Вернутся к фанфику
IV. Their space. Hallucination.
7 декабря 2025, 22:00Настоящее время. Лондон.
Тэхён чертыхается, пробираясь через гору разномастного мусора — квартира больше напоминает заброшенное жильё. Кровь в жилах стынет, когда он пересчитывает пустые бутылки, и собственное бессилие злит до ужаса. Он добирается до двери в спальню, такую желанную, и видит Чонгука, распластавшегося поверх смятого пледа прямо в одежде, лицом в грубую ткань. Тэхён подходит к окнам, безжалостно расшторивая их, и тут же слышит протестующие, недовольные звуки с кровати. — Какого хера? — Чонгук хрипит, переворачиваясь на другой бок. — Закрой окна и уйди. — Гук, сейчас четыре часа дня, и ты снова пропустил свои съемки. Крис писал мне, сказал, никто в агентстве не может до тебя достучаться. Я оплатил все висевшие неустойки, но так вечно продолжаться не будет. — Верни ключи от моей квартиры, либо не приходи больше, достал, — Чонгук говорит это вымучено, но всё же сползает с кровати вниз, устраиваясь на полу так же уютно, как и на твердом матрасе. — Я принесу тебе лекарство от похмелья, — безапелляционно говорит Тэ, подмечая, что сейчас его любимый Чонгук больше похож на бледную копию самого себя: грязные волосы, опухшее лицо, потухший взгляд. Пока кипит вода для изготовления антипохмельного зелья, Тэхён пишет в знакомую клининговую службу, понимая, что только ему не плевать на то, что творится в этой квартире. Самого Чонгука тоже стоило бы отмыть мощной химией — воняет от него жутко, но это не запах обычной грязи, нет. Это разложение души. Тэхён держит его за шею, кое-как вливая лекарство в рот, заставляя давиться этой дрянью, и понимает, что виноват в происходящем сам. Чонгук брыкается в его руках, но он слишком обессилен, чтобы сбросить с себя крепкую хватку. Ему противны касания, если это не Юнги, и так, наверное, будет ещё долго. Последние две с половиной недели превращаются для Ким Тэхёна в его личный ад, такой, из которого выхода нет. Он с ужасом смотрит, как на самом деле разрушается его любимый человек и точно знает, что сам занёс для этого первый удар. В своё оправдание он, просыпаясь ночами, шепчет, что такого не хотел и уж точно не планировал. Чонгук, расстроенный разрывом с Мин Юнги, должен был плакать на его плече, тянуться к нему, ища поддержку, но реальность совсем не похожа на розовые мечты. Она ужасна, она убийственна. «Того, кого любят, не разрушают» Слова господина Мина снова проносятся в голове, когда Тэхён, прикладывая немалые усилия, затаскивает Чонгука в душевую. Он даже не пытается стянуть с него одежду — в прошлые разы Гук реагировал так, словно это покушение. Смотря на него, не замечающего смену температуры воды, Ким Тэхён впервые за долгое время по-настоящему хочет плакать. С момента, когда он увидел разбитого Чонгука в аэропорту Сеула, успевает поменяться всё: его ожидания, стремления, мысли. Ким Тэхён понимает, что на самом деле не имеет власти над всем в этом мире, не может получить то, что хочет, даже если ставит на кон максимум. Вместо поиска утешения Чонгук погружается в депрессивное состояние, словно оплакивает умершего. Потеря любимого человека, очевидно, не так далека от смерти. Ким Тэхён себя ненавидит, он мечтает отмотать свои решения назад, лишь бы не видеть, как Чонгук рядом с ним по-настоящему увядает. Собственная за него боль удивляет, Тэхён страдает вместе с ним, понимая, что, видимо, в первый раз в жизни в кого-то влюбляется. Обычно ему плевать, если кому-то плохо, но Чонгук… Чонгук добирается до глубины его чёрного сердца, хотя это уже и не важно. В конце концов, Гук сам прекрасно справляется с потерей своей карьеры. Пока что его поведение терпят, закрывают на это глаза благодаря Тэхёну, но поблажки не бесконечны. В итоге он останется и без Мин Юнги, и без своего любимого дела, и без желания жить. «Я не хотел, не хотел, не хотел!», — только и думает Тэхён, надеясь, что не кричит этого вслух. Чонгук бы и не услышал. Он слишком погружен в себя, чтобы реагировать на то, что происходит в дурацком внешнем мире. Все его мысли — в том разговоре, который разбил всё, в словах Юнги, болючих и правдивых, в том, как его легко отпустили. Он постоянно прокручивает это в голове, словно надеясь, что при очередном просмотре финал поменяется. — Чем бы ты занимался, если бы не моделинг? — Юнги тогда выглядел очень серьёзным, и это Гук легко списал на загруженность после внезапных рабочих дел. — Не знаю, я о таком ужасе не думал, — легко ответил он, отпивая горячий кофе из стаканчика. Ему было хорошо после тёплого разговора с отцом, и он не замечал, что что-то не так. — Ужасе? — Да. Без моделинга я не я. Вообще не представляю, что делать, если эта глава в жизни когда-то закончится. Юнги промолчал. Затем — один долгий час вместе с Соён, прощание, её напутствия и взятая клятва приехать в первые две недели после родов. Чонгук, конечно, пообещал искренне — он и без того собирался вернуться, чтобы скорее оказаться рядом с Юнги. Наивный дурак, понадеявшийся на то, что действительно заслужил быть рядом с тем, кто далёк во всех смыслах. Мин Юнги не зашёл больше в его квартиру, не помог донести чемодан, не отвозил его в аэропорт. Лишь подвез до дома, остановившись на парковке, чтобы озвучить свой приговор. «Я долго думал, откладывал эту мысль на задворки сознания, потому что мы развлекались и было не до этого. Плясать под софитами всю жизнь — это действительно твоя единственная мечта? Ты не вырос, Чон Чонгук. Это инфантильно. Это глупо, это по-детски. Я влюблен, но не ослеплен. С тобой хорошо, мне правда было хорошо, но сладкое наваждение не превратится в стабильное будущее. Нам стоит прекратить всё. Оставайся в Лондоне, я тебя тут не жду. Прости». Они говорили долго. Чонгук не скрывал своей злости и до последнего надеялся, что это глупая шутка, пытался его вразумить. Но Мин Юнги был непреклонен. Он — лишь лекарство для облегчения кризиса среднего возраста? Игрушка, чьи чувства можно легко отодвинуть в сторону, как нечто ненужное? Господин Мин был так искренен, так вовлечен… Впрочем, он и не отрицал своей влюбленности, так что тут у Чонгука не было к нему претензий. Господин Мин же не мог ему сказать, что воспринимает его лишь как эксперимент, ведь так не вышло бы той иллюзии настоящих чувств, в которой они прожили все последние дни. «Это Вы меня простите. За то, что поверил. Я больше так не буду». Чонгуку больно. Было и есть. Поднявшись тогда к себе, он долго плакал на кровати, пропахшей запахом господина Мина, а потом безжалостно раскромсал острым ножом матрас, в каждом ударе вымещая максимум своей ярости. То, что казалось алтарем их любви, оказалось алтарем для жертвоприношений. Он разорвал простыни, выпотрошил подушки, отчего-то веря, что это поможет. Нет. Даже стены этой чёртовой квартиры, кажется, хранили воспоминания о проведенном вместе времени, о том счастье, которое исчезло по щелчку пальцев. Чонгук, валяясь в ошметках ткани, поджег истерзанную сигарету, до этого сокровенно прячущуюся в портсигаре — ту самую, что господин Мин дал ему на свадьбе Чимина и Соён. Чонгук выкурил её за несколько крупных затяжек, и пепел падал на его тело, бился о кожу, словно горсти сухой земли о гроб при погребении. С момента своего возвращения в Лондон Чонгук не выходит из дома, выпивает внушительную часть своих алкогольных запасов и не поддерживает ни с кем связь, помимо Тэхёна, который постоянно врывается в его страдания сам. Гук понятия не имеет, нахрена кто-то пытается его вытаскивать, и жалеет о том дне, когда дал Тэ ключи от своей квартиры «на всякий случай». Парочка друзей тоже пытается к нему пробиться, правда, они не получают ничего, кроме тишины в ответ на тысячи сообщений и нескольких часов игнорирования трели дверного звонка. Чонгук заканчивается. Он понимает, что жизнь идёт дальше, но за ней не спешит, не пытается нагнать. Хочется написать господину Мину, хочется прилететь в Сеул и просто позволить им двоим снова сплестись на израненной уже кровати, не думая ни о чём серьёзном, только об удовольствии. Чонгук согласен даже на это, чёрт подери, и спасибо остаткам гордости за то, что останавливают его. Да, господин Мин испытывает к нему что-то, но почему, почему этого мало, чтобы разглядеть нутро, чтобы понять: Чонгук — не просто мальчишка? Неужели его мечты и правда настолько инфантильны и глупы? Кто тогда нужен господину Мину? Профессор физики, прокурор, астроном, кто, блять, кто? Возможно, идти с ним руку об руку по жизни не суждено никому. Чопорный эгоист, сам не сведущий, что ему нужно. Он ведь прекрасно знал, что из себя представляет Чонгук, никто ему не врал в лицо, всё было прозрачно. Да, Гук не гениальный человек, не самый умный, не самый властный и не самый предприимчивый, но в какой момент это стало что-то значить? Теряться в вопросах и тонуть, пытаясь вытащить со дна ответы на них — ужасно. Несмотря ни на что, Чонгук не может начать его ненавидеть. Он ненавидит лишь себя за неправильный выбор, за то, что влюбился по уши, поверил, погрузился в отношения, которые были важны только для него. Но кто знал? Как можно было не поверить, когда к тебе относятся так бережно, когда тебя вновь и вновь влюбляют в себя, когда тебя отправляют на седьмое небо? Чонгук устает страдать. Прошло семнадцать дней с момента, когда он последний раз слышал голос господина Мина, и этот срок кажется ему пожизненным. Любовь не угасает, она лишь сильнее распаляется с каждой секундой погружения в воспоминания, но у Чонгука нет сил что-то чувствовать. Он с радостью бы вырвал себе сердце. Наверное, если он вырвет себе сердце, то только ради того, чтобы принести его на блюдечке Мин Юнги. Снова. Что-то вечно, что-то остаётся в нас слишком долго и становится несущей конструкцией. У Чонгука это боль. Тэхён вытаскивает его из душевой, пытается кое-как обтереть, и в моменте понимает, что не способен это вынести. Его пугает перспектива оставлять Гука одного — кажется, тот может наделать жутких глупостей, его психическое состояние слишком шаткое, но и быть с ним рядом, с его пустой оболочкой, невозможно. — Пожалуйста, Гук, — Тэхён дрожащей рукой подносит ложку к его рту. — Отстань, — Чонгук отпихивает его, не заботясь о том, что бульон проливается на диван. — Что ты со мной, как с ребенком? Неужели я ни для кого не буду достаточно взрослым? — То, что ты сейчас с собой творишь, на взрослое поведение не похоже, — чеканит Тэхён, прекрасно понимая, откуда растут ноги у этих слов. — Ты хочешь себя убить? У тебя получается прекрасно, продолжай в том же духе. — Нет, не хочу, — для Гука эти слова не становятся отрезвляющими, но они задевают, а это тоже действенно. — Не знаю, как мне ожить снова. Тэхён, я не знаю. Меня бросили за то, кем я являюсь. Может, мне действительно стоит измениться? Может, я и правда глупый ребёнок, м? — Чонгук, ты не глупый и ты не ребёнок, — Тэхён говорит это на выдохе, отставляя плошку на стол. — Возможно, этот человек просто не заслуживает тебя? — Если не он, то никто. Это Тэхён, к сожалению, и без слов успевает понять. Он просчитался и не знает, как всё пересчитать, как прийти к решению, которое его удовлетворит. Рука даже пару раз тянется к телефону, и он почти набирает номер Мин Юнги, но обрывает свои попытки, не желая признавать перед этим человеком свою слабость. Он угрожал ему не для того, чтобы потом вставать на колени, о, нет, этого не будет. Звонок в дверь отвлекает их обоих. Тэхён бежит в коридор, снова еле обходя весь мусор, и открывает без колебаний, уверенный в том, что это уборщики из клининга. Но нет. Порой мысли материальны. Серьёзный Мин Юнги явно намерен убирать не квартиру, а всё то говно, что Тэхён натворил.Семнадцать дней назад. Сеул.
Он безвольно висит, словно кукла. Юнги несколько секунд наслаждается его мучениями, поражаясь самому себе, а потом отпускает, резко, почти брезгливо. Тэхён сгибается пополам, кашляет, хватается за горло, словно боится, что там ещё осталась чужая рука. Юнги не сбегает, даёт ему возможность прийти в себя и выпрямиться. — Буду считать это за признание поражения, — хрипит Тэхён. — Пошёл ты, — но уходит в итоге Юнги. Его кровь бурлит от негодования, он выкуривает три подряд, не зная, что делать. Рассказать Чонгуку? Тогда он точно предъявит претензии Тэхёну, а тот в отместку всё равно выполнит свои угрозы, и Гук лишится того, что ему жизненно необходимо. Просто продолжить всё, словно этого разговора не было? Они оба пострадают, и пострадают серьёзно. Как бы Юнги ни кичился перед Ким Тэхёном, перспектива сидеть за решеткой, пока Чонгуку плохо из-за угробленной карьеры, не впечатляет. Он должен быть рядом и в горе, и в радости. Юнги крутит в голове варианты, но неизбежно сталкивается с тем, что выбора у него нет: он должен размазать Ким Тэхёна по стенке. Мозги работают на полную, сжатые сроки совсем не помогают, а лишь наводят панику. Юнги словно существует в каком-то густом тумане. Он плохо помнит, как заезжает за кофе Чонгуку, как забирает его от отца, но чётко слышит ответ на свой вопрос: «Без моделинга я не я». Юнги потерян, его ставят в угол, словно несмышленого мальчишку за провинность. Он понимает, что сейчас, до самолета, ничего не успеет придумать, а если и придумает, то для реализации нескольких часов не хватит. Очевидно одно — нужно понять, кто именно передал копии документов Ким Тэхёну. Оригиналы явно хранятся у кого-то с погонами на плечах, и без устранения этого человека Юнги не имеет никаких шансов. Из его рта рвутся слова, хочется рассказать всё Чонгуку, но власть Ким Тэхёна над их судьбами слишком велика, чтобы так рисковать. Гук не станет скрывать свой праведный гнев, и тогда Тэхён точно запустит адскую машину, которая их по очереди раздавит. За решетку не хочется. Быть без Чонгука не хочется ещё сильнее. Поэтому он бьет, бьет Чонгука наотмашь, хоть физических следов и не остается. Каждое ядовитое слово — тату на теле его памяти. Он точно знает, куда целиться, прекрасно чувствует, в чём именно Гук не уверен. Его хрупкое сердце, задетое ложью, рассыпается по салону «тойоты». Юнги убеждает себя: это для их общего блага. Нельзя позволить Ким Тэхёну понять, что ему готовы противостоять, нельзя дать ему хотя бы намек на то, что Юнги будет бороться и видит в этом смысл. Чёрт, если бы Чонгук знал его ещё чуть лучше и понял, что он так пристально смотрит в его глаза, чтобы притупить бдительность, заставить себе поверить! Он не разрывает нить меж ними до конца, не забывает сказать, что действительно влюблен, однако это не спасает. На лице Чонгука — гримаса ужаса. Он действительно верит, и от этого страшно уже Юнги. Но он знает, что сам виноват, что сам выбирает подходящие слова, сам находит раны и ковыряется в них острым ножом. — Это Вы меня простите. За то, что поверил. Я больше так не буду. Юнги разбивает это «Вы», разбивает та искренняя обида, отпечатанная на лице Гука. Юнги ненавидит себя, но ещё больше — Ким Тэхёна, который заставляет его ранить того, кто этого абсолютно не заслуживает. Дрожь в руках Чонгука не позволяет ему открыть дверь с первого раза, Мин даже порывается помочь, но тот отталкивает его ладонь, и это оказывается последним их касанием — коротким, резким, отвергающим. Он сидит в машине ещё какое-то время, сдерживая желание побежать следом, закутать в свои объятия и всё рассказать, но вцепляется пальцами в руль, грозясь его вот-вот вырвать. Ким Тэхён, принимай поздравления, пока что твоя взяла. Ты действительно заставил плакать Мин Юнги. Слёзы добавляют ему ярости. Юнги точно знает, что там, в квартире, Чонгук плачет по их любви точно так же, и от этого собственная боль кажется ничтожной. Кровь закипает, Юнги буквально чувствует, как она двигается по венам, пытаясь заставить его действовать как можно скорее. И он слушает этот зов, по очереди набирая два знакомых номера. Намджун берёт с третьего гудка. Хосок — с шестого, но ему, ненавидящему звонки, это простительно. Юнги часто проживает все проблемы наедине с собой, и поэтому особенно рад, что любимые друзья готовы быть рядом тогда, когда это действительно нужно. Тогда, когда без них он не способен справиться и признаёт это. Мыслить здраво, когда ситуация касается целостности твоего сердца, трудно. Юнги пытается абстрагироваться и придумать, как бы деликатно описать своё плачевное положение, но то и дело спотыкается о правду, говорить которую пока не готов даже самым близким. По крайней мере, не при таких обстоятельствах, не когда всё летит к чертям. Он добирается до квартиры Намджуна последним, несмотря на свою спешку. Должно быть, Хосок тоже использует невообразимые скорости, когда на кону стоит проблема его лучшего друга. Намджун тут же заключает его в объятия, и Юнги цепляется за него в ответ, надеясь, что это поможет хоть немного успокоиться. — Я захватил твой любимый виски, — вместо приветствия говорит Хосок. Юнги не сдерживает смешка. Они садятся вчетвером — Джин тоже дома — за обеденный стол, и Намджун достаточно быстро заботится о том, чтобы у каждого стоял наполненный стакан и доступ к общей тарелке с закусками. Юнги сначала делает крупный глоток, и только потом, поморщившись, начинает говорить, не смотря никому в глаза. — Не так я всё планировал рассказать, не так признаться, но жизнь ставит подножку. — Уже страшно, — Хосок наклоняется вперёд, ставя локти на стол. — Тихо, — огрызается на него Намджун, прекрасно видя, как тяжело Мину произносить каждое слово. — Итак, — очередной глоток, чтобы потянуть драгоценное время, — все вы знакомы с Чон Чонгуком. — Юнги ловит взглядом каждый утвердительный кивок. — Я его тоже знаю, но ближе, чем можно себе представить, — Джин едва заметно улыбается, но Мин не успевает заметить. — Чёрт, не знаю, как дальше. Это тяжело. Я не могу. — Юнги, всё в порядке, ты можешь сказать нам всё, как есть, — Хосок понимает, что дело действительно серьёзное. Ему хочется обнять друга, подставить своё плечо, однако сейчас Юнги нужна только внутренняя опора, чтобы раскрыть свои тревоги. Намджун с Джином многозначительно переглядываются, но не произносят ни слова. — В общем, — Юнги начинает расстёгивать рубашку, вводя присутствующих в ступор. — Это его губ дело, — несколько всё ещё ярких следов подставляются под изучающие взгляды. Молчание кажется бесконечным. Хосок так и замирает со стаканом у рта, не в силах сделать живительный глоток. Он смотрит на лицо друга, на человека, которого, казалось, знает уже вдоль и поперек, и так странно, так удивительно раскрывать новые грани его личности! Он проматывает свои мысли назад, к их разговору о влюбленности Юнги, и всё встаёт на свои места, складывается ровно, чётко. «Если я пойду навстречу, я сломаю судьбы нас обоих» «Я словно чувствую родственную душу» «Слишком серьёзные преграды» Слова были о Чон Чонгуке, а не о загадочной незнакомке. Хосок никогда не замечал за Юнги какие-то намёки на нетрадиционную ориентацию, даже предположить подобного не мог, и эта новость, пугающая своей неожиданностью, парализует. Ему не противно. Ему обидно, что узнаёт он об этом куда позже, чем следует лучшему другу. — Почему ты не говорил? — сейчас бы поддержать, сказать, что принимает его, но у Хосока горло обожжено горечью. — Я не мог, — Юнги пожимает плечами — Боялся реакции, боялся осуждения. — От кого, от нас? От тех, кто тебя любит, как часть себя? — Хосок еле сдерживается, чтобы не повысить голос. — Ну, ты же зачем-то молчал столько лет о том, что влюблён в Хёрин, — парирует Юнги. — Это другое, — Хосок отводит взгляд. — Да, у тебя ситуация гораздо легче. Хёрин — женщина, она почти ровесница, и твои чувства к ней никто не осуждает. — Я увёл её у лучшего друга, так что… — Не уводил. Я её никогда не держал. И я за вас счастлив. — Юнги, — Намджун встревает в перебранку, — я понимаю тебя, как никто. Хосок, прости, до тебя очередь пока не дошла, ты не в курсе, но мы с Джином вместе. Какое-то время на кухне повисает тишина. Кажется, никто даже не дышит, и все взгляды направлены на Чон Хосока, ошарашенный вид которого вызывает и смех, и слёзы. — Вы все сошли с ума. Или шутите! — Хосок встаёт из-за стола, начиная мерить шагами просторную кухню. — Это, что, какой-то розыгрыш? Где скрытая камера, где? — Хосок, это не шутки, — Джин подаёт голос. — Понимаем, для тебя это шок, но такова жизнь. Не ко всему можно подготовиться, не всё входит в планы. У нас вот так. И если Юнги полюбил Чонгука, если признался нам в этом, значит, всё серьёзно. Это не помутнение рассудка, а выбор. — Я не могу понять, как это прошло мимо меня? Как я не видел искру меж вами двумя? Как не догадался, что твоя, Юнги, голова — в думах об этом парнишке? Простите, — он снова садится на стул, — за то, что пропустил такие важные моменты, за то, что не могу найти подходящих слов сейчас. — Любые слова подходящие. Никто не просит от тебя полного понимания и принятия. Тот факт, что ты в целом продолжаешь этот разговор и не осуждаешь, уже очень-очень много. Правда. — Намджун, ты в точку, — соглашается Юнги. — Я хотел всё рассказать позже, когда мы окончательно будем вместе, когда он переедет ко мне, — Хосок округляет глаза, — но не всё так гладко. — Ребят, вы продолжайте пока, я тут в ахуе тихонько посижу, — Хосок ставит локти на стол и прячет лицо в ладонях. Общий смешок немного разряжает атмосферу. Юнги делает очередной глоток, уже не морщась, и понимает, что самым спокойным сейчас выглядит Джин — для него это не такой шок, как для остальных. Быть может, иногда люди способны чувствовать куда больше, чем мы показываем. Сбивчиво, упуская кучу мелких деталей, Юнги рассказывает их историю. Джин признается, что для него всё стало очевидно не тогда, когда Чонгук вызвался позаботиться о заболевшем Мине, а в момент, когда все узнали о драке на подземной парковке. Хосок по мере рассказа немного расслабляется, не переставая, впрочем, цокать и то и дело вскидывать брови на каких-то моментах. Имя Ким Тэхёна, произнесенное с ненавистью, привлекает внимание всех. — Ким Тэхён? Имя знакомое, — Хосок снимает блокировку с телефона и явно ищет что-то в файлах. — Не он случайно? — Он, — шепчет Мин. — Откуда это фото? — Админ одного из ресторанов скинул, сказал, узнал среди гостей известного манекенщика и попросил сделать совместное селфи. Тот долго отнекивался, но в конечном счёте согласился, как видишь. — Давно это было? — Вчера. Юнги мотает головой из стороны в сторону, хмурясь, а потом выкладывает друзьям всё, что сегодня его уничтожило. Снова слёзы против воли накатывают на глаза, когда он вспоминает выражение лица Чонгука, однако Юнги сдерживается, хотя все прекрасно понимают его состояние и явно не осуждали бы за боль. Он решает: на сегодня слёз достаточно, они могут помешать видеть ситуацию ясно. Ему нужно решать проблемы, а не оплакивать их возникновение. Намджун реагирует спокойно, хотя Юнги несколько раз предлагает ему не участвовать в этой истории — всё-таки незаконность своих действий он отрицать не может, а Ким Намджун занимает слишком высокий пост и падать с него в случае чего будет очень больно. — Юнги, ты моя семья, мне плевать на всё. Даже не смей протестовать. Обдумывать действия вчетвером куда приятнее, чем страдать от невозможности что-то сделать в одиночку. Юнги старается не смотреть на телефон, но то и дело дотрагивается до экрана, мысленно считая, через сколько часов Чонгук перестанет дышать с ним одним воздухом. Страх того, что Тэхён сможет его утешить в своих объятиях, велик. От этого желание размазать возомнившего себя вершителем чужих судеб Кима становится целью. Цель всегда оправдывает средства, Юнги уверен, это кредо в его работе. Но даже когда цель — его собственное счастье, ломать жизни других неприятно. Он не страдает терзаниями совести в обычном понимании этого термина, но всегда, всегда пишет о тех, кого раздавил, в отдельном дневнике. Наверное, чтобы положить его с собой в гроб и облегчить работу богам при распределении души после смерти. Хотя думать им особо не придется, Юнги не зря обожает адски горячий душ: тренируется. Пока Джин занимается соблазнением О Юнхо, сам Юнги ищет способы поквитаться с Тэхёном. Встреча с отцом Чонгука проходит куда приятнее, чем представлялось. И хотя просьба его удивляет, Чон Хэин соглашается. — Я ведь правильно понимаю, что нашего с женой дела это не касается? — Хэин отпивает из чашки свой кофе, свободной рукой открывая книгу контактов в телефоне. — Даже если бы и касалось, вряд ли они бы пошли на сделку с тем, против кого работают, согласитесь? — Юнги переписывает желанный номер. — Ваши люди слишком хороши. Они уделали даже мои связи, так что я хочу помощи именно от них. — Это для Чонгука, да? — Хэин пристально смотрит на него исподлобья. — Я этого не говорил. — А я чувствую. Он впервые за долгое время сам заговорил тогда, когда попросил достать заживляющую мазь. Я думал, это для него самого, но, когда увидел ваше лицо на одном из заседаний, сложил два и два. Вы привезли его ко мне, вы открыли ему правду о матери, так что я на вашей стороне, господин Мин. Мне можно не врать. — Но и отчитываться перед вами я не обязан, — Юнги встаёт из-за стола, кланяясь на прощание. — Благодарю. Мин уходит быстро, даже резко, и Хэин лишь улыбается ему вслед. Его коробит, что сын очевидно влюблён в человека на пять лет младше него самого, но, если вспомнить, со своими ровесниками Чонгук никогда не был счастлив. Конченный Сонхва, легкомысленный Минсок, тот мудак Чен из Лондона. Быть может, ему действительно всё это время нужен был кто-то постарше, рассудительнее. Хэин не может его осуждать, Чонгуку не пятнадцать лет и в советах насчет личной жизни он не нуждается, но просто очень хочется верить, что в этот раз сыну будет не больно. Хоть кто-то в их семье должен быть счастлив в отношениях. Юнги, садясь в машину, проверяет чат с Джином, убеждаясь, что новостей пока нет. Его трясет от нетерпения и злости, от того, как ему хочется поскорее утереть нос грёбаному Тэхёну, поставить его на колени, заставить молить о пощаде, которой, конечно, не будет. Юнги не простит ему ни дня без Чонгука, а сейчас идёт уже четвертый, мучительный и страшный. Через полтора часа, во время разговора с людьми Хэина, Юнги получает от Джина первый козырь — скрины переписок. Что ж, игра действительно начинается. Он не представляет, как Намджун дал согласие, но все они прекрасно понимают, что привлекать к делу кого-то со стороны нельзя, ведь чем меньше людей знают секрет, тем меньше опасности. Выяснить, кто стоит за Ким Тэхёном, оказалось слишком легко, Юнги это до сих пор забавляет. Выбрать для встречи один из ресторанов сети Do eat, о, лучше ошибки ещё не совершали. Хосок говорит, у них в целом часто бывают люди из следственного комитета, так как здание в десяти минутах ходьбы, а Do eat — одно из немногих ближайших приличных мест, где для деловых встреч есть отдельные комнаты. Конечно, им никогда не узнать подробности разговора Ким Тэхёна и О Юнхо, но Юнги достаточно и того факта, что они виделись накануне того, как Тэхён почти что бросил в него копии тех документов. Понятно, почему он отнекивался от фотографии с администратором — не хотел лишний раз светить лицом. Чем они там за закрытыми дверями занимались полтора часа? Похер. О Юнхо давно знаком Намджуну, лично они тоже не раз встречались в смежных делах, но впечатлений о нём откровенно негативных нет, как и порочащих репутацию слухов, ну, если не считать очевидный непотизм. Но у всех есть больные точки, и Юнги решает сыграть ва-банк, предполагая, что всё-таки Юнхо, притворяясь приличным семьянином, больше возбуждается от мужских тел. В этом нет проблемы, уж не Юнги с Намджуном такие вкусы осуждать, однако Юнхо есть, что терять. Отец жены, генерал Пак, вряд ли будет доволен, что тот, кого он систематически продвигает по карьерной лестнице, изменяет его единственной и любимой доченьке. И если его прошлую или настоящую связь с Ким Тэхёном доказать возможности нет, нужно создать новую, неопровержимую. Изначально Джин вызывается помочь сам, и Намджун, поджимая губы, кивает, прекрасно понимая, что это верное решение, ведь его прекрасное по всем меркам лицо Юнхо не знакомо, а Хосок выглядит слишком натурально, чтобы подцепить кого-то, кого чужая мужественность лишь отталкивает. Хосок, правда, помогает в другом — сымитировать полную посадку, вынуждая этих двоих сесть за одним столиком на обеде в Do eat, не составляет большого труда. Джин не просто так управляет постановками в детском театре — у него самого есть неплохие способности, а режиссировать эту историю ему даже нравится. Намджун делает вид, что всё в порядке, вот только Юнги его слишком хорошо знает, чтобы не замечать, как часто тот поджимает губы, лишь бы не высказать лишнего. В этой привычке они удивительно похожи. В очередной раз Юнги убеждается, что друзья — это его опора. Он часто избегает помощи других людей, пытаясь вытащиться из любой передряги самостоятельно, но самым близким готов открыться тогда, когда падение кажется уже неизбежным. Наверное, пора бы делиться проблемами раньше, чтобы до крайностей не доводить, но это размышления на потом. Сейчас Юнги восхищен тем, как сильно его любят, как ради его счастья все бросают свои дела. Это ценно. Хотя нет, не так. Это бесценно. Мысли о Чонгуке не покидают его ни на секунду, они сливаются с его реальностью, служат ей фоном. Юнги жалеет, что они так и не сделали ни одной общей фотографии, по глупости надеясь, что снимков будет ещё куча. К счастью, он находит кадр со свадьбы Чимина и Соён, и даже его навыков фотошопа оказывается достаточно для того, чтобы хотя бы там, в пикселях, соединить их друг с другом. Тогда у него ещё не было шрама, не было любви в сердце, не было представлений о том, что этот юноша станет всем его миром. Их «общее» фото, распечатанное на чёрно-белом домашнем принтере, кажется самым ярким, что он вообще видел. Юнги закуривает свои любимые тонкие сигареты, вспоминая, как они встретились тогда, в саду, и горечь никотина кажется ему ничтожной по сравнению с болью, пронзающей тело — ему безумно не хватает Чонгука. Юнги проводит пальцами по бумаге, прикрывая глаза, однако ощущения ни йоту не похожи на шёлк знакомой горячей кожи и только расстраивают. На следующий день он навещает Соён, и это, вместо какого-то удовольствия, добавляет страданий. Дочь и зять высказывают свои опасения насчёт Чонгука: уже несколько дней он не выходит на связь, а общие друзья из Лондона говорят, что съёмки он тоже игнорирует. Больших усилий стоит Юнги не взвыть прямо там, перед своей семьёй, и он кое-как успокаивает переживания Соён и Чимина, находя поведению Гука сотни бессмысленных оправданий, прекрасно зная, что ни одно из них не похоже на правду. Отвлечься на работу действительно удаётся. Юнги на несколько часов погружается в решение чужих проблем, свои оставляя за порогом кабинета. Но даже здесь, в этих четырех стенах, боль нагоняет его, являясь в образе человека, видеть которого совсем не хочется. — Наконец вы соизволили меня принять, — аромат цветочных духов проникает в кабинет быстрее, чем сама Чон Джунг. — Вообще-то вы явились без приглашения и уже после окончания рабочего дня, но эти детали упустим, — Юнги снимает очки, потирая переносицу. Только этих разборок ему сейчас не хватало. — Конечно, ведь мои звонки и сообщения игнорируются. Я пришла, потому что собираюсь разорвать контракт. — Отлично, мои помощники смогут вам помочь с этим в рабочее время. — Нет, господин Мин, вы, что, не понимаете? — Джунг садится на ближайшее к нему кресло, и от концентрированности яркого аромата у Юнги начинает болеть голова. — Я вас размажу. К вам никто больше не придет, ни один достойный человек. Вы нарушили обязательства. — Ничего я не нарушал. Соглашение на момент того, как я раскрыл Чонгуку правду, уже не действовало. Не моя вина, что вы не читаете бумаги, которые подписываете. — Это возмутительно! — тон её и правда выражает искреннее недоумение. — Вы лишили меня сына, даже двоих, и просто говорите «не моя вина»? — Госпожа Чон, — Юнги переплетает руки в замок, — лично я ничего не делал, окей? Вы решили лгать, играть с чувствами других людей, и просто столкнулись с последствиями своих действий. Невозможно всегда выходить из грязи чистым. — Именно для собственной чистоты я и нанимала адвоката. Это ваша работа — брать всю грязь на себя. Если мои сыновья меня ненавидят, зачем мне деньги, для чего вообще это всё? — она опускает взгляд, пряча слёзы. — Очень рад, что этот вопрос возник в вашей светлой, — сарказм слишком очевиден, — голове. Как раз обдумаете это, пока будете искать нового адвоката. Хотя смысла в нём уже ноль. Поговорите лучше с мужем, быть может, решить ситуацию с ним напрямую будет куда проще. Кажется, несмотря на всё, он не перестаёт вас любить. — Полный бред, — Джунг вытирает слезы рукавом кофты и встаёт, вскидывая голову. — Такое не прощают, даже если сильно захотят. — Прощают вещи и похуже, поверьте моему опыту. Кто знает, — Юнги пожимает плечами, смотря на неё, разбитую, но всё ещё пытающуюся вести себя надменно. Не получается, маски сняты. — Именно его сторона оттягивает финальное разбирательство и именно он настаивал на тех немногих личных встречах, что у вас были. Джунг молчит, лишь всматривается в его лицо, словно запоминая те прекрасные черты, которые больше ни при каких обстоятельствах не собирается видеть. Она понимает, что натворила глупостей, но пути назад нет, адекватных решений тоже. В дурацком помутнении рассудка она потеряла и мужа, и детей, и самоуважение. Сейчас, стоя с разбитыми ожиданиями в горячих ладонях, она впервые ощущает омерзение к самой себе, и эта пренебрежительность, сквозящая в словах Мин Юнги, тому причина. Три года назад она слишком сильно поверила в то, что особенная, что заслуживает рядом кого-то лучше, чем постаревший Хэин. Ей вскружили голову статные мужчины, проводящие тренинги, и, как бы ни хотелось это признавать, она поддалась влиянию, как самая наивная девчонка. Ей хотелось чувствовать себя желанной, хотелось, чтобы её боготворили, а Хэин, занятый работой, на это сил не имел. Он всегда её любил и многое готов был простить, многое не замечал, и она, окрыленная вседозволенностью, переступила черту. Говорят, мужчины чаще изменяют для развлечения, женщины — для утешения. Но Джунг уверена, что никакого разделения нет. Все изменщики объединены тем, что просто перестают ценить того, кто рядом. Джунг — не исключение. Ей жаль, что в погоне за новыми эмоциями она так до ужаса глупо упустила того, кто дарил ей любовь двадцать пять лет. Осознавать свои ошибки куда больнее, чем их совершать. — Прощайте, господин Мин. Он молчит в ответ, смотря на то, как она, стараясь держать спину ровной, медленно удаляется. Всей семье Чон пора бы заняться психотерапией, основательно и глубоко. Он понимает, что отношения меж ними всеми поломаны, но никто не отменял восстановительные операции, лекарства, реабилитацию. Если человек хочет, для него нет ничего невозможного. Юнги касается своего шрама, впервые обращая внимание на то, каким физически незаметным он становится. Нет прежнего углубления, нет той расщелины, которая, казалось, делила его лицо на две неравные части. Всё проходит. Спасибо заботливому Чонгуку, мазью и поцелуями помогающему ране быстрее затягиваться. Юнги же, сидя в машине, затягивается сигаретой. Вестей от детективов Хэина нет, ну, оно и понятно, быстрого решения здесь никто не ждал. Однако Юнги хочется сорвать всё и просто полететь в Лондон, наплевав на то, что никакой подстраховки пока нет. Он даже заходит на сайт авиакомпании, на эмоциях почти нажимая кнопку «оплатить», но останавливает безрассудное желание, прекрасно зная, что он не может явиться к Чонгуку с пустыми руками. В них должно быть как минимум четыре гвоздя для гроба Ким Тэхёна. Возможно, очередное препятствие окончательно ставит всё на свои места. Юнги перестаёт бояться даже реакции Соён, ведь друзья, особенно Хосок, принимает его куда теплее, чем можно себе представить. Что уж говорить о родной дочери, которая всегда мечтала о том, чтобы отец был счастлив? Но об этом позже. Сейчас главное — это счастье удержать. Юнги напивается в баре, том самом, по пути из которого Чонгук впервые заставил его кончить себе в рот. Дурацкое соджу вообще не вставляет, он пьёт его, как воду, хотя раньше хватало куда меньших доз. Когда внутри тебя пожар, тушить его алкоголем — дурацкая затея. Садясь в такси, Юнги, не думая, называет водителю адрес Хосока. Он понимает, что ему нужно плечо, которое впитает бесконечные слёзы. Код от домофона даже его пьяная голова помнит, Юнги входит в подъезд, сталкиваясь с извечным вопросом, возникающим у любого человека о лучшем друге: какая, мать его, у него квартира? Тридцать девять? Девяносто три? И пусть при виде женщины на пороге ему кажется, что он ошибся, взгляд проясняется. Хёрин. Чёрт, он забыл, что она тоже может быть здесь. Хосок подходит сзади, приобнимая застывшую девушку и, видя состояние друга, не даёт ему сбежать. — Прекрати, мы все не чужие. Заходи, ты нам не помешаешь, если вдруг так подумал, — Хосок буквально втягивает его внутрь, помогая стянуть туфли, пока Хёрин пытается найти в себе хотя бы силы на приветствие. Её пугает состояние Юнги, его потерянный взгляд и опьянение, которого она давно не видела. Хосок рассказывал ей, что у Юнги сейчас проблемы по работе, но никогда Мин не доводил себя до такого. Не при ней. Ей больно видеть бывшего любовника, неловко осознавать, что она в домашней одежде у его лучшего друга в такое позднее время, но в то же время Хёрин понимает: право двигаться дальше после разбитого сердца есть у всех, и временные рамки для этого никто не устанавливает. Они проходят в гостиную, и Юнги удивленно вскидывает брови. — О, кажется, всё-таки помешал, — он подходит ближе к большому дивану, изучая многочисленные бумаги, раскиданные рядом с открытым ноутбуком. — Мы работаем над книгой Хёрин, — Хосок аккуратно складывает разбросанные листки в стопку. — Процесс творческий, поэтому да, навели немного беспорядок. — Просто не ждали гостей, — подаёт голос девушка, садясь на мягкий ковёр и поджимая под себя ноги. — Простите, — Юнги снова думает уйти, но Хосок берёт его за руку и заставляет сесть на диван. — Прекрати. Кофе будешь? Алкоголь не предлагаю, тебе явно хватит. — Буду. — Хёрин, а ты? — Давай. Хосок оставляет их наедине, и тяжелое молчание окутывает обоих. Хёрин опускает взгляд, изучает каждую ворсинку бежевого ковра, словно видит впервые. Юнги же наоборот смотрит на неё прицельно, вовсе не скрывая своего любопытства. — Ты счастлива? — вопрос простой и искренний, но он больше похож на выстрел, такой резкий и неуместный. — Да, — она поднимает глаза, сталкиваясь с неожиданной для себя теплотой. Юнги не грустно. Он правда спрашивает из интереса, а не из желания поддеть или поглумиться. Очередное подтверждение, что она никогда не была им любима. — А ты? — За тебя, за вас — да. А сам по себе, — Юнги тяжело вздыхает, — нет. Но я стремлюсь к этому. Хосок возвращается с подносом, и каждый из них через несколько мгновений сжимает в руках небольшую чашку, наполненную ароматным напитком из кофемашины. Рядом с близкими людьми, а для него Хёрин и Хосок таковыми являются, даже пустое молчание дарит успокоение. Юнги обжигается, делая первый спешный глоток, но и глазом не ведёт. — Как ты? — друг садится к нему поближе, сжимая ладонь. Хёрин наблюдает за ними с пола, так некстати вспоминая их первую близость с Хосоком на этом самом диване. Чёрт. — Херово, Хо. Херово. Я не могу без него, — шепотом, но не беззвучно. — Я так скучаю, мне даже этот вкусный кофе без него кажется противным. Всё без него не так. Хёрин переглядывается с Хосоком, явно имея множество вопросов, но молчит, даёт Юнги возможность говорить то, что сейчас его беспокоит. Он слишком редко делится своей болью, чтобы заставлять его отвлекаться на объяснения в самые чувствительные моменты. — Тш, Юнги, — Хосок ставит свою чашку на журнальный столик и обнимает его, — всё скоро решится. Джин из кожи вон лезет, чтобы поскорее добыть достаточные доказательства, правда, на днях мы этого О прижмём. Вторая часть плана тоже увенчается успехом, я уверен. — Это всё так долго, — Юнги всхлипывает, — почему я не могу вернуть его себе по щелчку? Почему вечно меж нами то расстояние, то недомолвки, то чужие проделки? — Не каждая любовь может расти без препятствий, — Хосок улыбается потерянной в непонимании Хёрин, — быть может, это всё проверка от Вселенной, чтобы точно убедиться, что ты это хочешь и это тебе нужно. — А Вселенная может просто пойти нахер и вернуть мне Чонгука? — Спрошу у неё при возможности, обязательно. Хёрин снова цепенеет, но уже от ужаса, а не от шока. Мурашки пробегают по её телу, а на лице проявляется гримаса отвращения. Хосок знал, Хосок явно знал, и не сказал ей ни слова. Чёрт подери, Мин Юнги с мужчиной? Вернее, с парнем, который по возрасту больше подходит Соён. — Я была тебе так противна, так разочаровала тебя как представительница женщин, что ты на полном серьёзе выбрал мужика? — она, разъяренная, встаёт со своего места, возвышаясь над ними. — Ты не была мне противна, — Юнги понимает, что вообще забыл о её присутствии. Впрочем, как всегда. — Я просто его полюбил. — Всё это время ты мне изменял? Поэтому мы не спали, да, поэтому ты от меня бегал, как от огня? — Нет, я не был с ним, когда встречался с тобой. — Мин Юнги, ты сбрендил, просто сбрендил! Я бы поняла, если бы ты выбрал другую женщину, если бы ты просто ушёл к кому-то помоложе, но этот пацан? Серьёзно? Если бы ты хотел, чтобы тебя трахали, мог бы попросить купить страпон! — Заткнись, Хёрин, — встревает Хосок, стирая со своего лица все эмоции. — Уходи, сейчас же. — Что? — она истерически смеётся. — Ты принимаешь это, Хосок? Тебя не парит, что твой лучший друг — содомит? — В тебе говорит лишь задетое эго, а не адекватность. Проспись дома и возвращайся сюда, только если разберёшься в себе. — Не надо, Хо, я сам уйду, не хочу вас ссорить. — Нет, Юнги, ты никуда не уходишь, — Хосок в очередной раз останавливает его. — Хёрин, ты имеешь право на шок, но не на гнев. Юнги не обязан перед тобой отчитываться. Ты же его не спрашивала, когда решила начать трахаться со мной, верно? — Пошли вы оба! — Хёрин, так и оставаясь в домашней одежде, вылетает в коридор. Никто не останавливает её. — Она остынет и вернётся, — Юнги морщится, слыша мощный хлопок двери. — Знаю, — Хосок тоже за эти годы изучил её вдоль и поперек. — Меж нами всеми сложная ситуация, но я очень хочу, чтобы ты понял: дружба для меня всегда будет на первом месте. — Поэтому ты никогда не делал шагов в её сторону, понимаю, Хосок. Спасибо. Но я не дам тебе потерять её из-за меня. Если надо, поговорю с ней сам. — Не нужно, мы решим всё сами, я уверен. Ей обидно, ей больно, она всё ещё одной ногой в ваших с ней отношениях и принимает всё близко к сердцу. Может, мы поторопились? — Нет, ты стал идеальным пластырем для её свежей раны. Да и нет смысла бегать друг от друга, когда вы оба — взрослые люди. — И снова мы невольно перетекаем в разговор обо мне, — Хосок хмыкает, возвращая тёплую чашку в свои руки. — А ведь ты пришёл за утешением, а не за загрузкой. Хосок позволяет ему выговориться, слушает внимательно, не перебивает, лишь иногда, в моменты долгих пауз, вставляет свои короткие комментарии. Юнги действительно любит и действительно погружен в Чон Чонгука с головой, и за его расцветанием, пусть пока и покрытым болью, приятно наблюдать. Впервые он сражен такими чувствами во взрослом возрасте, впервые он действительно чувствует другого человека, и это всё наводит Хосока на мысль о том, что Юнги всегда нужен был мужчина. Джису соблазнила его совсем юным, он не успел изучить себя и свою сексуальность, не успел ничего попробовать, а после неё был сломлен и всегда искал похожих, внешне и внутренне. А если бы бывшая жена не появилась в его жизни? А если бы в студенческие годы рядом оказался интересный паренек, посмотрел бы на него Юнги, сменил бы курс, заложенный обществом? Гадать уже бессмысленно. Хотя Хосок верит в свои размышления так, словно бы прочитал книгу судьбы. Судьба явно на их стороне. Юнги ликует, когда Джин показывает ему свежее видео, на котором О Юнхо в поцелуе практически пытается съесть его заживо. — Намджун это смотреть не собирается, я надеюсь? — Юнги ставит запись на паузу. — Конечно, нет, я сам не хочу этого. Чтоб ты знал, вечером меня стошнило, а утром я сходил на профессиональную гигиену рта, чтобы забыть об этом навсегда. Джун был на подстраховке, мы правильно всё рассчитали, так что его спасительный звонок был вовремя, я умудрился сбежать из номера. — Нам этого достаточно. Я подготовлю все материалы и передам их Джуну вечером. Всё по плану, он так и хочет навестить его самостоятельно? Если кулаки чешутся, я могу встретиться с Юнхо. — От Намджуна это будет куда весомее, согласись, — Джин делает глоток из бутылки. — Не переживай, я уверен, этим вечером все оригиналы документов будут у нас, а О Юнхо заткнется насчет тебя навсегда. Как бы Юнги ни переживал, Сокджин оказывается прав. Запуганный разоблачением Юнхо идёт на сделку с любыми условиями, вычеркивая имя «Мин Юнги» из своего лексикона и своих баз данных навсегда. Ему вообще плевать на этого адвоката, всё сделано лишь ради Тэхёна, но больше он этого человека к себе не подпустит. Риск того не стоит — в следующий раз могут быть задеты люди куда влиятельнее. Юнги поджигает полученные документы тлеющей сигаретой и смотрит на огонь, пока медленно выкуривает следующую. Десять дней без него ощущаются десятилетием, утомительным и беспощадным. Юнги проживает в голове каждый их момент, смакует свежие ещё воспоминания, но чётко осознает, как нуждается даже в банальном пожелании доброго утра. Тишина давит. Он несколько раз порывается написать что-то Чонгуку, но не хочет задевать его рану, не хочет вызывать праведный гнев. Пока что урегулирован лишь первый вопрос: он не сядет в тюрьму. Закапывание Ким Тэхёна движется куда медленнее, но Мин Юнги полностью уверен в людях, которым доверяет это дело.Настоящее время. Лондон.
— Что вы… — Тэхён теряется под этим убийственным взглядом. — О, привет, даже хорошо, что ты тоже тут, — Юнги смахивает с пальто невидимую пыль и рукой в кожаной перчатке отодвигает Тэхёна, чтобы спокойно пройти внутрь. Удручающая картина полного бардака в моменте останавливает его, максимально полно отражая то, что сейчас на душе хозяина квартиры. Юнги стискивает зубы и сжимает кулаки, еле сдерживаясь, чтобы не обернуться и не вмазать чёртовому Тэхёну, но убивает в себе эту мысль, зная, что все силы нужно сейчас направить на другое. Он входит в гостиную и тут же разбивается. Мокрый Чонгук, явно только после душа, сидит на диване, замотанный в плед. На столе перед ним какая-то миска, в глазах его — пустота, кожа лица будто бы истончилась и посерела, губы потрескались и кровят. Он даже не сразу узнаёт вошедшего, а когда до него доходит, Гук больше пугается, чем восторгается. — Тэ, Тэ! Тэхён, у меня похоже галлюцинации, — Чонгук отшатывается от него, как от привидения, а Юнги лишь подходит ближе. Пока Чонгук забивается в угол дивана, Юнги стаскивает свои перчатки, скидывает пальто на пол и садится рядом, против воли притягивая к себе, прикасаясь к влажной одежде и не обращая на это никакого внимания. — Это не галлюцинация, Гук, — шепчет ему в шею, вдыхая любимый запах и чувствуя долгожданное умиротворение, — я настоящий. У Чонгука впервые за бесконечные дни проясняется сознание. Он чувствует знакомое тепло, родной пачули, и не может не ответить на объятия, не может игнорировать его, несмотря на все обиды и боль, пронзающие тело даже сейчас. Он осторожно, словно боясь очередного удара, вжимается плотнее, чувствуя ладонью бешено бьющееся сердце. Гук кутается в тепле и ощущает себя на своём месте. Он даже рад, что Тэхён сегодня заставляет его кое-как помыться — по крайней мере, от него не воняет потом, хотя о такой мелочи в нынешнем положении переживать глупо. Он цепляется за Юнги, словно это не он столкнул его в пропасть, но как же хорошо рядом с ним, как спокойно! Сразу всё кажется светлым. Тэхён смотрит на них, переплетенных на этом диване, и понимает, что только так — правильно. Он может сколь угодно много пытаться бороться с судьбой, пытаться выправить жизненный сценарий под себя, но реальность его слушаться не планирует. Тэхён был уверен, что сможет заставить Чонгука полюбить, сотрёт из его души Мин Юнги, но он не оценил масштабы их чувств. — Прости, прости, что заставил тебя поверить в ту ахинею, — Юнги осыпает его лицо поцелуями. — Прости, прости, я каждый день горя годами тебе верну, правда. — Ахинею? То, что ты тогда сказал?..— Чонгук поднимает на него заплаканные глаза, и в них не только боль, но и надежда. — Конечно, это ложь, конечно, я всё придумал, как я могу тебя не любить, как я могу тебя не принимать? — очередной поцелуй. — Скажи спасибо своему дружку, — Юнги поворачивает голову в сторону Тэхёна, резко меняя ласковый тон на уничижительный. — Он пригрозил мне тюрьмой, если я от тебя не отстану. И тем, что он задушит твою карьеру, сделает тебя никем. — Всё было не так, — Тэхён видит шок на лице Чонгука и пытается подойти, однако Юнги всем своим видом показывает, что не допустит его ближе. — Нет, именно так. Это произошло за несколько часов до вылета. — Ты поэтому спрашивал, смогу ли я без моделинга? — Чонгук выпрямляется, ставит холодные ноги на пол. — Юнги, если бы встал вопрос — ты или работа — выбор был бы очевиден. Но тюрьма, — он испепеляюще смотрит на Кима. — Ты серьёзно готов был пойти на это? В тебе вообще есть что-то человеческое? — Чонгук встает со своего места, и, хоть грозно у него выглядеть не получается (мокрая одежда не добавляет пафоса), Тэхён от его вида готов под землю провалиться. — Ты совсем с ума сошёл. Ты, ты! — слов не хватает, он почти разучился говорить за время запоя. — Ты для меня умер. Я тебе этого никогда не прощу. А ты, Юнги, почему не сказал правду, зачем убил меня расставанием, зачем бросил так? — Я знал, что ты сразу же предъявишь ему это, что не сможешь сдерживаться, а мне нужно было время, чтобы расправиться с ним. Он сказал, что, если увидит меня в аэропорту, даст ход бумагам против меня тут же. Я не смог бы решать проблему из-за решетки, понимаешь? — Ты прав, — Чонгук выдыхает, смотря на него мягче, — я бы накинулся на этого придурка как минимум с кулаками, потому что он этого заслуживает. — Иди сюда, — Юнги снова раскрывает объятия, и Чонгук падает в них без раздумий. Ему нужно восстановить нехватку Мин Юнги в крови, срочно. — Всё, он теперь ничего не сделает, никак нам не помешает. — Бумаги всё ещё у меня, господин Мин, — встревает Тэхён, не зная, за что ещё зацепиться. — Можешь ими подтереться, — бросает ему Юнги. — С О Юнхо я разобрался, оригиналы уничтожены, — видеть пораженное ужасом лицо Ким Тэхёна стоит всех денег мира. — И проверь свой мобильный, думаю, там уже много пропущенных. — Он на зарядке, да и вообще, я не ваш щенок, чтобы слушать команды. — Зря, очень зря, — Юнги снова целует Чонгука в макушку, не сдерживаясь, наслаждаясь тем, что его любимый человек наконец знает правду, что он принимает его и понимает. — Прости, что поверил, — шепчет его Гук, когда Тэхён всё же идёт за телефоном. — Я не должен был. Это такой бред. — Я просто знал, куда бить, знал, в чём ты сомневаешься, так что неудивительно, что ты это принял за чистую монету. Но сейчас послушай меня: я уважаю то, чем ты занимаешься, я восхищаюсь тобой, твоей целеустремленностью, тем, как ты выглядишь в кадре, как чувствуешь камеру. Ты профессионал, Чонгук, ты достоин самых лучших контрактов, самых необычных проектов, и я всегда, всегда буду рядом с тобой, всегда тебя поддержу. — Я верю тебе, — Чонгук накрывает его губы своими, медленно и нежно целуя, ощущая, как Юнги тает рядом с ним. В этом поцелуе всё: прощение, жажда, нежность, трепет. В этом поцелуе они. — Какого хера? — Тэхён влетает в гостиную, разрушая их идиллию. — Ты сошёл с ума, ты охуел? — он практически набрасывается на Юнги, но озлобленный Чонгук, несмотря на изнеможение, резко его отталкивает. — Руки свои держи при себе, неадекватный! — Чонгук знает, что, когда дело касается Юнги, ему плевать на всё. — Твой конченный любовник пустил обо мне слухи! У меня сорок пропущенных от агентства, весь интернет пестрит статьями о том, что я употребляю наркотики, Чонгук, как думаешь, как скоро все мои элитные контракты сгорят, м? Никому не нужна модель с такой репутацией! — А если тебя заставят сдать анализы прямо сейчас, ты окажешься чистым? — Юнги встаёт с дивана прямо перед Чонгуком, чтобы закрывать его собой на всякий случай. — С кокаином я завязал, так что, конечно, это не обсуждается! — В твоей любимой закусочной бы поспорили. — Ты не мог, — Тэхён ошеломленно мотает головой из стороны в сторону, — ты не мог этого со мной сделать, нет, нет, нет, нет, — он отходит к стене, почти прижимается к ней, и его начинает трясти от ужаса. Что ему подсыпали? Что сейчас в его организме? Мать вашу! — Запомни, Ким Тэхён: не нужно гавкать, если не собираешься укусить. Когда у тебя был компромат на меня, нужно было просто его публиковать, вот и всё. Я показываю тебе пример правильного поведения тогда, когда твои интересы ущемляют. — Нет, — Тэхён продолжает смотреть на него с ужасом, — ты сломал мне жизнь. Ты сломал мою карьеру. Сломал всё. Ублюдок. — Иди тренируй позы для интернет-каталогов. Тэхён в очередной раз замахивается на Юнги, а потом, смотря в лицо Чонгука, обессиленно опускает руки. В голове не укладывается то, что на него сейчас обрушивается, а телефон продолжает разрываться от требовательных звонков. За всё в своей жизни приходится расплачиваться. Он хотел сломать, хотел обманом получить своё, но в итоге разрушает лишь самого себя. Не желая показывать дальше этим двоим свою слабость, он выбегает из квартиры, по пути встречая работников клининга, которых ожидал. — Это можно откатить назад? — тихо спрашивает Чонгук. — Можно сделать так, чтобы его карьера не рушилась? — Ты слишком светлый человек, Чонгук. Где же твоё чувство справедливости, когда дело касается тебя, м? — Юнги поворачивается, переплетая их пальцы. — Нет, нельзя. Я действовал наверняка. Не жалей его, как он не пожалел нас. Он того не стоит. Оставляя квартиру в руках пришедших клинеров, Чонгук, переодевшись и наспех высушив волосы, выходит вместе с Юнги в ближайшее кафе. Юнги впервые, не скрываясь, целует его на людях, и бабочки оживают в его животе. Чонгук всегда любил бабочек. Будь он забавным псом, обязательно бы посадил себе на нос самую красивую, смелую и яркую.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!