, — как будто могло быть иначе. — Кстати, для Виена в кармашке за твоим сиденьем лежит банан. Решил, что он проголодается за столько часов.
— Я думала сводить его пообедать, но, видимо, уже после невролога, так что перекус будет к месту, — женщина тянется назад, передавливая тонкую шею широким ремнем безопасности, и, достав фрукт, протягивает его сыну.
— Спасибо, дядя Хосок! — улыбается Виен, и Хёрин рада, что ей не приходится напоминать о необходимости благодарности. Всё-таки сын действительно взрослеет и учится, и почему-то это чувство победы резко пробивает её насквозь, застревая слезами радости в горле. Она, конечно, не плачет. Как обычно.
— Пожалуйста, дорогой, пожалуйста, — Хосок переглядывается с мальчиком через зеркало заднего вида. — Хёрин, а из того издательства тебе не ответили?
— Ответили, — по грустному выдоху Хосок сразу понимает, что содержание этого ответа можно не уточнять. Но на удивление женщина продолжает сама: — Мне постоянно говорят, что в тексте не хватает чувств. Что он сухой, что любовь я описываю неполноценно, что отношения больше похожи на взаимодействие стены и ударяющегося об неё мячика. Я не знаю, как ещё вывернуться! Я же люблю, я знаю, что это такое, неужели слова этого не передают? Неужели мои способности на нуле?
— Хёрин, — Хосок жалеет, что не может сейчас отпустить руль и успокаивающе положить ей ладонь на плечо. — Мне кажется, многие читатели и без того знают, что такое «любить». Им хочется увидеть, каково это — быть любимым. Прочитать это, прочувствовать на себе.
Хёрин задумывается, приоткрывая рот. Она уводит взгляд в сторону, к окну, за которым мелькают яркие здания. Хосок не говорит ничего прямо, но оба они понимают, какой смысл в его словах. Ей больно. Всегда казалось, что можно смело писать о том, чего не знаешь, но из раза в раз жизнь ей говорит, что это нереально. Не в её случае и не с её способностями. Конечно, есть великие мастера пера, которые могут изобразить на бумаге любые эмоции, но Хёрин им лишь поклоняется, не в силах перенять навык.
Чуть больше четырёх лет назад она впервые увидела Мин Юнги, именно тогда она пришла к нему в офис на консультацию. Его волосы были ещё длиннее, он их часто собирал в низкий хвост, открывая лицо. И в его глазах Хёрин потерялась практически сразу. Мужа она не любила уже давно, все чувства к нему были убиты ещё за пару лет до развода, когда он начал увлекаться ставками. Казавшийся стабильным и надежным, он в итоге развалил всё, что они вместе начинали строить. Хёрин даже взяла управление его бизнесом в свои руки, и в итоге Юнги помог ей отсудить одно небольшое издательство, которое сейчас, без стеснения можно сказать, процветает.
Своим цепким умом, своей харизмой, своей необычно прекрасной внешностью, своей добротой — Юнги пленил собой целиком. Хёрин восторженно смотрела в его глаза, в которых, правда, не видела собственного отражения. Это её не пугало, она всегда считала, что можно добиться всего на свете, если очень сильно хотеть. Что ж, как показала практика, сердца Мин Юнги эта аксиома не касается.
Она ухаживала за ним, добивалась внимания и влюбилась так, как ни в каком черновике книги ещё не описывала. Юнги сдался. Возможно, он думал тогда, что она очень быстро исчезнет, понимая, что настоящая любовь меж ними не прорастёт. Но Хёрин была окрылена тем, что он ей давал, а потом неизбежная взаимная привязанность переплела их жизни так крепко, что разрушить её спустя годы можно только какой-нибудь мощной бензопилой, которой ни у кого из них нет. Да и больно это — к чему лишние телодвижения?
Хёрин не хочет его отпускать. Она ничего не ждёт, ничего не просит, хотя, возможно, именно это и является её главной ошибкой. Когда отдаёшь себя человеку без условий — будь готов к тому, что и свои ты никогда не сможешь выставить. Она бы хотела отмотать время назад и вести себя иначе, притворяться, играть, манипулировать. Но врать она просто не способна. Только самой себе, да и там лишь один пункт: «Меня всё устраивает, я не хочу большего».
Сейчас Хёрин перед Юнги — открытая книга. Она не скрывает своей любви, не скрывает понимания о том, что от него подобного не дождётся, и их тандем существует так, пока стабильность всем нравится. Поэтому девушка делает всё, чтобы он не решил, что она хоть в чём-то не дотягивает до того, что ему нужно. Чтобы ему не хотелось смотреть на других.
Хотя, надо признать, Хёрин не ревнует его к многочисленным женщинам, которые постоянно общаются с ним по работе. Она систематически появляется рядом с ним, обозначая свои права и своё положение. Вообще, оказывается, очень легко не ревновать мужчину, когда ты знаешь, что он никого не любит. Даже тебя.
Но она боится туманного будущего, того, где Мин Юнги всё же до одури влюбляется в другую и покидает её без сомнений и сожалений, оставляя после себя разбитое от распирающих изнутри надежд сердце.
Внезапное осознание собственной одержимости ошарашивает. Хёрин боится, что, озвучь кому-нибудь свои мысли, она получит шквал критики и непонимания даже от тех, кто знает статус её отношений с Мин Юнги. Этот мужчина буквально свёл её с ума, стёр все ориентиры. Но пока он стабильно засыпает рядом с ней трижды в неделю, пока он отвечает на её сообщения быстро и с энтузиазмом, пока он показывает нежность по отношению к её сыну, она не против быть сумасшедшей.
— Хёрин, вас дождаться? — Хосок обращается к ней, когда останавливает машину рядом с воротами медицинской клиники.
— О, нет, спасибо, ты и без того нам безумно помог, — благодарит его женщина. — До дома недалеко. Я надеюсь, что мою крошку скоро вернут из ремонта, потому что без неё просто как без рук.
— Я не против помочь, ты же знаешь.
— Знаю, — даже кивает, отстёгивая меж делом ремень безопасности, — но ты у нас очень занятой мужчина, мне и без того неловко, что пришлось тебя вытащить. Если бы не заседание Юнги, честно, не посмела бы тебе написать.
— Да, — хмыкает Хосок, — не посмела бы. Если передумаешь, набирай. Я буду неподалеку.
Но Хёрин, конечно, не позвонит. Хосок, отъехавший на несколько десятков метров, через полтора часа будет немигающим взглядом смотреть, как его любимая женщина и её не менее любимый им ребёнок садятся в такси.
Такси резко подрезает его машину, и Гук искренне удивляется этой наглости, тут же во всю мощь сигналя, приправляя противный звук ещё и грязным ругательством, слышным, правда, лишь ему самому. Аудиокнига, кажется, даже замолкает на секунду, словно ждёт от него извинений за грубость. На деле это, конечно, лишь смена главы, но Чонгук в мгновение тишины всё равно успевает успокоиться. Его сейчас будоражит любая неприятность, злит каждая мелочь, словно всё в этом мире виновато в том, что он безответно влюблён.
Очередные съёмки проходят прекрасно, но он даже не просит поучаствовать в отборе кадров, как это происходит обычно, просто начинает переодеваться, не обращая ни на кого внимания. Его агент Минхо, присутствующий в этот раз на площадке, задумчиво прожигает напряженную оголённую спину взглядом, словно пытается считать там причины такого нетипичного поведения своего подопечного. Коллеги из Лондона предупреждали его. Чон Чонгук — конечно, алмаз, но пока не ограненный и мутноватый. В том числе это касается его эмоционального состояния, до истоков которого докопаться можно, только поставив вопрос ребром. А ведь настрой модели во время съёмок очень важен, без него часто не получается то, что нужно заказчикам!
Помимо очевидной информации о том, что Чон — гей, Минхо так же увешан целой кипой сплетен, интересных и не очень. Да, его принадлежность к богатой семье агент понимает, увидев в первый раз то дорогое синее авто. Наверное, если бы он сам владел таким, то истошно кричал бы каждый раз, касаясь руля. Но это, конечно, лирика. Постепенно узнавая Гука, Минхо понимает, что тот вряд ли замешан в приписываемом ему скандале с наркотиками, прошумевшем полгода назад. Да, Чон курит, но на этом с гадостями всё.
Больше всего Минхо интересен момент из прошлого модели. Через друзей своих знакомых он слышал, что был период, когда Чон Чонгук систематически ходил с синяками. Визажисты возмущались, тратя тонны хорошего тонального на перекрытие, а ретушеры в итоге всё равно вкладывали не меньше своих усилий в нормализацию кожи. Говорят, тогда он участвовал в анонимных подпольных боях, но завсегдатаи ночных лондонских площадок так и не могли узнать, скрывается ли его милое лицо за одной из разномастных масок.
Минхо не может верить этому слуху. Да, ему известен график тренировок Гука, как и то, что бокс в его жизни с самого детства. Но зачем богатому отпрыску, торгующему своим лицом, так подставляться? Тем более дважды агент видел на Чоне подвеску в виде ахимсы — подпольные бои сюда не вяжутся абсолютно.
— Минхо, — голос Чонгука выводит его из размышлений, — следующая съёмка послезавтра, верно?
— Да, — без сомнений отвечает, прекрасно помня график, — я договорился перенести на час пораньше, как ты и просил, так что тебя ждут в двенадцать.
— Отлично, спасибо, — протягивает ему ладонь, чтобы «дать пять». — До встречи.
Чонгук по пути к автомобилю смотрит на своё отражение. Подведенные глаза, аккуратно нанесенный лёгкий тон, уложенные волосы, облегающая футболка, подчеркивающая мышцы. Он пышет молодостью и уверенностью, приправленной неоспоримой красотой. Почему же это всё не видит тот, кто нужно? Почему для него всё это неважно? Почему Чонгука раздражает его собственное тело только оттого, что оно не женское?
Его страшит мысль о том, что и в таком случае Мин Юнги до него не было бы никакого дела.
Они должны увидеться через час. У Чонгука трясутся поджилки, хоть встреча предложена им самим. Он хочет выжать максимум из тех двадцати минут, которые им потребуются на неспешные посиделки с кофе и пару тонких сигарет.
Уже месяц прошёл с их личного знакомства. Чонгук не в силах выкинуть Мин Юнги из головы, и с каждой секундой он буквально ощущает, как влюблённость разрастается внутри, вот-вот готовясь выплеснуться через край, проявить себя. Но его откровенность лишь всё испортит, Гук уверен. Шокировать человека, занятого своей жизнью, абсолютно не входит в его планы. Мин Юнги в отношениях, Хёрин — приятная девушка, пусть и, очевидно, не самая любимая. Но кто Гук вообще такой, чтобы судить то, что видит лишь со стороны? Возможно, это именно то, что нужно господину Мину. Он не дурак и вряд ли бы стал выбирать для себя что-то плохое.
Гук доезжает до офиса слишком быстро, заставляя себя томиться на парковке под жаркими лучами июльского солнца. Когда ты занят и влюблён, время начинает ощущаться совершенно иначе. Через два месяца Чонгук должен будет вернуться в Лондон, и тут вопрос — сможет ли оставить в Сеуле своё сердце? Или сделает хоть одну попытку забрать его с собой? Останется с ним тут?
Думать долго ему не дают возможности. Все мысли выбиваются из раскаленной жаром головы одним метким выстрелом — Мин Юнги подходит к нему, сдержанно улыбаясь в качестве приветствия. Оказывается, не видеть его неделю — это самое настоящее мучение, которое короткая встреча не способна прекратить. Уже сейчас, зная, что скоро они разойдутся, Чонгук начинает скучать. Глупое сердце!
— Добрый день, господин Мин, — Чонгук сглатывает, всматриваясь в чужое лицо. Он замечает не размазанные остатки спф-крема, поджимая губы, чтобы это не произнести, не выдать свой изучающий взгляд.
— Добрый, Чонгук. Пойдём, — Юнги пропускает его вперёд, лишая возможности за собой наблюдать.
Юнги наблюдает сам. Шаги парня не такие уверенные, какими усиленно хотят казаться. Всё его тело натянуто, словно струна, а плечи неестественно расправлены в попытке притвориться лишёнными тяжелой ноши. Но Юнги прозрел чуть больше недели назад, и пути назад нет.
Чонгук придерживает ему дверь, и Юнги благодарит его, погружаясь в прохладу, создаваемую кондиционерами кофейни. Чонгуку, однако, всё равно чересчур жарко. Места с их прошлых посиделок оказываются не занятыми.
— В этот раз закажу я, присаживайся, жди. Без возражений.
Чонгуку только ждать и остаётся. Он нервно хрустит пальцами, исподлобья любуясь тем, как господин Мин в своём белом лёгком костюме беседует с миловидной бариста. Он видит изящные ладони, активно жестикулирующие, слышит приглушенный музыкой смех, замечает смущённый румянец девушки за кассой. Будто Мин Юнги не может влиять на людей иначе — Чонгук находит своим чувствам очередное оправдание.
Аромат, доносящийся из открытого носика крышки, не кажется Чонгуку знакомым. Он принюхивается, пытаясь разобрать вкус, пока Мин Юнги располагается на соседнем стуле. Их ступни находятся в мучительных миллиметрах от касания и, дабы не вариться в ожидании, Чонгук отодвигает ноги, не успевая заметить, как прицельно господин Мин за этим наблюдает.
— Вау, что это? — Чонгук делает первый глоток, не получая привычной яркой гремучей смеси сиропов.
— Я помню, что ты заказывал в прошлый раз, но решил дать себе волю. Это мокка на овсяном молоке с добавлением мяты. Мой самый любимый напиток после классического латте.
— Вязкость плотной овсянки, сладость молочного шоколада и свежая мятная нотка — это потрясающе, господин Мин! Спасибо, — Чонгук смотрит на него с такой благодарностью, словно ему вручили сейчас не стаканчик кофе, а документы на владение островом, не меньше. Сердце Юнги делает лишний и кошмарно, чертовски, до ужаса, абсолютно неуместный удар.
— Рад, что угодил, — Юнги забывает о собственном напитке, наблюдая за искренним удовольствием, которое читается на лице этого парня. Получать эмоции от таких мелочей, должно быть, невероятно захватывающе.
— Это лучшее, что было у меня за последнюю неделю, — глаза Чонгука словно смотрят куда-то внутрь него, и Юнги не сомневается: слова вовсе не о вкусном кофе.
— Если кофе радует тебя больше всего остального, остальное требуется срочно поменять.
— Я ради этого кофе на остальное готов забить, правда.
Юнги неловко читать смыслы между строк, и он занимает рот своим напитком, чтобы не отвечать сразу. Латте привычно хорош, пенка мягкая, ничто не мешает классическому вкусу, ничто не прячет от него горчинку эспрессо в нежирном молоке.
Жизнь была бы куда лучше, если бы её простота приравнялась к простоте обычного латте. Но нет, вместо это она больше похожа на колд крафт капучино с малиновой пенкой, на половине эспрессо из зёрен светлой обжарки, ещё и с добавлением карамельной тапиоки и взбитых сливок. Кошмар любого бариста в пиковые часы.
— Интересная расстановка приоритетов, однако, — снова короткий глоток. — Приоритеты вообще вещь очень сложная. Знаешь, недавно я в тысячный раз вспоминал, что у меня в загородном доме сломана лестница, — «пока думал и о своей сломанной душе». — Одна дурацкая ступенька повреждена уже который год, а я ни сам за неё не берусь, ни вызвать мастера не могу. Как будто всё моё естество против этого на самом-то деле несложного действия. На шкале приоритетов эта проблема еле-еле достаёт до нуля целых одной десятой, хоть и занимает мои мысли перманентно.
— У меня так часто бывает с какой-то мелочью. Не могу отдать в ремонт джинсы, хоть ателье находится по пути домой. Или, знаете, весь день собираюсь, чтобы поздравить кого-то с праздником, а в итоге делаю это с опозданием. Читал, что прокрастинация обычно связана либо с перфекционизмом, либо с низкой самооценкой. Вы себя в какую категорию бы записали?
— Хм, — Юнги и правда задумывается, — не могу сказать, что моя самооценка низкая, она скорее адекватная, хотя я не во всём собой доволен, всегда есть, над чем поработать.
— А это уже перфекционизм, господин Мин, — заключает Чонгук, — вот мы и выяснили.
— Какой я простой, оказывается, — хмыкает Юнги, снова смакуя свой кофе, — ты меня в два счёта прочитал, а? — говорит с вызовом, чуть издеваясь, но без негатива, скорее поддразнивая.
— Пока нет, господин Мин, — тушуется Гук, понимая, что сердце бьётся слишком сильно вовсе не от кофеина, а оттого, как свободно с ним разговаривают. Словно бы для Мин Юнги он действительно уже не просто знакомый, а тот, с кем он чувствует себя спокойно, не ограничивая себя какими-то ужимками.
— «Пока». Как будто и правда планируешь, интереесно, — Юнги специально протягивает слово и чувствует, как мурашки пробегают по его коже, потому что всё это для него — на грани. И удивительно волнует то, что он практически видит: сердце Чонгука бешено бьётся под плотно облегающей подтянутую фигуру футболкой.
Собственные реакции пугают Юнги. Он явственно ощущает, что что-то идёт не так. Его цель — направить парнишку на истинный путь, избавить от чувств к себе, показать, что это неправильно и невозможно, рассказать свою историю и не дать юному сердцу ошибиться. Вместо этого у него получается что-то близкое к флирту. Или это всё игра воспаленного мозга? Ему кажется так через призму того, что он понимает истинные чувства Чон Чонгука? Истязать мальчишку не хочется, но ощущение своей значимости в его глазах опьяняет чуть сильнее, чем должно бы. Пора в вытрезвитель.
Чон Чонгук не заслужил того, чтобы с ним играли, как кошка с мышкой, чтобы его испытывали. Юнги — не святой, хоть он сам ненавидит манипуляции. Всё же иногда юркая натура, позволившая в своё время ему стать успешным адвокатом, берёт верх. Для полного издевательства Юнги не хватает ещё расстегнуть верхние пуговицы рубашки или показательно долго вытирать какую-то невидимую грязь со своих губ. Или как вообще там флиртуют между собой мужчины?
Полная ерунда! Просто старый дурак! Ну что за дьяволёнок в нём просыпается тогда, когда рядом абсолютно не тот человек? Надо срочно переключать режим и вспомнить о том, что он вообще-то хочет этому парнишке только добра. Юнги становится противно даже от той десятой доли мысли, что посетила его голову. Он бы ни за что не взрастил в себе такие размышления самостоятельно — сработало то, как Чон Чонгук на него смотрит, как себя ведёт в его присутствии. Мин Юнги не способен даже на малейший интерес к мужчинам, в этом он уверен на всё двести пятьдесят процентов. И вообще на все проценты этого мира.
Работает обычная психология. Когда ты узнаёшь, что человек не ровно к тебе дышит, это заставляет приглядеться к нему внимательнее. Подтверждая своей симпатией твою значимость, он невольно производит впечатление человека с хорошим вкусом.
— Кто знает, — Чонгук, однако, размышлений Юнги не слышит, а потому невольно перенимает его почти заигрывающий тон. — Главное, чтобы написано было на известном мне языке.
— А сколько ты знаешь? — Мин садится ровнее, убирает из позы и интонации вальяжность.
— Четыре. Корейский, английский, японский и французский. С последним начал разбираться только в университете, больше для расширения горизонтов по работе, но увлекло.
— Язык любви, как-никак. Тут грех не увлечься, — Юнги хочет прикусить щеку. — Восхищает, Чонгук. Я, к своему стыду, даже английский знаю на четверочку, да и то практики давно не было, даже за границей объясняюсь жестами.
— Хотите, буду говорить по-английски? — Чонгук делает очередной глоток, ещё раз мысленно благодаря мужчину за отличный выбор напитка. Оказывается, не только приторная сладость бывает прекрасна.
— О, нет, сразу начну чувствовать себя тупым, — Юнги смеётся. — Когда помогал с уроками Соён, английский был для меня настоящей пыткой. Говорить-то в целом могу, понимаю, но все эти времена, артикли…
— Да, любого в ужас введут, — кивает Чонгук. — Но по итогу Соён в английском хороша, так что старания прошли не зря.
— Не мои. В какой-то момент я сдался, должно быть, в классе шестом, и нанял ей репетитора.
— В целом, тоже разумное решение. Меньше стресса для всех, — Гук делает паузу, задумываясь, стоит ли спрашивать то, что клокочет в груди. — А мама Соён? Она не помогала?
— Когда видишь дочь от силы пять дней в месяц, подозреваю, не особо хочется заниматься с ней уроками, — в голосе Мин Юнги насмешка, ничем не прикрытая. — Мы развелись, когда Соён было девять лет, и опека досталась мне. Джису, в общем-то, и не претендовала.
— У вас были сложные отношения, — полувопросительно говорит Чонгук, ёрзая на стуле. Он не уверен, что Мин Юнги скажет ему на этот счёт хоть что-то, всё же тема слишком личная.
— Без сомнений, — Юнги рад, что они затронули это в разговоре. Он бросает взгляд на часы, убеждаясь, что времени до встречи с клиентом достаточно. — Знаешь, когда речь идёт о такой большой разнице в возрасте и положении, простотой и не пахнет.
Чонгук сглатывает, делая глубокий вдох. Конечно, нельзя забывать, что господин Мин и сам был когда-то в ситуации, когда его любовь не совсем понималась и принималась обществом. Но ему повезло больше — очевидно, чувства были взаимны. Гук колеблется: хочет ли знать подробности? Но выбора его лишают.
— Джису меня соблазнила, — чеканит Юнги. — Стала моей первой женщиной. Я, конечно, не был наивным цветочком, но сейчас, оглядываясь назад, осознаю, что она пользовалась своим положением, как могла. В самом начале, когда я ещё не влюбился в неё, даже угрожала занижением оценок, чёрт её дери, — Мин жалеет, что в руке пластиковый стаканчик, а не стопка. — Между нами разница в пятнадцать лет, и её опыт задавил меня. Я считал, что всё правильно, она ведь лучше знает, что и как должно быть. А её беременность, — он прикрывает глаза, замолкая на несколько мгновений. — В тот момент я очень хорошо стал общаться с одногруппницей, и Джису это заметила. Не смей говорить этого Соён, — смотрит прямо в распахнутые глаза Чонгука, — но её появление не было моим желанием. Джису, она, — морщится, — использовала то, что было в презервативах. Не знаю, как долго, но в итоге сработало. Я ещё не знал, что такое репродуктивное насилие, но именно этим всё и стало.
Если бы он не знал о чувствах Чона, не стал бы так откровенничать, не посмел бы говорить всё так прямо. Но Юнги хочет показать, что чувства к человеку старше тебя на целую жизнь могут закончиться плачевно. Да, Чонгуку не семнадцать лет, как было ему самому в первую их с Джису встречу, парень не совсем глупый и наивный, но, возможно, такого в его жизни всё равно не было. Юнги, по крайней мере, надеется. Он рад, что ему так скоро представляется шанс рассказать о своём опыте Чонгуку — не нужно, чтобы он влюблялся глубоко. Симпатию стоит развернуть на сто восемьдесят градусов.
— А что потом? — Гуку сложно комментировать открытое ему прошлое. Он не представляет, каково было вариться в этом всём юному Мин Юнги, и ему становится безумно интересно, как складывались их отношения дальше.
— Потом она поставила вопрос ребром, и мы поженились. Перед этим Джису перешла в другой университет, а слухов особо о нас и не было, скрывались хорошо. Про наши отношения знал лишь Хосок, а уже позже ещё несколько моих друзей. Её родители абсолютно никак не помогали, практически отреклись и от неё, и от внучки. Через время одумались, но я до сих пор их не чествую. Взял академ, сам сидел с Соён первый год. Мои родители помогали деньгами, бегал на подработки, а потом восстановился. Вертелись, как могли. Быта Джису не выдержала. Мы любили друг друга, я могу это с уверенностью сказать, но любви в отношениях маловато. Когда Соён исполнилось пять, я был младше тебя, даже странно, — Юнги отводит взгляд в сторону окна, не замечая, впрочем, картинки, думая лишь о своём прошлом. — Джису была холодной матерью, хоть и сделала этого ребёнка, считай, самостоятельно. А потом оказалось, что я уже недостаточно молод и беззаботен — она нашла очередного студента. Затем ещё одного, и ещё одного, — Мин мотает головой из стороны в сторону, словно бы осуждающе смотрит сейчас на бывшую жену. — Любил, ждал, но она ушла сама, не желая забирать дочку, дабы строить свою личную жизнь. Соён было девять. Спустя несколько лет Джису хотела ко мне вернуться, но мы оба не перебороли тяжесть прошлого. Да и к лучшему, — допивает свой напиток залпом, словно там вовсе не кофе.
Чонгук смотрит на него, а внутри — буря. И от того, что ему доверили, и от того, что ему доверили. История Мин Юнги многое для него проясняет, в том числе то, как они с бывшей женой взаимодействовали на свадьбе. Получается, Ким Джису к почти шестидесяти годам насоблазняла студентов и наконец остепенилась с кем-то своего возраста? Что же, лучше поздно, чем никогда. Предыстория появления Соён вызывает в Чонгуке тошноту. Так опускаться — это не просто низко, это глубоко под землёй. Даже под дном океана. Он бы не простил. Но, видимо, Мин Юнги всё же известно, что это такое — слепая любовь. Конечно, ослепили его профессионально, но хорошо, что сейчас он способен видеть. Пусть ничего уже и не изменить. Их любовь подарила миру Мин Пак Соён — не такой уж и плохой финал.
— Господин Мин, то, что вы рассказали, очень горько. Мне сложно найти слова, но могу сказать точно, что ваш внутренний стержень, должно быть, формировался именно во время брака с Ким Джису.
— Это точно, — усмехается Юнги. — Когда человек старше тебя, проблем много. Хотя, конечно, мне «повезло» именно с Джису. Детей нужно воспитывать, а не спать с ними. Соён в шестнадцать надумала себе, что влюблена в моего друга Хосока, — Чонгук не удивляется, он знает этот факт от самой девушки. — Тогда он ей сказал эту фразу, и я понял, что это должна была когда-то услышать и моя бывшая жена.
— Но не всегда ведь разница в возрасте губительна. Есть много известных пар, где между партнерами десятилетия, — Чонгуку сложно обсуждать эту тему с господином Мином, но желание защитить свои чувства от невозможности берёт верх.
— Должны совпасть все звёзды, чтобы это сработало, — высказывает мнение Юнги. — Я бы ни за что не полюбил ребёнка. А тебе не советую смотреть на старушек, — пытается сказать со смешком, но чуть было не произносит «стариков», а оттого тушуется. — Только если они не планируют оставить тебе многомиллиардное наследство. Я с таким встречаюсь по работе чуть чаще, чем хотелось бы.
Всё внутри Чонгука выворачивается наизнанку. Он смотрит в лицо Мин Юнги, и ему кажется, что между ними на глазах строится тонкая прочная стена — точно какое-то пуленепробиваемое стекло. Господин Мин сидит в полуметре от него, но каждое сказанное слово отчуждает его от Гука на километры, уносит вдаль любые, даже невинные грёзы.
Чон Чонгук никогда его не коснётся.
Пламя его сердца может долго пытаться разрушить многослойную стеклянную изгородь. Но даже без неё Мин Юнги не сможет посмотреть на него не как на ровесника своей дочери. Должно быть, через призму его убеждений Чонгук вообще видится ему с соской во рту и погремушкой в руке.
Чонгуку правда жаль, что Мин прожил такое. Но ещё ему жаль себя — красный свет на его сегодняшние чувства был дан много лет назад.
Юнги видит, как эмоции одолевают Чон Чонгука, и понимает, что у того внутри оседает постижение несбыточности. Мин и не надеялся, что этот разговор произойдёт так скоро, но, кажется, сейчас парень чётко понимает, что к нему приближаться в любовном плане точно не стоит. Симпатия Чона всё равно приятна, хоть Юнги и намерен её убить. Он в который раз отмечает про себя, как спокойно ему в разговоре с этим человеком. Ощущение комфорта есть с самого начала и лишь какое-то время оно было сдобрено лёгкой неловкостью.
Мин думает, что судьба их связала в качестве испытания, урока. Для него самого это как окунание в воспоминания о том себе, который ещё умел любить. Для чего это Чонгуку? Должно быть, для осознания того, что не всё, что мы хотим, нам по-настоящему нужно. Юнги жаль, что у паренька такая ситуация в семье, жаль, что он явно ищет замену отцу, но быть волшебной таблеткой от страданий абсолютно не хочется. Да, он тоже замешан в том, что творят сейчас родители Чонгука. Открыть ему глаза без нарушения соглашения просто невозможно. Юнги всё же ценит договоренности, подкрепленные большими деньгами.
Они выходят на улицу, и тёплый воздух (вместо не смеющего сделать это Гука) обнимает Юнги, успокаивает его, вспомнившего то, что обычно старается держать в подвале памяти. Чонгук благодарит за протянутую сигарету и в очередной раз ловит себя на мысли о том, что ему не хочется отказываться ни от курения, ни от своих чувств. Его тяга к саморазрушению явно играет сейчас новыми красками.
Гук любуется тем, как медленно затягивается господин Мин, и он бы всё отдал сейчас, чтобы стать терпким дымом, проникающим в его лёгкие. Так ближе к сердцу. Но он не смеет даже коснуться – о каком единении идёт речь?
Всё, что он сейчас может, так это наслаждаться полуметром меж ними и тем, что дым не разбивается о поверхность прозрачной стены.
Юнги смотрит на него, пытается считать эмоции, и то, что он замечает, его пугает и будоражит. Чонгук впивается в него неотрывным взглядом, и глаза его черны, решительны. Юнги тонет в них – но только на одну непростительную, глупую, сумасшедшую секунду.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!