Вернутся к фанфику
I. Social space. Blood.
10 мая 2025, 05:29 Соён с Чимином в первый вечер после своего возвращения зовут его на ужин, и Юнги, отменяя запланированную тренировку, практически летит на встречу. Они выбирают достаточно неприметное место у себя на районе, не вычурное, а по-домашнему уютное. Изначально у Соён были попытки приготовить что-то на собственной кухне, однако Чимин решил поберечь нервы своей беременной жены и не подпускать её к плите, дабы она не расстраивалась.
Юнги с улыбкой слушает их рассказы о путешествии, видит, как нежно смотрит на сияющую Соён зять, вместе с ним наслаждается её радостью. Черты дочери ещё не успевают измениться, Юнги цепляется за них, запоминает, прекрасно понимая, что беременность всегда оставляет свои следы и на теле, и в душе. Конечно, Соён счастлива, но она знает, что её ждёт: неуёмные боли, отекшие ноги, гормональные всплески, растяжки, неудобство в движении, а про сами роды лучше и вовсе молчать… Но она сделала свой выбор, и все вокруг будут максимально стараться сгладить его последствия, сделать из беременности не испытание, а подарок.
Чимин максимально серьёзно подходит к будущему отцовству, уже успевает записать их на курсы молодых родителей, скачивает десятки книг по детской психологии и усиленно контролирует здоровье жены. Юнги с горечью осознаёт, что на его фоне кажется безответственным, но у него было много факторов, смягчающих боль от самобичевания за прошлое. Юнги не выбирал становиться отцом, Юнги едва-едва начинал тогда учиться, у него не было лишних денег, не было опоры в виде своего жилья, богатых родственников. У него в целом-то не было ничего, кроме желания дать дочери достойную жизнь, но он вложил в это желание всю силу, что у него только была. И желанное получил.
Мин всё ещё поражается. Ребёнок, которого Джису насильно ему навязала, которого хотела сама, в итоге стал именно его счастьем. Женщина принимала в жизни дочери слишком мало участия, и Юнги не знает, то ли это он наскучил ей, измученный до обмороков попытками совмещать учебу, работу и заботу о Соён, то ли послеродовая депрессия напрочь сожгла связь между новорожденной и матерью. С возрастом, конечно, Джису растаяла. В конце концов, Соён становилась самостоятельной личностью, которой не нужно менять памперсы, которую не нужно мыть или кормить с ложечки. Она сейчас и не вспомнит, как холодна была в детстве мать. А вот Юнги помнит, и его ломает каждый раз, когда Соён говорит, что любит Джису. Это словно прицельный удар ножом ему прямо в сердце. Хотя головой Юнги понимает, что Соён не должна перенимать его отношение к матери. Он и сам-то не может её по-настоящему ненавидеть, что уж тут.
Видя их любовь, Юнги тает. Он рад, что рядом с дочерью достойный человек, видящий в ней весь свой мир. И, если уж быть до конца честным, Юнги завидует тем чувствам, которыми пропитаны молодожёны. Это не чёрная удушающая зависть, а зависть с привкусом горечи, с ароматом тоски за своё собственное сердце.
Когда Мин подвозит их до дома, он ещё долго сидит в машине, выкуривая одну сигарету за одной. Образ Чон Чонгука куда ярче видится ему в клубах плотного дыма. С момента вручения парнишкой документов на парковочное место они видятся почти каждый день, то и дело находя поводы, и Юнги окончательно убеждается в том, что его чувства реальны. Мин сам приглашает Чонгука на кофе, сам пишет без причины, что абсолютно ему не свойственно. На тренировках неизменно представляет, что Чон стоит рядом. Во время секса — что лежит под ним.
Это наваждение, это неправильно, это отвратительно, но Юнги никогда не славился репутацией идеального человека, так что слабость себе прощает. Скоро Чон уедет, и Юнги выдохнет, снова погружаясь глубже в работу, в заботу о дочери, в отношения с Хёрин. Эти чувства останутся его тайной, не дающей по ночам спать, прожигающей мозг насквозь. Ну и пусть. Зато Чонгук отпустит его и продолжит жить свою жизнь, продолжит смотреть на других, искать любви там, где её ему могут дать.
Всего один человек способен перевернуть твой мир с ног на голову, заставить тебя бояться собственных желаний, устроить в мыслях полный беспорядок, сломать твои убеждения, казавшиеся такими прочными. Вечными. Один человек, а сколько в нём может быть силы!
Хосок, переступая своё правило «не лезть» снова заговаривает с ним о новом увлечении, снова пытается развернуть его в сторону Хёрин, вернуть былую стабильность в голову. Но ведь именно лучший друг, как никто другой, распознаёт не способный уже угаснуть без огнетушителя влюблённый огонёк в глазах Юнги.
Хёрин тоже замечает. Женщины бывают слишком чутки, слишком понятливы, и именно это мешает розовым очкам так удобно сидеть на переносице. Хёрин чувствует, что мыслями Юнги не с ней, и радуется тому, что хотя бы его тело принадлежит ей. Она изначально на это соглашалась — так что ж теперь стенать? Но больно всё равно. Хосок, отвозя их с Виеном на очередные занятия, даёт ей возможность поплакать на своём плече, утешает без слов, прекрасно зная, что тепло его обнимающих рук для неё никогда не будет достаточным, но отдавая всё, что может, всё, что она готова принять.
Принять отчаянный звонок от отца Чонгук снова не в состоянии. Он смотрит на яркий экран телефона, сердце тянет палец к зелёной кнопке, но разум берёт верх, останавливая его в последний момент. Чон Хэин, очевидно, знает, что сегодня у сына финальный матч. Но в пожелании удачи от этого человека Гук вовсе не нуждается.
Они слушают наставления тренера в раздевалке, Чонгук сосредоточен. Он понимает, как много ответственности сегодня на каждом из ребят. Это дело чести, самооценки, то, к чему каждый из них упорно идёт последние несколько месяцев. Любое хобби в конце концов является способом самореализации, и у них есть шанс получить неоспоримое подтверждение состоятельности.
Разминаясь на поле, Чонгук прикладывает слишком много усилий, чтобы не высматривать на трибунах господина Мина. Вся его концентрация сейчас должна быть на мяче, на предстоящей игре, на том, чтобы чувствовать товарищей по команде. Но иррациональное перебарывает его разум. Чонгук замечает мужчину почти сразу, как поворачивает голову в сторону болельщиков. Юнги уже прицельно смотрит на него, и пересечение их глубоких взглядов оказывается для Гука слишком неожиданным. Но он не отводит глаз, улыбается, замирая, купаясь в лучах солнца и в свете собственной Луны, не видя вовсе, как активно машет ему сидящая рядом с отцом Соён.
Юнги вообще сложно не заметить. Или у Чонгука просто глаза уже на него настроены? Его расправленные плечи, зачёсанные назад длинные волосы, зелёный яркий костюм, из-под которого виднеется лёгкая светлая рубашка с длинными завязками на шее — всё это мгновенно отпечатывается на сетчатке глаз Чонгука, уходит в долговременную память. Будь у него возможность оцифровать свои воспоминания, Гук бы это сделал без промедлений.
Весь первый тайм Чонгук то и дело обращает свой взгляд к нему, проверяя, не ушёл ли, включен ли в игру, действительно ли заинтересован. Мин Юнги сосредоточен и вовлечён, постоянно переговаривается с Соён и Чимином, что-то уточняя или комментируя. Чонгук искренне пытается успокоить своё сердце, вернуть душу на поле, но в итоге, взволнованный, всё же глупо пропускает первый мяч. Ответный гол команды не заставляет себя ждать, и на перерыв они уходят с ровным счётом, такие же напряжённые, что и перед началом матча.
— Чонгук, — Сонхва отводит в его сторону и говорит шепотом, — ты будто и не здесь вовсе. На тренировках ты легко вытаскивал такие мячи, а в этот раз завис, даже не среагировал. У тебя всё в порядке? — заинтересованность в его голосе искренняя, но Гук не собирается ему открываться.
— Всё в норме, — Чон залпом выпивает половину бутылки воды.
— Оставь всё плохое за пределами поля и будь с нами, пожалуйста, — без упрёка, с мольбой. — Я знаю, ты всё, сказанное мной, готов воспринимать в штыки, но остальные ребята не виноваты в наших с тобой неурядицах. Пожалуйста, постарайся ради них.
— Сонхва, я не воспринимаю твои слова в штыки. Правда. Ты капитан команды, и я тебя услышал. Соберусь. Просто слегка переволновался.
— Надеюсь, Гук. Давай, я в тебя верю, — хлопает его по плечу, возвращаясь к остальным.
Чонгук с удивлением для себя осознаёт, что в этот раз на самом деле не испытывает к Сонхва негатива, и даже его касание не оставляет мерзкого ощущения. Скорее всего, его просто радует, что капитан не стал говорить с ним при всех, ни в чём прилюдно не обвинял, понимая, как это повлияло бы на ментальное состояние вратаря.
Вторая половина матча и правда проходит куда более собрано. Чонгук максимально погружается в игру, ни на секунду не расслабляется, позволяя присутствию Юнги дарить себе силы, а не лишать концентрации. Получается. Он успешно отражает два удара в створ, реагируя чётко, выверенно, и лишь тогда, когда мяч попадает в ворота противника, Гук позволяет себе небольшую награду в виде короткого взгляда на Мин Юнги. Мужчина встаёт с места и радуется голу, обнимая счастливую Соён, аплодирует и кажется таким живым и искренним в этот момент, что у Чонгука по коже бегут дурацкие мурашки. Как жаль, что он не рядом с ним на трибуне, не ловит эти неподдельные эмоции, не впитывает их каждой клеточкой тела.
Юнги не жалеет, что приходит на игру. Видеть Чонгука, увлечённого делом, как и тогда, на съёмках, ему безумно нравится. Есть что-то волшебное в том, как он двигается, как читает шаги противников, как яростно что-то кричит ближайшим защитникам, как активно жестикулирует, поправляя расстановку сокомандников при подаче углового. Юнги наслаждается тем, что может неприкрыто за ним наблюдать, любуется, почти не отводя глаз. Ему кажется, что на поле больше никого нет. Все для него безликие, словно белый шум, существует лишь Чонгук, то и дело выходящий из ворот, чтобы встретить атаку противника.
Когда Чон за три минуты до конца матча снова отбивает удар, сохраняя победный счёт, Юнги с теплом отмечает посланный себе взгляд. Чонгук словно проверяет, видел ли он, смотрел ли. Как тут иначе быть? Как глаза отвести, если больше никого они не замечают, никого не находят?
После окончания игры Юнги, разделяя радость с Соён и Чимином, ждёт победителей на выходе из спортивного комплекса. К молодожёнам подходят другие присутствовавшие на матче друзья, и Юнги, не желая никого смущать, отходит в сторону, позволяя ребятам спокойно общаться. Сам он закуривает, убеждаясь в наличии разрешающего знака неподалёку, и мысли его больше похожи на ураган. Он отвечает на скопившиеся сообщения, с неудовольствием отмечая, что ему снова приходит дурацкая угроза от противников в завтрашнем судебном заседании. Юнги уверен, Юнги твёрдо стоит на ногах и никуда проваливаться не собирается. Он очень надеется, что завтра история с HealthPlus завершится, потому что терпения даже у него, хладнокровного, остаётся критически мало.
Чонгук видит его силуэт даже раньше теряющегося в наступающем вечере солнечного света. Сигарета зажата меж губ, телефон — меж пальцев, напряженность — меж складок на лбу. Первый порыв — бросить спортивную сумку и кинуться к нему в объятия, почувствовать, как руки прижимают его к себе, слышать, как губы произносят поздравления. Но вместо этого Гук лишь замирает на выходе, пропуская вперёд всю остальную команду. Юнги поднимает голову и улыбается, сам подходя, сам это мучительное расстояние стирая.
— Поздравляю, Чонгук. Вы действительно заслужили эту победу, — Юнги убирает телефон в карман пиджака, освобождая руки.
— Спасибо, что пришли поддержать, — Чонгук облизывает губы, — для меня это очень ценно, — он сильнее вцепляется пальцами в лямку спортивной сумки.
Юнги делает шаг, и меж ними не остаётся практически ничего, кроме нескольких секунд, кроме понятливого молчания, желания и, наконец, уместной возможности коснуться. Чонгук смотрит ему в глаза, боясь спугнуть, боясь, что эфемерная надежда вот-вот растает. Одна рука господина Мина медленно поднимается вверх, корпус чуть наклоняется вперёд, и весь он словно бы состоит сейчас из сомнения, колеблется телом и душой. Ладонь его — в двух наполовину выкуренных сигаретах от дрожащего плеча Чонгука. Юнги не может противостоять себе, не может больше томиться, не хочет сбегать.
— Гук!
Соён подлетает к ним, не замечая интимности и напряженности момента, практически сбивая друга с ног, душа его в своих открытых и непосредственных объятиях. Юнги теряется, так и зависая с поднятой рукой, и поджимает губы, всё же неловко её отпуская. Чонгук распахивает глаза от неожиданности, цепенеет, почти падая, но обнимает девушку в ответ, безуспешно пытаясь сдержать дурацкие слёзы. Они накатывают неожиданно, вместе с ощущением потери того, что так и не успеваешь приобрести. Друзья весьма удачно воспринимают это как слёзы счастья. Что ж, пусть так.
Юнги снова отходит в сторону, наблюдая за тем, как постепенно вратаря окружают разные люди, даря поздравления, обнимая, хваля и делясь эмоциями. Потерянный взгляд Чонгука, то и дело обращающийся к нему, говорит сам за себя, но Мин понимает: момент упущен, его не вернуть, не возродить. Чон Чонгук так и останется для него бестелесным воплощением чувств, чем-то невозможным, недоступным. Юнги так хотел дотронуться до него, ощутить, как бьётся сердце, убедиться, что он реален. Не суждено.
Всё правильно. Чонгук — в кругу своих ровесников, Юнги — в стороне, касается его лишь взглядом. Он ведь этого и хотел, так почему же в груди саднит, словно сердце одним движением вырвали?
— Господин Мин, — к нему подходит Чимин, — мы поедем праздновать в ресторан, Вы как, с нами?
Юнги смотрит на, кажется, искренне улыбающегося Чонгука, уже отвлечённого рассказом каких-то из своих друзей. Его лицо прекрасно, и садящееся солнце ласкает скупыми остатками своих лучей, заставляя немного щуриться.
— Нет, я, пожалуй, поеду домой, — он принимает волевое решение, понимая, что будет чувствовать себя среди детей лишним. — Отличного вечера, Чимин. Напиши, пожалуйста, как вы будете дома.
— Конечно! Хорошего вечера, — Чимин делает поклон, возвращаясь в шумную компанию.
Юнги грустно улыбается и разворачивается, быстрыми шагами идя к своей припаркованной машине. Он не оборачивается, не пытается мазнуть по Чону взглядом, не цепляется слухом за его смех. Садясь в автомобиль и закрывая лицо ладонями, Юнги окончательно и бесповоротно понимает: он влюблён.
Это не симпатия, не желание, не приятельство, не отеческие чувства. Нет. Мин Юнги влюблён в Чон Чонгука, в мужчину, в ровесника своей дочери, в того, кого лучше бы защищать от крупных ошибок. По крайней мере, уж точно не становиться одной из них.
Он горестно ударяет рукой по рулю, словно бы это автомобиль завёл его не на ту дорогу, сбил с пути. Но нет, Юнги вышагивал по этой дорожке сам, приближался к тому, что запретно, игнорировал все указания праведного навигатора, и теперь только он виноват в том, что заблудился. Ещё три месяца назад саму идею смотреть на мужчину в романтическом плане Мин Юнги считал нелепой. Сейчас же эта нелепость — его ужасающая реальность.
И хоть всё ещё на душе противно от осознания своей идентичности, он не может принять эту неправильную аморальную тягу, но избегать правды больше нет ни единого шанса.
Юнги влюблён в Чонгука.
Юнги влюблён в Чонгука.
Юнги, чёрт подери, влюблён, и это болезнь, от которой не хочется лечиться.
Он резко трогается с места, поднимая клубы пыли, и первая мысль — позвонить Хосоку, упасть с ним в тихом баре и выпить весь соджу, что там найдётся. Но Юнги вовремя вспоминает, что завтра утром его ждёт важное заседание, а потому слабину себе давать нельзя. Пострадает он позже, тогда, когда самолёт Чонгука поднимется ввысь, на огромной скорости разрушая их совместно построенные воздушные замки.
Неподалеку от Небесного парка Юнги паркует машину. Он приезжает сюда бездумно, скорее просто выбирая место по пути. Про эту эстакаду он узнал от Соён — им рассказывали об успешном проекте в университете. Ненужную часть автомагистрали превратили в небольшой, но прекрасный сад, облагородили то, что могли просто стереть в пыль. И в этом есть изюминка, есть красивая идея, есть смысл.
Юнги поднимается по спиральной лестнице, чувствуя неприятную тяжесть в каждом шаге. Ведь душа от переживаний в пятки ушла, она об бетон ударяется, крошась, стираясь. Вечер тёплый, комфортный, и людей ходит достаточно много, но Юнги это не волнует. Он берёт в кафе чистый американо без сахара, в последний момент всё же прося добавить туда сливки. Ну не может он пить, как Чонгук, не может!
Обнимая пальцами горячий стаканчик, Юнги встаёт ближе к перилам, наблюдая за тем, как быстро движутся машины внизу, как запускает город импульсы, задавая жизни темп. Он достаёт телефон из кармана пиджака и почти что роняет свой кофе от неожиданности. Двадцать три пропущенных от Чонгука. Семь сообщений, которые он не успевает прочитать, вместо этого тут же перезванивая. Вдруг что-то с Соён?
— Чонгук, что такое? — взволнованно спрашивает, хмурясь.
— Господин Мин, где Вы? Вы в порядке? — резко, почти грубо. — Я не заметил, как Вы успели уйти, мы не попрощались.
— Чонгук, со мной всё хорошо, — Юнги смягчает голос. — Мы не в последний раз видимся, не нужно переживать.
— Где Вы?
— Зачем тебе это?
— Господин Мин, скажите, где Вы, я приеду. Мне нужно срочно поговорить.
Юнги сглатывает, а потом поджимает губы, прекрасно понимая, что хочет сказать ему Чон. Готов ли он к разговору? Сможет ли выстоять?
— Я в Небесном парке.
Чонгук ничего не отвечает, сбрасывает трубку, явно всё внимание отдавая дороге. Юнги не слышал на фоне голосов — значит, он был не в ресторане с друзьями. Мин открывает непрочитанные сообщения в мессенджере.
«Господин Мин, вы далеко?»
«Господин Мин, Чимин сказал, Вы ушли, всё в порядке?»
«Господин Мин, с Вами всё хорошо?»
«Господин Мин, пожалуйста, возьмите трубку»
«Пожалуйста»
«Мне очень срочно нужно услышать Вас»
«Господин Мин, если Вы не перезвоните или не напишите что-то в течение получаса, я отправлюсь в полицию»
Чонгук же, и правда разгоняя в это время свой автомобиль до предела, готов себя задушить за то, что на сегодня отпустил следящего за Мином человека. Он был уверен, что весь вечер будет рядом, а в итоге самонадеянность сыграла с его психикой ужасную шутку. Завтра заседание, поэтому можно было ожидать подстав от тех мутных типов, и Чонгук за двадцать минут успевает почти сойти с ума в неизвестности. Он даже просит друзей уезжать без него, заверяя, что будет в ресторане позже. Именно в момент переживаний за Мина Чонгук решает, что его чувства достойны огласки, что ему всё же нужно признаться в них, как бы глупо и эгоистично это ни было.
Мин Юнги практически обнял его меньше часа назад. Чонгук до сих пор чувствует близость его ладони, ощущает его тепло, видит перед глазами его решимость, и незаконченность такой желанной сцены разбивает сердце, вновь заставляет слёзы подступить. Гук не помнит, как доезжает, не помнит, как вбегает по лестнице, тут же находя Мина среди толпы. Уже привычно.
Господин Мин стоит к нему спиной, опираясь на парапет. Весь мостик в попытке бороться с наступающей ночью залит синим неоном — подсветка у многочисленных клумб уже работает. Чонгук, не теряя запала, подбегает к господину Мину. Тот слышит шум позади и резко оборачивается. В руках у него зажат бумажный стаканчик.
— Снова привет, Чонгук, — Юнги напрягается всем телом, видя, как взволнован парнишка.
— Снова здравствуйте, — у Гука ускоряется сердце, а вместе с ним и дыхание. Скорость мысли, в противовес, замедляется. — Что пьёте? — спрашивает скорее от нервов, боясь идти к сути.
— Американо со сливками, — Юнги протягивает ему стакан. — Хочешь?
Мин помнит, что у Гука аллергия на лактозу, помнит, что тот не любит кофе без сладости, и предлагает напиток вообще больше из вежливости, однако Чон перехватывает стаканчик, без раздумий касаясь губами ещё теплого пластика, делая глоток, косвенно целуя Мин Юнги. Чонгук от удовольствия даже прикрывает глаза, словно это — самое вкусное, что он когда-либо пил, и Юнги смущается, отводя взгляд, не комментируя, не останавливая его. Дрожь одолевает.
— Господин Мин, — Гук не возвращает стаканчик, смотря ему в глаза, делая шаг вперёд. — Есть кое-что, что я хочу, нет, я должен сказать, — делает паузу, будто бы она способна его спасти. — Господин Мин. Я Вас люблю.
Неприкрытая правда, пусть и известная ему до этого, парализует. Юнги молчит. Чонгук смотрит на эти плотно сжатые губы, жаждет, чтобы они скорее разомкнулись, выпустив наружу хоть слово, хоть короткий выдох. Мин будто и не дышит вовсе. Он запирает все эмоции внутри, на цепь их садит, но усмирить нечто, неловко граничащее с мягким агапэ, не получается. Несмотря на пропитавшую сознание нежность, несмотря на свет, в котором ему предстаёт Чонгук, Юнги больно. Он понимает: нельзя давать слабину, нельзя хоть на секунду показать, что есть надежда. Это сломает жизнь парнишке, запрёт его рядом с тем, кто ему совсем не подходит. Прекрасному Чон Чонгуку рядом нужен кто-то такой же молодой, яркий, приятно наивный и безгрешный.
Не чей-то отец, не чей-то дедушка, не тот, у кого за плечами не белоснежные крылья, а тернистый путь, сплетенный с глупыми решениями. Юнги не боится терять. Куда сложнее отпустить то, что само стремится к тебе в руки, ластится, просится. Но, к несчастью, он здесь взрослый, и именно ему нужно брать ответственность на себя. Даже если сердце молит об обратном, даже если душа рассыпается, зная, что уже не соберется обратно.
Юнги молчит.
Чонгук знает ответ.
— Для меня это не новость.
Чонгук думал, что знает ответ. Но и его, оказывается, можно удивить. Он теряется, пытаясь найти в лице Мина хотя бы намёк на шутку, но этого не происходит. Господин Мин серьёзнее, чем всегда. Длинные полы его пиджака трепещет ветер, а сам он не моргает, не двигается, возвышается над Чонгуком, даже будучи немного ниже.
Им плевать на сигналы машин где-то внизу, пофиг на фотографирующихся туристов, кристально всё равно на сменяющие цвет неоновые огни. Здесь, в чудесном парке, созданном на дороге, которую нужно было бы снести, Юнги убивает их чудесные общие чувства, которые нужно было бы спасти.
— Чонгук, я знаю об этом давно. С момента, когда мы все вместе пошли в клуб. Соён до этого случайно проболталась, что ты гей, а я просто сопоставил факты.
— А все эти вопросы? Эти разговоры, эти встречи? Вы…издевались надо мной? Игрались с моими чувствами? — Чонгук замечает, как слезы орошают его кожу, но не может остановиться. Ему больно, и слов в мире чересчур мало, чтобы описать, насколько.
— Чонгук, — Юнги поднимает голову к небу, чтобы не заплакать самому. — Всё не так. Я не был полностью уверен, я не знал, как спросить, не знал, что тебе сказать. Не хотел делать хуже, — он не врёт, но почему-то собственные слова кажутся ему глупыми.
— Господин Мин, — Гук шепчет, подходя чуть ближе, но не переступая черту, снова видя меж ними прозрачную стену. — Если Вы знали, почему не оттолкнули, почему не прекратили общение со мной, почему…
— Я не хотел отказываться от дружбы с тобой. Ты…нравишься мне, как человек, — Юнги решается всё же взглянуть на него, такого разбитого и такого потерянного.
— Только как человек? — с надеждой спрашивает Гук, блуждая взглядом по чужому напряженному лицу.
— Исключительно, — Юнги смотрит прямо ему в глаза, не моргая. Если бы рядом был Хосок, он бы усмехнулся.
— Хорошо, я нравлюсь Вам, как человек, — Чонгук восстанавливает дыхание, пытаясь успокоить заодно и свои слёзы. — Но что сильнее мешает мне стать чем-то большим? Мой пол или мой возраст?
— Конечно, на первом месте твой пол, Чонгук. Извини, мужчины никогда меня не привлекут, — Мин снова смотрит чересчур пристально, гася в себе желание успокоить его в своих объятиях, рассказать, что на самом деле испытывает.
— Вы знали, Вы всё понимали, — больше сам себе шепчет Гук. В его голове складывается паззл. Именно поэтому Мин Юнги не допускал меж ними касаний, останавливал себя каждый раз, когда эта грань почти стиралась. Поэтому он иногда был холоден, поэтому не хотел принимать его подарок, понимая, что это впоследствии может его как-то обязать. Поэтому он рассказал ему собственную историю отношений с разницей в возрасте, мол, смотри, как было плохо, я так больше не хочу! Но в то же время Юнги был дружелюбным, внимательно его слушал, охотно рассказывал что-то сам, искренне смеялся и искренне заботился, но просто не в том ключе, как хотелось бы Гуку. — Спасибо, — он через силу улыбается.
— За что? — Юнги вскидывает брови, не понимая.
— За то, что позволили быть с Вами рядом хоть какое-то время. За то, что не окунули меня сразу в реальность, — уголки его губ подрагивают, комок подкатывает к горлу, но Чонгук старается держать лицо. — Я молчал, потому что думал, что Вы сбежите от моих чувств. Но Вы были рядом с ними, не ломали их, давали мне их проживать. Спасибо за дружбу, господин Мин, — Чонгук кланяется низко-низко, прячет слёзы, показывая их лишь бетонному покрытию, а потом выпускает из ослабленных рук стаканчик, обрызгивая едва тёплым напитком их обоих.
Юнги не реагирует на это — пятна его сейчас волнуют в последнюю очередь. Он сжимает кулаки, впиваясь чуть отросшими ногтями в кожу, пытаясь физической болью перебить эмоциональную. Слишком мало, этого слишком мало. Ему нужно сломать ноги и руки, чтобы хоть чуть-чуть отвлечься, хоть немного отодвинуть свои чувства на задний план.
Не зря говорят, что рана любимого человека болит и у тебя самого. Юнги разрывается за них обоих, тонет в этой чёрной пучине, не веря, что первая за последние полтора десятка лет любовь оказывается такой невозможной, такой безнадёжной.
— Чонгук, выпрямись, — это одновременно и просьба, и приказ. — Посмотри мне в глаза, — вскидывает подбородок, подставляясь под чужой взгляд. — Мне сорок два года. Я гожусь тебе в отцы. Я скоро стану дедушкой. Гляди, у меня невооруженным глазом видны морщины. На голове есть седые волосы. Я не такой активный, как твои ровесники, не так красив, не так физически привлекателен, как был двадцать лет назад. У меня портится зрение, иногда к дождю ноет левое колено, а ещё я метеозависимый. Чонгук, даже если бы твои чувства были взаимны, — Юнги сглатывает, сдерживается, понимая, что поступает правильно. — То, о чём ты мечтаешь, невозможно.
— Господин Мин, плевать я на это всё хотел! Каждый ваш седой волосок прекрасен, каждой морщинки я бы хотел коснуться губами, — совсем смелеет, зная, что терять уже нечего. — Вы безумно красивы и притягательны, у вас отличное тело, но дело даже не в этом, — отмахивается от собственных мыслей. — То, какой вы человек, заставляет меня забыть обо всех нюансах. Я готов носить Вас в дождь на руках, если колено заболит, готов заряжать своей активностью, готов находить лучшие лекарства от головных болей во время магнитных бурь. Господин Мин… — протягивает руку вперёд в попытке коснуться щеки, заставляя Юнги увернуться, отшагнуть.
— Чонгук, прекрати. Найди себе кого-то по возрасту, полюби другого, не ломай себе жизнь, — Юнги мотает головой из стороны в сторону.
— Я сломаю себе жизнь, если рядом будете не Вы.
— Замолчи, — Юнги прикрывает глаза. — Ты не понимаешь, абсолютно ничего не понимаешь. Сейчас у тебя тяжелые отношения с отцом, во мне ты находишь его фигуру, но я не заменитель!
— Вы совсем не похожи на моего отца, дело не в этом. Я люблю не образ родителя. Я люблю Вас.
— Сочувствую.
Юнги огибает его, практически убегая с моста, и у Чонгука нет сил бежать следом. Он встаёт на колени, пачкая брюки в пролитом кофе, и смотрит на бурлящий внизу город, плюёт на то, как выглядит сам со стороны. Ему ещё никогда не было так пофиг на чужое мнение. Он понимает, что шанса не было, понимает, что его чувствам суждено быть не принятыми, но тусклый огонёк надежды горел внутри. Горит всё ещё, несмотря на боль, несмотря на весьма чёткий отказ. Поражает собственная глупость и очевидность: господин Мин ведь прочитал его сразу, просто не вслух. Гук обещал себе, что не будет просить о любви, не будет молить о взаимности, не станет упрашивать дать шанс. Но рядом с Мин Юнги разлетаются в клочья все установки.
Юнги же пытается в это время не попасть в аварию, потому видит он плохо — зрачки скрыты пеленой слёз. Он плачет навзрыд, не сдерживаясь, коря себя за слабость, за то, что не вовремя возникшие чувства ломают сразу их двоих. Найди он в себе силы не общаться с Чонгуком, попробуй он избегать его, всё было бы проще… Но сослагательное наклонение здесь уже ни к чему. Душа болит, его тошнит, словно бы перемолотые чувства хотят выйти наружу.
Только чудом Мин не подставляется под летящий на скорости минивэн, и это мгновенно отрезвляет его, заставляет собраться и успокоиться. У себя во дворе он долго думает, стоит ли пользоваться подаренным парковочным местом, и в итоге всё же съезжает вниз, понимая, что нужно ценить заботу о его безопасности. Юнги ставит машину на место, какое-то время ещё сидя внутри, собираясь с силами. Время уже позднее, ему пора ложиться, чтобы завтра встать вовремя, но нервная система слишком взбудоражена, чтобы подарить ему хотя бы надежду на сон.
Кое-как Мин всё же выходит, и бетон под ногами кажется мягким, он тонет в нём, как в болоте, не способный сделать шаг. Беседа его полностью выпотрошила.
— А мы уже заждались.
Юнги поворачивается на голос, тут же чувствуя резкую боль в районе виска. В глазах на секунду темнеет, время замирает, а внутри черепа раздается гул, похожий на звук отдаленного грома. Ещё один удар дарит ему полное непонимание ситуации и дезориентацию, он падает вниз, спиной опираясь на капот собственной машины. Всё кружится, он слышит какие-то голоса словно через толщу воды, теряется в ощущении слабости, мысли путаются. Он пытается открыть рот, но тело не слушается. С трудом открывая глаза, он, сквозь тёмные пятна, видит три фигуры.
— Не думал, что этот адвокатишка такой слабак, — говорит один из мужчин.
— Нам же лучше, — отвечает ему другой.
— Что вам нужно? — шепчет Мин, пытаясь вглядеться в их лица. — Здесь, — кашляет, чувствуя металлический привкус во рту, — здесь камеры.
— Ага, те самые, на которых сейчас подставная запись. Мы же не дураки, Мин. А в твоей машине видеорегистратор отключили ещё утром.
— Как удобно, что ты вообще решил купить себе место на парковке, ещё и в дальнем уголке. На улице слишком много мороки. Так что спасибо.
Слышится их мерзкий смех, а потом Юнги снова сильно бьют по голове, уже скорее для удовольствия, и без того понимая, что он слишком слаб, чтобы сопротивляться. Он мог остаться с ребятами и пойти в ресторан для празднования победы. Мог не говорить с Чонгуком и не быть сейчас в таком раздрае, иметь хоть немного сил для сопротивления. Мог не принимать его подарок и привычно оставить машину во дворе. Юнги сюда приводит череда неверных решений.
Он смотрит влево, на покрытый слоем пыли чёрный мерседес. Его хозяин явно не придёт сейчас ему на помощь. Вокруг места заполнены — их не так много, а эта троица явно не просто так чувствует себя безнаказанно. Они знают, что никто в ближайшее время сюда не въедет. А что до камеры и охранника… Всё покупается, вопрос лишь в цене.
— Завтра у тебя будет заседание, Мин. Может, всё же оставишь дело, не придёшь, м?
— Пошли вы нахер, — шепчет он.
— Хорошо, тогда сами это устроим.
Несколько ударов приходится на его ноги. Юнги сжимает челюсти, пытаясь придумать, как выбраться их этой передряги. Его складной нож — в бардачке. До него нужно добраться, а он не такой шустрый после ударов по голове. Есть вариант вооружиться ключом от машины, но урон слишком мал, если не попасть прицельно в глаз. Сбежать у него не получится — догонят. Хотя это самый реальный вариант, на который, правда, нужно слегка подкопить сил.
Полы его длинного пиджака лежат позади, практически под машиной. Юнги вспоминает, что там, в кармане, лежит телефон, и следом же понимает, что эти трое — лишь рабочие руки. Будь они чуть поумнее, обчистили бы прежде всю его одежду. Терпя издевательские мелкие удары, Юнги кое-как дотягивается до телефона, стараясь не привлекать внимание, вкладывая оставшиеся силы в то, чтобы показывать свою боль, шипеть и стонать, скрывая за звуками шорох. Наощупь он заходит в недавние звонки. Чонгук — его последний набранный номер. Выключая звук, чтобы эти трое ничего не услышали, Юнги выпускает телефон и рук, просто надеясь, что Чонгук возьмёт трубку и поймёт хоть что-то.
Что-то заставляет Гука ещё долго стоять на коленях перед призрачным образом Мин Юнги. Он чувствует нотки пачули, смешанные с пролитым кофе, и пытается запомнить этот аромат как можно ярче. Потом всё же встаёт, медленно гуляя по мосту, не желая уходить с места, на котором он открыл свою душу, на котором получил отказ.
Его мысли прерывает трель телефона. Он удивляется, видя, кто звонит, и сердце трепещет, сердце поёт, ожидая, что Юнги ещё есть, что сказать, есть, чем его обрадовать.
— Господин Мин! Я… — начинает Чонгук, но тут же понимает: происходит нечто странное.
Вместо привычно приятного голоса Мин Юнги он слышит глухие звуки, похожие на удары, и приглушенные разговоры людей, причем ощущение, что они в большом помещении, от стен которого отпрыгивает звучное эхо.
— Что, только вот так, исподтишка, и можете что-то делать? — слышится голос господина Мина. Он звучит ослабленно, тихо.
— Ты знал, с кем связываешься, Мин. Тебя предупреждали — ты игнорировал. И человека своего сегодня отпустил, думал, всё, пронесло?
— Какого человека?
— Ой, не прикидывайся. Шнырь тут один за тобой присматривал, не подойти было, не подъехать. Но, как видишь, мы нашли лазейку, — и снова звуки ударов.
Чонгук, не сбрасывая звонок, бежит к своей машине, на пути открывая приложение с камерой. Он готов ноги целовать Ким Каю, посоветовавшему ему установить дополнительное видеонаблюдение. То, что он видит на экране своего телефона, надолго станет его личным кошмаром. Мин Юнги полулежит у своего автомобиля, окруженный тремя явно не добро настроенными мужиками. Чонгук видит, как играючи они осыпают такое хрупкое и такое драгоценное тело ударами, и у него в жилах закипает кровь.
Выжимая максимум из своего «Буггати», он, ставя вызов на удержание, на панике звонит в полицию, сбивчиво объясняя, что происходит, пытаясь быть максимально понятным. Но он знает, что приедет на место раньше — у него не просто скорость, у него сила любви, сила вины и сила безумного страха за самое дорогое, чего у него нет.
— Нет у нас самих желания с тобой возиться, — один из троицы, явно главный, садится перед ним на корточки. — Заляг на дно, оставь это дело, передай нам всё то, что нарыл, и останешься цел и невредим. Синяки сойдут, поверь. Ну, может, голова немного поболит, тут уж извиняй.
— Правда отпустите, да? — Юнги хмыкает, щуря глаза. Свет на парковке кажется ему слишком неприятным. Он не знает, взял ли Чонгук трубку, не знает, ждать ли помощи, а потому понимает, что нужно действовать самому. Хоть как-то.
— Конечно, — расплывается в улыбке главарь. — Мы же честные люди, да и вообще…
Договорить он не успевает. Юнги, максимально собираясь, вытягивает левую руку с зажатым в ней ключом вперёд, к сожалению, не попадая отморозку в глаз, а лишь царапая кожу ниже. Мин встаёт, делая попытку убежать, но это и правда оказывается глупой затеей — его догоняют слишком быстро, он даже не успевает ощутить боль в поколоченных ногах.
— Ах ты мразь! — вместо шанса сбежать Мин получает лишь порцию гнева.
Его валят на холодный пол и бьют ногами, особо не церемонясь. Оказывается, страх от пистолета у виска куда слабее страха перед угрозой разрыва внутренних органов. Юнги прикрывает и без того пострадавшую голову, пытается максимально свернуться, уменьшая площадь для ударов, но, кажется, в рёбрах слышится треск, а ноги уже не помогут ему встать.
— Усадите его, — командует главный.
Двое берут Юнги под руки, ставя на колени, удерживая на весу. Голову Юнги опускает вниз, слишком тяжело её держать. К удивлению, он видит немало крови на полу, а ведь даже не заметил, что столько выплюнул. Главарь берёт его за подбородок одной рукой, поднимая лицо вверх, и Юнги по-настоящему пугается, видя в его руках блестящий нож.
— Поцарапал меня? — Мин и правда видит лёгкую царапину, оставшуюся от мазка ключом. — Я тоже твоё личико поцарапаю.
Юнги крепко жмурится. Сначала ощущается холод. Острое лезвие проникает в кожу, разрывает её, а потом жар жгучей боли распускается по телу. Это мгновение — молния, рассекающая небо, уничтожающая спокойствие. Нож медленно идёт от брови до середины щеки, сердце Юнги ускоряется, словно направляет к месту ранения всю кровь. Она медленно вытекает, явно украшая его бледное лицо алым.
Постепенно приходит осознание — это не просто физическая боль. Это ощущение уязвимости, слабости перед лицом зла. Юнги вспоминает, что не бессмертный, вспоминает, в какой опасности на самом деле находится, что он не застрахован от любого исхода. Ещё час назад его главным переживанием было то, что он лишает себя любви. Сейчас же его больше беспокоит лишение жизни. Нож, такой острый, такой холодный, проникает куда глубже, чем могут себе представить его мучители.
Звуки где-то со стороны кажутся больше иллюзией, всплеском фантазии.
Но Чонгук — не фантазия. Не в этот раз.
В тот момент, когда его взгляд цепляется за то, что происходит, время останавливается. Это зрелище разрывает Гука на части. Он чувствует запах крови Юнги, видит его боль, пропускает её сквозь себя. Каждый удар, звук которого он слышал по телефону, резонирует в его сознании, как громкий колокол, отзываясь эхом и в сердце.
— Ты что тут забыл, парниша?
Трое ублюдков бросаются к нему, откидывая измученного Юнги в сторону. Чонгук рад хоть ненадолго избавить его от страданий. Он чувствует, как адреналин наполняет его вены, вызывая всплеск ярости и страха. В голове мечутся мысли, бушует неуёмный шторм эмоций, но времени на раздумья нет. Он шагает вперёд, и в душе его загорается огонь решимости, тело наполняется энергией.
Чонгук ненавидит насилие. Чонгук ни за что не ударит человека вне ринга. Чонгук не причинит боль ни одному живому существу.
Но убеждения ломаются, когда дело касается Мин Юнги.
Первый, самый крупный из амбалов, бросается в атаку, как бык на корриде, но Чонгук лишь усмехается, ловко уворачиваясь от мощного кулака в последний момент, заставляя того упасть вниз под действием силы, вложенной в удар. Двое остальных, не дожидаясь, пока товарищ поднимется, подступают к Гуку с двух сторон, но они ещё не понимают, с кем имеют дело. Всю свою жизнь он, вероятно, тренировался ради этого момента. Ноги его движутся с легкостью и грацией, он резко ударяет коленом в живот одного, заставляя его издать хриплый звук и согнуться пополам, теряя дыхание, затем резко подаётся назад, чтобы снова, но уже осознанно, уложить вставшего с пола первого нападающего.
Третий, самый хитрый, пытается размахивать ножом, вынося руку как можно дальше, чтобы у Чонгука не было возможности для удара. Но Гук чувствует каждое его движение, пользуется своей юркостью и своим опытом. Он раскручивается на месте и, используя силу инерции, проводит ступней по полу, сбивая противника с ног. Тот обрушается, не ожидая таких манёвров.
Чонгук с особым удовольствием дарит им множественные удары, точные и жёсткие. Его же практически не касаются, он движется стремительно, уверенно, словно знает каждый их шаг наперёд. Их техники слишком примитивны, слишком просты, чтобы ему было хотя бы интересно. Подземная парковка наполняется звуками ударов, болезненными стонами, и Чонгук прекращает свои атаки, когда слышит неподалёку полицейские сирены.
Он, уже не переживающий за лишённые сил кулаки этих троих, бросается, наконец, к Мин Юнги. Тот за время драки умудряется кое-как сесть, опираясь спиной на серую стену. У Чонгука все внутренности сжимаются от ужаса, от боли, от самобичевания. Он подарил это место Мину не для того, чтобы здесь ему устроили засаду, не для того, чтобы поставить его жизнь под угрозу.
Чонгук встаёт перед ним на колени, как стоял недавно на мосту. Ублюдки порезали эту драгоценную кожу, испортили великолепное лицо, заставили самого важного человека в жизни Гука страдать и лишиться крови. Каждая её капля стоит слишком дорого — эти трое вовек не рассчитаются.
С залитым кровью лицом, избитый, помятый и грязный, Юнги, смотря на него, улыбается через боль.
— Спа, — хрипит, давясь, — сибо.
Чонгук дрожащими руками со сбитыми до мяса костяшками тянется вперёд.
Сначала он касается вовсе не его кожи. Он трогает кровь. Может, для того, чтобы быстрее проникнуть в сердце, а может, чтобы соединить со своей, стремительно текущей вниз по рукам.
Чонгук обхватывает его лицо ладонями, медленно гладя нежную кожу, чувствуя её текстуру кончиками пальцев, убеждаясь, что она так же прекрасна, как он думал. Юнги млеет от этого касания, такого тёплого, такого желанного, такого ласкового, особенно на контрасте с болью, захватившей каждую его клеточку. Тепло обращается в электрический заряд, пронзающий их обоих, Чонгук не верит, что это реальность, не осознаёт, что позволяет себе такие жесты. Но Юнги хочется не просто касаться — его хочется укутать в свои объятия, спрятать в них от всех бед, подарить его телу своё здоровье, отдать все силы, что есть. Да и те, что нет, тоже.
Чонгук не откладывает свои порывы. Он осторожно, чтобы не сделать больно, чтобы не задеть спрятанные тканью синяки, подаётся вперёд, накрывая Юнги своим телом, кладя свои руки максимально аккуратно на плечи, трогая почти невесомо, но ощутимо. Он немного приближается к лицу Юнги, наслаждаясь невозможно-запретным, а потом внезапно чувствует, как его обнимают в ответ, заставляют быть ещё ближе. Их лбы соприкасаются, и сердце Чонгука, наполненное болью за Юнги, кажется, вовсе останавливается. Он двинуться не решается, боясь, что губы случайно соединит. Мин Юнги так нежен с ним лишь из-за ударов по голове, он толком и не понимает, что происходит. Чонгук не хочет пользоваться чужим беззащитным положением, а потому мягко отстраняется, не разрывая лишь лёгких объятий, будто говоря Мину: «Я рядом, всё будет хорошо».
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!