Вернутся к фанфику
Часть 1
15 августа 2024, 00:00 Становится спокойнее. И Акито слегка удивлённо вскидывает брови.
Рука, завёрнутая в белую, жёсткую, чуть скрипящую от крахмала, перчатку, мажет холодным касанием через ткань, щекочет холодком горячую кожу под плотным жилетом. Но Акито не напрягается, напротив: расслабляет плечи и делает первый шаг, вторя ритму постукивающего малого барабана. Мужчина — или юноша, Акито всё не мог понять точно — в его руках высокий и удивительно крепкий, уверенно скользящий по натёртому пчелиным воском паркету, равнодушно отдавший право вести пару в танце. Акито чуть щурится, разглядывая бледное лицо за чёрной маской, вдыхая слабый аромат парфюма и чего-то ещё, специфичного и озорного, зудящего на кончике носа чувством дежавю. Он невольно хмурится. Незнакомец так же смотрит на него. Звучный визг проворной трубы резонирует с пронзительным взглядом, заставляя вытянуться по струнке. В каменистой серости из-под прикрытых век и пуха ресниц мельтешит крохотный зрачок: всё всматривается, изучает. Акито чуть кривит губы, принимая вызов.
Надоедливый блеск, отражаемый каждой натёртой до мелких царапин поверхности, лезет в глаза. Неугомонный свет заставляет морщиться, но словно не трогает незнакомца с невозмутимым лицом. Акито едва слышно фыркает, пытается закружить на месте, сбежать от вездесущего сверкания, но то упрямо догоняет его. Он жмурится лишь на мгновение, проигрывая эту до смешного недолгую битву. Незнакомец усмехается. Звучит валторна, и руки мелко подрагивают, в судороге сгибая пальцы. Акито сжимает незнакомца крепче, и роняет низкий ох от ощущения худощавости и особой жилистости чужого тела под неприступным мундиром, чтобы рискованно наклонить. Ниже и ниже, заставить прогнуться до ожидаемого хруста, что утонет в успокаивающейся музыке; зато будет слышно, как стучит аксельбант о серебряные пуговицы и веревочки от маски с рядом пухлых бусин болтаются над полом. Незнакомец хватается за чужие плечи. Его двуцветные волосы упали назад, спутались, руша идеально разделённые половины.
Акито ловит себя на мысли, что так ему больше идёт.
И даже успевает испугаться, что он ведёт себя слишком уверенно и развязно для того, кого почти силой затащили сюда. И заставили танцевать Квадратный Вальс Судьбы. Он уже жалеет, что вспомнил о сестре.
Однако испуг, словно обожжённый, медленно отступает, скручивается и растворяется, когда тромбон гортанным рокотом поднимает их, словно марионеток на ниточках. Незнакомец выпрямляется, и Акито лишь сейчас замечает, что, обладая аристократической осанкой, его партнёр всё-таки выше. Несильно, но ощутимо. Внутри что-то взбудораженно дёргается.
Акито цепляется взглядом за визави. Маска закрывает лишь левую верхнюю и правую нижнюю четверти лица, и он тяжко сглатывает, чувствуя, как чуждо пылает лицо — не то от танца, не то от лёгкой улыбки напротив. Витиеватый рельеф скачет завитками по щекам и стремится к подбородку, обрываясь у края маски. Две тонкие линии на переносице подчёркивают острый нос. Акито с жадностью впивается взглядом в замысловатые фигуры под глазами на щеках, как вдруг громко ахает, падая прямо на незнакомца под плавную волну флейты. Тот расплывается в улыбке, довольный своей выходкой и выражением чужого лица. Акито стискивает зубы, поражаясь и хаотичности мелодии, и собственной осечкой.
Звенит треугольник. Зал замолкает на пару томительных мгновений, и Акито ощущает лишь большую растерянность. Незнакомец досадливо поджимает губы и помогает ему встать. Акито оглядывается и видит, как люди плывут по залу, возвращает глаза на незнакомца. Тот лишь почтительно кивает, выражая благодарность, и рукой указывает на приближающуюся невысокую фигуру, а после удаляется сам.
Акито нелепо замирает, переводя взгляд то на первого, то на второго незнакомца, что легко и уверенно шагает, словно порхает, навстречу. Он мягко улыбается, от чего на щеках возникают небольшие ямочки, и робко протягивает руку. Акито дёргается и спешно кивает, не то извиняясь, не то соглашаясь на танец, чтобы после взять чужую руку в свою.
Мягкая. Почти шелковистая кожа и приятный рельеф ладони ложится в его собственную, и Акито невольно перестаёт дышать. Лишь на мгновение, ведь чарующий незнакомец кладёт руку ему на плечо и льнëт ближе, нежно щекочет нетерпеливым постукиванием ногтем — вот-вот начнётся новый акт. Акито ощущает себя до боли глупо. Незнакомец же словно не замечает; улыбается, когда рука ложится ему на талию и податливо подаётся назад при первом шаге. Играет гобой, удивительно мягко. Акито вдыхает запах чего-то сладостно-цветочного, почти приторного, и вглядывается в лицо напротив — пышная, роскошная маска. Акито хотелось сказать «фарс во плоти», но осёкся. На контрасте с прошлой тёмной сдержанностью эта производит особое впечатление: белая со множеством тонких золотистых завитков, мелкие перья у самых краёв и крохотные цепочки, дугой ниспадающие на щеки и возвращающиеся обратно, по две с каждой стороны. Увлечённый, Акито невольно хмурится, вызывая у партнёра лишь звонкое хихиканье. Маска небольшая, она скрывает лишь зону глаз и, возможно, область прямо под ними. Зато сколько пафоса.
Акито фыркает, и губы незнакомца чуть вытягиваются в любопытстве. Пухлые и розовые, блестящие, словно очередная поверхность зала. Акито останавливает взгляд на них. Слишком поздно замечает, насколько они близко. Мурашки пробегают по спине от поясницы и до самого загривка, и волосы становятся дыбом: что-то неведомое висит в воздухе, забирается под одежду, пробивается в нос, в рот, в лёгкие и нутро, просачивается в глаза, впивается в кожу, вытягивает волосок за волоском. Незнакомец беспечен и весел, он легко доверяет чужим подрагивающим рукам, откидываясь назад, неизменно улыбается. Он похож на душистый клубок овечьей шерсти, только состриженной и всё ещё тёплой. Однако пахнущий цветами, а не животным душком и грязью. Чужие щёки кажутся невыносимо мягкими, воздушными, особенно когда незнакомец обнажает зубы, радостно смеясь. Светлые волосы обрамляют ангельское лицо, затемняясь ближе к кончикам. Тонкая хрустальная шея среди полупрозрачной фаты и источает тот самый аромат, и Акито нещадно кружит голову.
Хочется коснуться.
И он тянется к открытой шее, когда незнакомец в очередной раз игриво покружился в его руках. Замирает. Чужое дыхание обжигает щёку, так непозволительно близко. Незнакомец смотрит прямо на него взглядом полной невинности и лёгкого испуга. Акито шумно выдыхает и отстраняется. Колется. Мораль, этикет, обстановка, взгляд.
Акито отшатывается. Что-то внутри бьётся, визжит, кричит. Он чувствует нечто знакомое до скрипа челюстей, но не может раскусить, опознать. Что-то не так.
Незнакомец в недоумении склоняет голову, хлопает глазами и поворачивается к нему. Акито напряжён, но не напуган. Мягкие черты снова навевают нечто смутно знакомое. Сулящее скорее неприятности, нежели опасность. Акито мысленно плюёт в сторону и шагает навстречу.
Звенит треугольник.
Акито ахает от нежного звона, наполняющего уши. Незнакомец выглядит слегка растерянным, однако тут же легко пожимает плечами и кивает напоследок перед тем, как, кружась, оказаться уже в других объятиях.
Он поправляет чуть съехавшую маску и игриво ведёт плечом, хихикая. Незнакомец в мундире хмурится, чуть приближается, слишком очевидно пялясь, разглядывая. Догадался, думает Цукаса и насмешливо щурится в ответ. Удивлённо вскинутые брови и усилившаяся хватка продолжает их немой диалог, и Цукаса страдальчески ахает — раскрывает рот и языком очень явно мажет по ровному клыку. Слышится гортанное порыкивание — слабое, лишь предупреждающее. Цукаса закатывает глаза, чтобы игриво дунуть незнакомцу в лицо, ещё больше портя причёску. Тот хмурится, но расслабляется; вторит шагом спешащему ксилофону, слегка запоздало начиная новый акт. Цукаса позволяет закружить себя и отмечает, что незнакомец особенно учтив. Это откровенно льстит — хорошие манеры всегда очень радовали Цукасу как весьма непростую особу.
Сила пробирается сквозь касания, пока заострённый ноготь легко царапает белоснежную ткань. Цукаса обнажается лишь на мгновение — этого хватает, чтобы по чужой спине прокатилась волна мурашек. Отчего-то незнакомец крайне взбудоражен, и Цукаса в показательной скуке теребит пальцами серебристую бахрому на мундире и почти зевает, когда его ожидаемо внезапно наклоняют над самым полом. Крепкие руки держат его, но прижимают слишком близко — фата ниспала на пол, чудом не помешав проскользившей мимо даме. Цукасе хочется усмехнуться тому, как легко такой сдержанный джентльмен потерял голову, но лишь держится за него и снова дует в лицо. Незнакомец охает от неожиданности, и Цукаса хихикает, выпрямляется и нежно поглаживает его по плечу.
Флейта ласкает слух. И, видимо, убаюкивает удивительно неспокойный нрав незнакомца. Он замедляется, начинает лишь покачивать их на зыби тонкой мелодии, убаюкивающе и приятно. Цукаса прикрывает глаза.
Шаг, второй, поворот. Шаг, второй, поворот. Ладони в ладонях, плотные перчатки скрывают кожу. Размеренный выдох — голова на плече. Прохладное дыхание обжигает тёплое ухо. Объятия крепчают, и зал растворяется в золотистом мареве, люди мошками жужжат где-то на грани слуха, всё стуча и стуча каблуками в ритм уже едва слышимой музыки. Должно быть страшно. Цукаса не ведёт и бровью — он знает, что это. Чувствует опьяняющую ауру каждым волоском. Однако гон утомил даже его.
Холодный нос мажет по нежной коже шеи, и Цукаса замирает. Незнакомец медлит — ждёт сопротивления, протеста, отказа, но получает лишь чужую хватку на локте аж до белеющих костяшек. Цукаса часто дышит, вбирает энергию, плотно висящую в воздухе, и криво улыбается.
Всё-таки Аояги.
Кулак сжимается крепче, когда звенит треугольник. Зал постепенно возвращается, от паркета до качающихся огромных люстр. Цукаса загнанно дышит, жмурится, пытаясь проморгаться. Аояги поддерживает его, неловко поглаживает по спине и поджимает губы. Они оба чувствуют дрожь — Цукаса дрожит слишком явно. Укол прямиком в грудину, в гордость.
Однако Цукаса выпрямляется, ощущает слабеющие ноги и лёгкое головокружение. И смеётся. Так искренне и задорно, что Аояги замер в недоумении — ловит на себе острый взгляд и двумя осторожными хлопками предупреждает Цукасу. Тот ошалело кивает и спешно, чуть пошатываясь, пятится назад.
Тойя выпускает чужую ладонь, и юноша, довольно щурясь, снова падает в руки рыжего незнакомца.
Ему же в руки скользит высокий молодой человек со странной улыбкой. Снова.
Тойя настойчиво кладёт руку ему на талию, не теряя некой учтивости в жесте, и незнакомец гортанно хихикает, сам прогибается под прохладными ладонями и опирается на чужое плечо. Вибрация ощущается кожей, так близко, почти проникая под, в самую глубь. Тойя мерно выдыхает через нос.
Он будет играть по чужим правилам, если это достаточно интересно. Тойя вдыхает глубже, почти ощущает на бледной коже чешую, рельефную и слегка острую, сжимает незнакомца в руках крепче. Тот несдержанно охает; фиолетовые пряди лезут ему в лицо, и он небрежно пытается сдуть их, правда мешает массивная маска. Тойя заправляет чужие волосы за ухо — жест настолько контрастный, что у самого захватывает дыхание. Особенно, когда незнакомец улыбается неожиданно нежно. Маска словно выполнена из меди, от неё сложно оторваться, в попытках найти что-то новое: кручёная пружина вьётся каймой, пропуская крупную шестерёнку в системе, тянущейся к глазу, скрытому ромбовидной тонкой решёткой; железная пластина на щеке, крохотное подобие горизонтальной ручки под вырезом для рта, лампочка и рычажок под открытым глазом, а над ним — металлические кусочки пазла и неизвестного предназначения стеклянный сосуд. Завораживает. Ладонь опускается на щёку, пальцами щекоча от уха до кончика подбородка, и Тойя удивительно привычно ластится под руку, не сводя глаз. Он видит, слишком чётко видит вытянутый острый зрачок в глубокой жёлтой пучине. Такой длинный, словно пика, копьё… — Тойя теряется, гадая, насколько сильно он может уколоться, если подойдёт ближе.
И он вздрагивает, когда на его собственную щёку ложится ладонь, когда запястье, обтянутое тонкой кожей всё-таки без чешуи, оказывается прямо у рта. Когда незнакомец, сверкая чем-то глубоким, почти грешным, во взгляде, обнажает клыки. Запах бьёт в нос. Он чуждый, совсем новый, очень слабый, но специфичный — Тойя жадно вдыхает его, хочет распробовать, просмаковать рецепторами, скатать на языке, он прижимается носом к коже и смотрит исподлобья потемневшим взглядом. Резкий поворот, нашёптанный могучим альтом, не выбивает их, наоборот, кружит, кутает всё сильнее. Тойе до боли хочется сжать чужую талию так, чтобы остались синяки, — нельзя, нельзя. Не сейчас, не здесь, не так. Незнакомец жмётся сам, лишь на миг выпускает тонкий юркий язык и снова скалится, ухмыляясь.
Укуси.
И Тойя кусает. Аккуратно, не теряя голову, погружает клыки в кожу, продавливая, прокусывая. Вдалеке заливается флейта. Он несдержанно мычит, когда кровь — совсем другая, холодная, словно остужающая его пылающий разум, горькая, густая и вязкая — медленно заполняет рот, оказывается в самой глубине и с трудом проходит в горло, отдаёт в нос. У Тойи стойкое ощущение, что он хлебнул добротного бренди, так неумело поданного остывшим, и голова начинает слегка кружиться.
Незнакомец ведёт плечами от лёгкой боли, и улыбка не сходит с его лица. Тойя всё же отрывается, скорее, чтобы не сойти с ума, и уже губами прижимается к месту укуса. Незнакомец склоняет голову, пальцами щекоча чужую щёку, слегка царапая.
Акт медленно заканчивается, и в горле что-то отчаянно бьётся, и, видимо, взгляд Тойи оказывается достаточно красноречивым. Ударные заходятся в нарастающей волне, а незнакомец приближается к самому уху, носом щекоча нежную кожу. Тойя перестаёт дышать.
Руи Камиширо.
Звенит треугольник.
Ритм утягивает Тойю прочь, и тот мажет напоследок взбудораженным взглядом по высокой фигуре. Вот-вот начнёт играть кларнет. Руи улыбается мягче, благодаря за ещё один подаренный танец.
И тут же вскидывает брови. Глаза сверкают в отражении россыпи камней на белой ткани. Невысокий юноша вновь аккуратно кладёт руку ему на плечо, ласково поглаживая. Руи берёт его другую ладонь в свою и порхающей походкой уводит вслед за спешащей мелодией.
Всё-таки фейри такие забавные. Руи убеждается в который раз, но сейчас с ним утопает в вальсе фигура позначительнее. Читая взгляд, фейри лукаво улыбается и пальцами щекочет чужую широкую ладонь, чуть царапает, играется. Руи сжимает её сильнее и всё же отмечает, что невежливо звать Принца просто фейри. Его Высочество Тенма Цукаса источает слабый след магической энергии, что удивительно яростно и настойчиво впивается в кожу. Очень контрастирует с гибкой и податливой фигурой в руках. Руи опасливо обнажает клык, — он не забыл, как после прощального ласкового касания ненавязчиво зазудело запястье и прорезалась скрытая до тёмная чешуя, — на что Цукаса лишь довольно, тихо хохочет. Низкий тембр прошибает до самого позвоночника, и Руи слегка поздновато замечает, что потерял контроль в танце.
Темп быстрый, правильнее даже сказать спешный. Музыка торопится, словно не может поспеть за чем-то — и Руи сам едва ли успевает. Цукаса утягивает его за собой, каждый шаг гулом стучит в ушах. Впервые в маске становится тяжело дышать. Руи почти отчаянно вбирает воздух, усиливает хватку и кружит на месте — раз, два, три. Цукаса охает, но равновесия не теряет. Растекается в руках приятным материалом, удивительно покорным. Руи не верит ему.
Это Цукаса плавит его, кипятит кровь, прожигает, ловит тающие куски и слепляет вновь. Кружится голова. Руи стискивает челюсти, но сдерживает сладкий сочащийся яд. Играет виолончель. Струится по рукам, так густо и пробирающе, насыщая собой, заполняя до краёв. Цукаса разглаживает одинокий карман на причудливом кафтане, таком жёстком, что становится смешно. Руи чувствует, как короткие аккуратные ноготки царапают грудь, как подушечки скользят по грубой крестообразной шнуровке всё ниже, как другая ладонь сползла ниже, а палец пролез под тонкий ремешок, стягивающий плечо. Он хочет, хочет забраться ещё глубже, глубже кожи, глубже костей. Прикрыв один глаз, даже сквозь сетчатую решётку Руи видит нечто демоническое в янтаре глаз. Капля пота стекает по загривку.
Обманчиво беззащитный, он склоняет голову в ведомом жесте, откидывается назад, доверчиво и откровенно прогибаясь в спине, почти паря среди пышного зала. Руи уже чувствует на языке запах нектара и фруктов, хочет чихать от пыльцы и стряхнуть магический след, что налётом осел на одежде, на волосах, на маске, на губах и веках. Цукаса заполнил собою всё. Руи пьяно улыбается от одного лишь осознания — ему нравится. Подобная откровенность сильно контрастирует с тем трогательным и очаровательным образом, и Руи позволяет, позволяет выплеснуть всё до капли. Цветок в его руках распускается и благоухает, источает дурман и сладость — глаза Руи хищно загораются.
Руи внезапно перехватывает его, прижимает к себе и поднимает выше, выше почти над собой. Цукаса ахает, но понимает его с первого касания: дёргает нити тугого корсета сильнее и склоняется в бок, почти отчаянно протягивая руку к полу, вторую вскидывая к потолку. Волна прокатившегося шума перебивает дует флейты и виолончели. Цукаса изящной дугой извивается в чужих руках, и фата полупрозрачным куполом в круговороте накрывает их обоих.
И всё исчезает так же внезапно, как началось.
Цукаса с широко распахнутыми глазами бесшумно хохочет, льнёт ближе и игриво постукивает пальцами по плечу. Руи ощущает их волнительное подрагивание. Он сам тонет в аромате волос, что неугомонно щекочут нос. Он довольно высовывает и тут же прячет раздвоенный язык, почти урчит, когда Цукаса кладёт ладонь ему на шею, поглаживая и обнимая.
Звенит треугольник. Они оборачиваются и встречаются взглядами с другой парой — теми самыми рыжим незнакомцем и Аояги. Руи почти хищно улыбается, напористо глядя на первого.
Тот же сразу ощетинивается. Руи почти чувствует этот дикий запах, покалывание на кончиках пальцев, под самыми ногтями. Цукаса хлопает его по ладони на прощание и порхает навстречу Аояги, пока незнакомец прожигает его взглядом, пытается подавить тем самым запахом псины, что вызывает раздражение в чувствительных ноздрях. Руи усмехается и до скрежета зубов невозмутимый в своей галантности протягивает руку. Незнакомец покладисто кладёт в неё свою, слишком явно пытаясь сдержать рвущийся наружу гортанный рык. Это откровенно забавляет.
Начинается акт, и Руи делает шаг. Незнакомец распахивает глаза и растерянно идёт за ним, держась лишь за протянутую руку. Руи кружит их, держась на расстоянии, чтобы в какой-то момент легонько потянуть и уже незнакомец завертелся сам, чтобы снова вернуться к руке. На нём нет ни одного пышного элемента, кроме разве что фуляра , оттого сцена выглядит несколько нелепо. Однако незнакомец послушно тянется вновь к чужой руке и следует каждому движению. Руи мягко улыбается, всё больше унося их от ритма и шума суетливого зала — Вальс судьбы никогда не бывает спокойным. Лишь краем уха он слышит недовольные возгласы.
А после смотрит в глаза незнакомцу. Тёмно-зелёный цвет стал насыщеннее и напоминает сочную траву на солнечном лугу, в сочетании с серыми и коричневыми оттенками маски они казались ещё ярче. Однако несуразно выглядели пылающие рыжие волосы на потрескавшемся камне лба — или же огонь выжег лес дотла и пробирается всё глубже, особенно когда пряди лезут прямо в глаза после очередного пируэта. Руи мягко смеётся. Незнакомец в ответ хмурится, глаз не отводит, всё яростнее вглядываясь в открытую часть лица. Руи хитро щурится — пируэт раз, два, три. Незнакомец держится спокойно, но словно всё ещё не может поймать ритм, лишь следуя за партнёром.
Словно собака на поводке.
Эта мысль простреливает их обоих почти одновременно. Незнакомец отпихивает от себя чужую руку, фыркает и в два широких шага оказывается почти вплотную рядом. Руи чувствует укол вины, но лишь мгновение — реакция оказалась слишком сладкой. Ладони оказываются чуть выше талии, и незнакомец растеряно разводит руками. Оборотни до одури забавные, когда пытаются гордиться. И Руи скалится, ощущая безумный жар от сильного тела под руками, почти обжигающий. Незнакомец тихо гортанно рычит, но Руи непреклонен — сейчас ведёт танец он. Морщины собрались у злобных глаз напротив и недобро подрагивающего уголка рта, но ответом лишь оказывается мягкая улыбка. Руи нежно похлопывает его по спине перед первым шагом.
Будь хорошим мальчиком.
Незнакомца прошибает, и Руи откровенно упивается. Такой живой, горячий, невинно искренний и открытый — от контраста нещадно кружит голову. Но преступать черту всё же не хочется. Незнакомец всё же кладёт руки ему на плечи. Его хватка сильна, непокорна, но её и не спешат подавить. Они кружатся неспешно, поразительно быстро истратив запал вспыхнувшей искры, но кожа всё ещё пылает. Пылает хищный взгляд, касания голой кожи с шёлковой перчаткой, давление через одежду. Что-то бурлит, подступает к горлу из самой глубины, обжигает лицо.
Они общаются. Под далекое подвывание трубы, едва ли слышное среди вороха мыслей и нечта, так отчаянно рвущегося наружу. Руи уносит вбок всего на мгновение, чтобы отметить удивительную хаотичность композиции Вальса Судьбы, — слышен рык. Лицо вытягивается, когда незнакомец прижимается почти вплотную, так, что Руи ощущает тяжёлое пылкое дыхание на открытой щеке и губах. Жар приливает к голове. Руки мелко подрагивают, пока он силится выстоять под пристальным взглядом. Голодным. Пожирающим. Решительным. Растворилась та скованность в пламени и особенно глубоких аккордах. Теперь уже незнакомец ощущает, как пробирает Руи до самого позвоночника.
Феромоны бьют с новой силой, до покалывания в кончике носа, до того, что сводит ноздри, и болят рецепторы. Что в глазах мутится на роковое мгновение, которого хватает на мимолётное касание к шее. Руи дёргается, покрываясь мурашками, — кажется, маскировка снова начинает исчезать. Руи сам с силой притягивает незнакомца ближе и мучительно медленно, словно смакуя момент, склоняет — несильно, но ощутимо, чтобы рельефные мышцы под ладонями напряглись и особенно хорошо легли в них. Незнакомец фыркает, но позволяет, однако больше достаточного не прогибается. Смуглая кожа шеи натягивается, и Руи снова замечает их, мелких, рассыпанных от ключиц плоть до лица, преступных в своём очаровании — веснушки. Дефект, который никогда не останется на коже аристократа, такой выбивающийся из картины сегодняшнего вечера. А ведь Руи уже почти позабыл о них. И почти позабыл, как сильно они бьют по воспалённому сознанию. В груди бьётся нечто хрупкое и нежное на грани с возвышенной первобытностью вожделения. Его ведёт так сильно, что из горла вырывается что-то нечеловеческое, едва слышное, но глубокое до подкашивающихся коленей, что-то похожее на шипение и рокот.
Звенит треугольник. Руи словно окатывает холодной водой. Незнакомец тоже дёргается, держится крепче, пока его аккуратно поднимают на ноги. Дыхание заходится, лицо пылает — Руи отводит глаза, словно вглядываясь в толпу, плотно смыкает губы. Ожидание.
Звон постепенно растворяется, пока весь зал перестал дышать в это мучительно долгое мгновение. Виснет тишина. Расслабленный вздох прокатывается по толпе. Гаснет свет.
Руи ощущает судорожную хватку на запястье и оглушается от внезапных напуганных криков. Толпа волнуется, словно море, источает цунами ароматов: пота, смешанного с парфюмом и пудрой, пыли, людей, страха, напряжения, воска свеч и масла ламп, алкоголя и феромонов. Руи едва стоит на ногах и вдруг ослабляет руку. Толпа беснуется: даже люди чуют неладное, опасное. Пульсирующим очагом нарастает паника.
Воцаряется хаос.
Резкий всплеск страха и ужаса заставляет массу хлынуть неровными потоками в разные стороны. Руи стискивает зубы: его сбивает с ног обилие всего, и вдруг он падает, поскользнувшись на собственном хвосте. Визг — он задел кого-то и, видимо, чешуёй. Руи задействует язык, просто чтобы не сойти с ума. Ползёт среди ног и пышных платьев, во мраке пытаясь отыскать выход. Ему плевать на людей, даже знать не хочется, что стряслось.
Замереть заставляет шлейф магии. Даже не шлейф, а целый след, импульс. Руи вдыхает с жадностью и припадает к самой земле.
Благодарность.
Внутри что-то сжимается.
Холодный ночной воздух остужает воспалённое сознание и множество рецепторов от зудящего носа до слезящихся глаз. Голова всё ещё кружится, и хочется опереться о мраморные перила. Луна высоко в небе, удивительно чистая и яркая. На языке горечь. Зудит предплечье, горят касания, саднит укус на запястье.
В груди теплится что-то похожее на надежду.
400
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!