Вернутся к фанфику
Часть 2
1 августа 2024, 03:00Каждое утро я вставала засветло и тащилась на каторгу. Работа была тяжелая, но Миха платил… Хотя и не по-царски, но вполне прилично. Я могла покупать иногда импортную еду в «комках». Я приоделась, прикупила носков и каких-то заколок в волосы, на которые засматривалась, но тогда они мне были не по карману. Купила с рук видеодвойку и пересматривала любимые фильмы. Установила дома телефон. Я работала каждый день по двенадцать часов, приходила домой — ныла поясница, гудели руки и ноги - колеса были тяжелыми, но это стоило того.
***
— Какая ты баская, — Андреич хмыкнул в усы. – Не забоялась. А пацаны утверждали, что ты долго не продержишься тут. Он отвратительно сплюнул, на секунду обнажив пожелтевшие крупные зубы. Я проводила взглядом плевок, но ничего не сказала. Андреич рассмеялся: — Вот, Мария Александровна, умеешь ведь ты ,…, ни слова не говоря, застыдить. Он размазал плевок по грязному полу ботинком. — Да ладно тебе, Андреич. — Чо ладно? Смотри-ка, как ты всех клиентов воспитала. И Шапочка к тебе уважительно. Шапочку, бывшего зека, я смертельно боялась, но никому не говорила об этом, стараясь держаться с ним ровно. — Мария Александровна, — Львовский ткнулся в окошко. — Два колеса спустило. Примете? — Конечно! Андреич, Сеньку позови. Следующий ты. Работа шла, то и дело слышалось: «Мария Александровна... Мария Александровна». Шапочка прискакал, забрал выручку со словами: — Янычар ждет. Я знала, что с выручкой Шапочка пойдет в наскоро сооруженную Михой забегаловку и купит там хачапури, но помалкивала, хотя очень хотелось рассказать Михе или Митрофановой. — Мария Александровна, — кто-то позвал снаружи, и в окошко просунулась голова — сердце мое тревожно стукнуло. Голова была знакомая. Светло-серые, в электрическом свете кажущиеся почти прозрачными глаза взглянули на меня: — Ты? — Я, — с трудом выговорила я. —Здравствуйте. Привезли колесо? Эльвирин брат кивнул и спросил: — Можно сейчас? Мне резину обновить. Я ткнула пальцем в прейскурант, написанный от руки. Под прейскурантом красным фломастером написано было объявление: «Приемщицу зовут Мария Александровна. Ни тетка, ни эй, ты, ни лапочка, ни девка, ни девушка». — Вот тут. Цена. Эльвирин брат кивнул: — Я мигом. — Хорошо. Андреич с любопытством глядел на нас, и я знала, что не миновать расспросов. Когда Эльвирин брат свалил, Андреич, хитро глядя из-под седых, разросшихся бровей, спросил: — Чо за кент? Друг твой? — Брат одной знакомой. Андреич недоверчиво покосился и сказал: — Правильная девка ты, Мария Александровна. Держишь себя, никому не даешь, хотя вон Володька на тебя заглядывается. Да и Игореша подгребает. А ты вот никак, а Жанка с Танькой… Жанка с Танькой, две продавщицы, посменно работавшие в закусочной, ненамного старше меня, вечно курили и хихикали с парнями. Я слышала обрывки разговоров, иногда доносившиеся в приемную из мастерской, и знала, что девчонки не гнушались переспать за сигареты, за деньги, за хачапури. Я засмеялась: — Андреич, хватит сплетничать. Счас он придет с шинами. В окошко сунулась еще одна голова. — Мать, срочно прими, колесо спустило. — Какая я тебе мать? — не глядя отрезала я. — Мария Александровна! — Да похуй, мне побыстрее. — Быстрее не получится… Очередь. Колесо вкатите. Я черкнула «10» на покрышке. — Девушка, милая… — Я строго взглянула на говорившего. — Мария Александровна, пожалуйста, мне срочно. Знаком я показала ему обождать и вошла в мастерскую. — Игорь, — проорала я . — Номер 10 следующая. Игорь, контуженный после Афгана, мотнул головой: — Сделаем быстро. Мужик протянул мне двадцать тысяч. — Не надо. Мы не берем за срочность. — Это вам, деву… Мария Александровна. — Не надо. Он посмотрел мне в глаза. Я отпрянула – ярко-голубые, смеющиеся: — Вы мне к девушке быстрее поможете попасть. Она ждет. Спасибо вам. — Не за что. — Какие глазища. Хорошо, что он мужик, а то бы я влюбилась. Я опять посмотрела на этого субъекта. Очень приятный тип. Старше меня лет на пятнадцать, наверное. Женщинам нравятся такие. Эльвирин брат просунулся в окошко: — Еще долго, Мария Александровна? Я сбегала, проверила: — Минут двадцать. У нас тут хачапури продают, можете перекусить, — сказала я Эльвириному брату и голубоглазому. Они, как по команде, вышли из приемной. Андреич уже сидел на приступочке и курил, когда оба вернулись, и голубоглазый, улыбнувшись мне, предложил хачапури. У меня во рту с утра маковой росинки не было, и мне отчаянно хотелось благоухающий хачапури. Не стыдно взять еды, когда хочется есть. Я сказала: — Ну разве что половинку. Голубоглазый пихнул мне картонку: — Отломи сколько надо. Эльвирин брат смотрел смотрел на нас безо всякого выражения и уминал свой. Львовский ждал на улице. Еще какие-то мужики катили колеса. Андреич затушил беломорину и принял у них колеса. Я с благодарностью посмотрела на него.***
За весь день я так и не поела – только чай и полхачапури. В холодильнике стоял вчерашний борщ. Хотелось вкусного, но не было. Я налила борщ в миску, подогрела на газу, поставила ее на полотенце на стол, поискала глазами книгу, прошла в большую комнату… Взгляд упал на софу… Встреча с Эльвириным братом встряхнула меня — четыре месяца, изо дня в день я убеждала себя, что ничего не произошло, и это было ни к чему не обязывающее приключение двух взрослых нетрезвых женщин — но немые свидетели нашей страсти безмолвно кричали, что все как раз таки произошло. Здесь она привязала меня к батарее, как в плохом кино. Здесь я дрожала от холода и предвкушения. Здесь я бездумно пялилась на люстру и улыбалась ее присутствию. Здесь я уснула рядом с ней, ощущая лицом ее прохладную кожу и чувствительную грудь. Хотелось завыть в голос. Я, позабыв про еду, смотрела в окно: теплый майский вечер, еще светло, и булыжник с царапиной на боку лежит где-то при въезде на улицу. Я старалась не думать про нее. Новая работа отвлекала меня, тусовки и пьянки время от времени отвлекали меня. Симона иногда звонила, мы с ней встречались, пили чай. Обсуждали ее мужа. Симоне повезло. Павел был себе на уме. Крутил делишки, приватизировал консервный завод, что-то там производил, а денежки складывал и припрятывал так, что никто ни сном ни духом. Я невольно сравнивала его с Михой, который хоть и очень много зарабатывал, но болтал об этом направо и налево. И Шапочка этот еще. А тут, кроме Симоны и его семьи, никто ничего не знал. Симона пыталась соблазнить меня, нашептывала в ухо непристойности, клала голову мне на грудь, но не было у меня к ней больше чувства и влечения. Добрая, страстная, порывистая, слишком эмоциональная, когда-то она оставила меня, влюбившись в кого-то другого. А когда вернулась, то я не смогла дать ей ничего, кроме доброй и нежной дружбы. Я улеглась на сложенную софу, перевернулась на живот, мучительно вызывая перед собой Эльвирин образ. Узкая, подвижная спина, рыжеватые завитки волос на затылке, полные бедра и икры. Она шла в ванную, а я следила за ней с софы. Мы должны быть вместе – она где-то живет, ходит на работу, вызывает к доске каких-то учеников, носит классный журнал, прижав его к своей шикарной груди, какие-то педсоветы, праздники, родительские собрания и черт знает что еще. «Эльвирочка, Эльвирочка», — шептала я, мысленно молясь, чтобы услышала она меня, мои мысли. Можно было бы, конечно, попытаться и подловить ее у школы, но это было слишком уж… не то чтобы унизительно, но… в конце концов, она знала мой адрес, и брат ее был очень недоволен. Они хоть и молчали, но это было очень напряженное молчание… Так с мыслями об Эльвире я уснула на софе. Ночью я проснулась от холода — уже не топили, но по ночам еще было далеко до летней погоды. Прошла на кухню, погрела еще раз остывший суп, перелила его в кружку, решив попить – продрогла я не на шутку. Оделась потеплее, укрылась теплым одеялом, призывая мысленно Эльвиру. В популярных книжонках того времени о всяких эгрегорах и астральных путешествиях я читала, что, если в деталях представить желаемое – оно непременно сбудется. Я начала представлять перед своим внутренним взором светлые глаза, но сон сморил меня. Оставшуюся часть ночи я спала не просыпаясь.***
Назавтра утром я приволоклась в шиномонтажку. Сунула кипятильник в кружку, прошла быстро в мастерскую, включила вулканизаторы. Опять опоздала. Парни придут, еще минут пятнадцать будут ждать, пока окончательно нагреются установки. Я аккуратно вынула из розетки кипятильник, кинула пакетик в кружку, открыла приемочное окно и только собралась протереть прилавок, как услышала негромкий разговор. Жанка болтала с Шапочкой — его противный голос я узнала бы из тысячи голосов. И тут меня осенило: неужели она и с ним? Фу. Какая дура. И что они делают тут так рано? Я прислушалась: «Блядь…, блять, твою мать…», — и еще какие-то слова. Фу-х. Это я и без них знаю. Андреич опять крутился. Лохматый Сенька, Гена, Володька постепенно заступали на смену — переговаривались, курили, пили чай, стебали Сеньку-салажонка. Володька подкатывал, напрашиваясь в гости. Я его культурно обламывала, но до него не доходило. Наверное, надо некультурно. — Э, тет… Мария Александровна, — позвали в окно, — где моя камера? — Какая камера? — Ну, вы сказали подлатали покрышку, а камеру? Внутри которая? — Машина какая у вас? — Ауди. — Ясно. — Я сочувственно взглянула на крутого чувака — счас он обалдеет от новой информации: — В новых иномарках больше не ставят камер, только одна покрышка. Он смотрел на меня: — Как такое может быть? — Не знаю, – пожала я плечами. – Но просто поверьте мне на слово. Шапочка примчался за выручкой – я отдала ему пачки купюр, перевязанные резинками – он черкнул на какой-то бумажке. Нет. Все-таки надо сказать. Если не Михе, то хотя бы Митрофановой. День шел своим чередом — нервная клиентура, ругань, споры, упрашивания, перерыв на чай с бутербродом. Вечерняя выручка опять перекочевала Шапочке. Андреич довольно прозрачно намекнул, что Шапочка тут неспроста следит за деньгами, наверное, сообщает «крыше». Около пяти я попросила Андреича поторчать несколько минут за прилавком: надо было сгонять в тубзик и позвонить. Я взяла два пятнадчика и позвонила Митрофановой: — Катька, ты уже дома? Я приду попозже, не уходи никуда, нужно срочно кое-что обсудить. — Да. Приезжай конечно. Перед уходом, уже ближе к семи, ко мне подкатил Володька: — Машенька, хочешь в кино сходим. — Нет, Володя, извини. Не получится. — Я нетерпеливо взглянула на часы. — Мне надо бежать. — Теребя в руках ключи, я выжидающе смотрела на него. — Володька, уже поздно. Надо закрывать. Володька нехотя вышел, я вслед за ним. Мы вместе пошли на трамвай — села на семнадцатый, а он остался ждать свой. Я приехала к Митрофановой. Ее сожитель, как называла его митрофановская мать, а в миру Серега, пропадал на очередной халтуре. Мы уселись на крошечной кухне, попивая чай. — Катька, я думаю, что помощник Михин тырит деньги. Митрофанова серьезно взглянула на меня: — Ты уверена? — Конечно. Надо сказать, но я боюсь. Ссу то есть. — А если тихонько? — Как? Он же придурок! Побежит и разболтает всем. — Да. Но давай вместе придем к нему. Ты будешь говорить, а я все время напоминать, что не надо об этом никому болтать. Безалаберный придурок, на которого случайно свалились безумные деньги. — Да. Но я еще понаблюдаю. — Машка, ты только осторожнее там. Отец говорит, что очень большие деньги крутятся. А у Михи вода в жопе не держится. - Да знаю я, Катька.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!