цветочки.

…наконец, итэру удается разрезать фотографию на две половины. «я не хочу возвращаться!» «я тебя ненавижу?..» о, нет. — я-я не должен был делать это. — озвучивает мысль сора и понимает, что фотка принадлежала фатуи. а он взял и испортил ее… что же теперь сказать чайльду? а может это он — сам, живой итэр, был неправильным, ненастоящим и испорченным? и правда, не зря же тарталья сказал, что итэр стал пустым… прошлое не вернуть, так чего же портить будущее и настоящее еще больше. «нужно выбирать, от чего избавляться.» от всего. от всего в этом чертовом мире. я больше не я, и кто виноват? почему он не может просто исчезнуть, тогда никто не пострадает… настоящее, которое никогда не заканчивалось, давило на итэра своей отчаянностью и тьмой, и хорошо, если б можно было просто убежать от этого настоящего, но позади уже было то, что его сдерживало. прошлое. оно не позволяло сделать и шага, сдавливало горло и напоминало о разных моментах и обещаниях, именно оно связывало путешественника. и так получается, что никуда сбежать не выйдет! никогда. интересно, сколько таких вот жизней оказались в ловушке времени, в ментальной клетке со страданиями? возможно, стоит просто избавиться от косвенной проблемы. в голове зашумело. в глазах рябит, а в легкие будто пришла дополнительная порция кислорода, путешественник непроизвольно коснулся живота, а точнее не заросшего шрама на нем, ладонью. началось что-то, напоминающее лихорадку, и он, из последнего желания (было ли то желание или просто рефлекс…) сохранить свою жизнь, сбежал по деревянной лестнице вниз, к аптечке. косвенная… проблема. «сорвите корень зла, и он засохнет…» о, конечно! не успев принять лекарство, а точнее, заварить успокаивающий чай с цветком-сахарком, итэра осенило. да, кажется это то, к чему он должен был прийти раньше, в самом начале… «если задуматься, то вдруг жизнь, ну, память в тейвате строится так, что со смертью человека боль от контакта с ним может стать более умеренной?» ага, бред сумасшедшего. — я тебя не л-люблю! ненавижу. — резким, неаккуратным движением парень кладет аптечку на полку и раскрывает глаза, будто прозрев. усмехнувшись, он повторяет сказанное. — ненавижу! я тебя и правда… блондин уж вовсю смеется, хватаясь за волосы и уши, цепляясь за собственную кожу в мурашках. — и правда ненавижу. — на выдохе, после «припадка», произносит он. — что ты со мной сделал?.. что ты со мной делаешь?! голос прерывистый, действия импульсивны. и сделано слишком много, чтоб можно было просто забыть. «разве он меня не понимает и совсем не отдает себе отчет в действиях? почему я должен брать ответственность… ведь это после знакомства с ним в моей жизни открылся портал в ад. наверное, он считал это игрой. то, от чего я старался бежать изо всех сил.» — ответственность, так ответственность. не прошло и двух минут, как в дрожащих и немного темнеющих от недостатка кислорода руках появился большой и наточенный до блеска кухонный нож. чуть помешкавшись, сора постарался собрать неугомонные, уже совсем одичавшие мысли в одну кучу. да, вот кто сейчас точно не дает себе отчет в действиях. погружаясь то в озноб, то в жар, парень перебрался к входной двери, чувствуя себя как в вакууме. в доме не было ни одного лишнего звука, а кошки гуляли на улице, наслаждаясь беззаботностью собственной жизни. он начинает царапать несчастную дверь, как те же кошки, если бы хотели попасть домой. почему мы не могли быть нормальными и зачем нужен был весь этот контроль, странные мысли и такие отношения? итэр глубоко внутри уже понял то, что он согласился бы на близкие отношения с фатуи, только чтоб все было сознательно, а не так: безрассудно, мрачно и бесчеловечно… не так, чтоб от тревоги, душевных терзаний и страха истончалось сознание, и он превращался в куклу, которая может наскучить самому тарталье, и тогда получается уже совсем неприятная история. он, непригодный для жизни и весь выжатый, без надежды на восстановление оставался в одиночестве. (и даже сложно представить как бы он жил), а чайльд бы в это время тоже страдал, но разве можно это сравнить с тем, что пережил путешественника? ужасно. одним словом, ужасно. все, что интересовало в ближайшее время — просто дожидаться. что будет потом? нет сил представлять и гадать да и ясного будущего все равно не видно. как там назывались те места, по которым путешествовал итэр? сначала монштадт, потом ли юэ, точно. еще инадзума, сумеру, фонтейн, а после началось бессрочное путешествие в чайную обитель на пару с чайльдом. бессрочное и бесконечно печальное. что стало с тем светловолосым парнем из инадзумы? неужели он погиб по вине итэра? сам он плохо помнил подробности того вечера, вернее ночи. немножко помнит, как бежал, сломя голову, и шел без памяти по густому и красивому лесу. пока сошедший ждал, то даже случайно вспомнил об энканомии, о прелести тех мест, в которых ему удалось скрыться на какое-то время. сложно было на данный момент понять какие чувства бушевали в голове итэра и что циркулировало по его всему его телу. легко предположить что это, вероятно, была неописуемая ненависть вперемешку с грустью. но от чего время от времени изо рта, из приоткрытых и покусанных губ, вырывались нервные смешки? сходя с ума, он мог даже начать жалеть рыжего, размышляя о других возможных вариантах поворота событий. даже довелось подумать о том, что это все — просто один большой кошмар, ну или же сора излишне драматизирует и надумывает лишнего сам, ведь кто его знает, этот тейват… вдруг он, в самом деле, наелся грибов в сумерском лесу, и сейчас дремлет там же, представляя во сне житье с одержимым фатуи? чушь, ха-хах. от этого и смешно становится, да чуть ли не до слез. когда мальчик уже почти потерял смысл своего нахождения у дверного косяка и бездумно собрался подняться наверх, убрав чистый нож на место, за дверью раздался шорох. итэр тут же встрепенулся, вернувшись на место. «а! т-так, точно… ответственность. истребление зла. месть ли?.. нет.» дверь из юмэмиру широко открылась. в дом медленно зашел тарталья, внутренне каясь за свои резкие слова по отношению к итэру. он мог иногда его оскорблять или ударить, но сказать что-то типа: «мне стало скучно» было совсем другим уровнем… оттого в руках фатуи виднеются белые цветы циньсинь: ровно… две штуки. почему? спросите вы… дело было в том, что цветы, которые он находил на горных вершинах, чаще были либо увядшие, либо просто еще не раскрывшиеся, вот и пришлось отобрать лучшие — а их было только два. «как на похороны иду… ладно, неважно» — еще будучи в яшмовом лесу про себя усмехнулся тарталья. ну о каких похоронах может идти речь?.. итэр, считай, не может умереть, а он… он, наверное, тоже. чайльд это еще не проверял, но он предполагает, что в случае смерти очнется в бездне или где-то еще. и никто из его окружения попросту не мог умереть в ближайшее время: итэр был под его контролем, а сам он — сильный и непобедимый воин, одиннадцатый предвестник фатуи… разве может он попасть под удар, ослабить бдительность, и добровольно поддаться смерти? стало быть, не может. но неестественные видения все маячили перед глазами, искривляясь и будто танцуя. пару щелчков в висок и по затылку возвращают четкий пейзаж, и аякс, устало выдохнув, достает чайник. вернемся к настоящему времени. не успевает чайльд и дойти до кухни, попутно громко называя имя своего «сожителя», как этот самый сожитель напрыгивает на него сверху, появившись откуда-то из-за угла. движение итэра напомнило скачок тигра или волка, какого-то хищника, который норовит обездвижить жертву. с огнем в глазах и острым ножом в руках он оказывается на животе тартальи. не стоит упоминать, в каких еще обстоятельствах он бывал в этом положении, да и самому путешественнику об этом думать сейчас неприятно. — во-оу… что это, милый? — тарталья, подняв голову, заглядывается на предмет в сжатом кулаке соры. — будет лучше, если ты сейчас слезешь. то ли играя, то ли просто неизвестно зачем храня свое терпение к соре, он просто слегка улыбнулся и аккуратно коснулся руки сошедшего, отчего тот дернулся. — я кое-что понял. — сдержанно дыша, проговорил блондин и убрал руку назад, за спину. — понял, что я больше не знаю кто я. но ненавижу себя за то… — он сделал паузу, нерешительно глядя в как всегда уверенные синие глаза, которые несмотря на «веселый» изгиб, были в состоянии продолжить слушать итэра. — за то, что до сих пор что-то чувствую к такому, как ты. сора желал все сейчас же прекратить, но нельзя было. оставалось ощущение незавершенности, явной недосказанности. да, настало время и ему высказать хотя бы малую часть того, что было на душе. — я пытался быть тем, кого ты хотел видеть, даже поверил, что это любовь, но ты… ты, черт тебя дери, просто болен и одержим, и это вовсе не любовь! это яд. я в нем тону, а ты тащишь меня за собой, причем дна я совсем не чувствую. я знаю. знаю, что будет хуже, но я уже все обдумал, сам! я не думаю, что смогу освободиться, да и смысла в этом… не очень много. но ценой всего, я готов пойти на такое, и теперь… — итэр разошелся. немного радуясь тому, что получилось успешно озвучить свою «речь», он взял в свободную ладошку ладонь чайльда, что до этого покорно лежала на полу. уже держа ее, он продолжил: — теперь ты мог бы раскаяться, хоть я и не в силах тебя простить. после всего услышанного тарталья сменился в лице. атмосфера стала неприятной, словно колючей, а к полу его прижимала какая-то неслыханная сила, что на самом деле был его собственный ступор. конечно, будь он в ясном сознании, то легко бы столкнул с себя путешественника, но не сейчас. — прекрати говорить об этом. солнце… к чему это все? ты зависим от меня, не нужно чего-то предпринимать. ты сломлен, разве не так? — рыжий шевельнул рукой, и та выпуталась из хватки итэра. ею он провел до скулы путешественника, затем легонько приложил и огладил щеку. — а я всегда с тобой. ты… ты — все, что у меня есть, и со мной то же самое. клянусь, мы же как все! да мы даже лучше… чего тебе не хватает? — синеглазый драматично вздохнул, сгибая колени так, что они почти упирались в спину сошедшего. — слушай, давай нормально поговорим в другом положении… слезай. «не выводи меня из себя!» — ты правда не понимаешь, в чем виноват? — а, так ты решил обидеться… знаешь, итэр, — одним резким, молниеносным движением чайльд переворачивает сору, укладывая его под себе. ему удалось выхватить нож и с глухим стуком воткнуть его в деревянный пол прямо у головы итэра. тот вскрикнул, начиная снова чувствовать страх. «доминирующая» позиция потеряна, он потерял единственное оружие… что теперь? — я делал все, чтоб мы были счастливы. — лицо фатуи вновь переменилось. он побледнел, а в глазах переливались темные синие оттенки, пародируя бушующее море. рука, недавно нежная, проникла в золотые пряди и ухватилась за них, захватываю волосы у самых корней. с каждым словом он поднимал и опускал чужую голову, не жалея сору. тот держался, хоть было и больно. сегодняшний вечер должен был решить все: нельзя же взять и так просто оборвать весь план? — я люблю тебя больше, чем кто либо другой… впереди у нас еще много всего. — рука наконец покинула макушку и перешла к лицу, стиснув его в области щек. — разве тебе нравится, когда я злюсь? все у нас просто прекрасно, не делай глупостей. — рыжий придвинул лицо парня к своему лицу, губами нежно касаясь лба итэра. «черт…» чувствуя свою очередную победу, аякс отпустил итэра, поднялся с пола и зашагал к кухонной стойке, дабы убрать «шальной» нож на место. но не тут-то было… итэр, так неожиданно оказавшийся сзади, ловко перехватил острый предмет и, уже не думая, запустил его край в чужую плоть. нож оказался воткнут почти полностью, в области плеча. тарталья, конечно, не кричал, но издал сдержанный стон от боли, скрючившись. стараясь не терять времени, он замахнулся на путешественника, но тот, увернувшись и вытащив свое оружие, нашел для него новое «место»: бок, куда-то ближе к району кишечника. тут уже тарталья (не без вмешательства итэра) повалился обратно на пол. — не смей… итэр, затаив дыхание, опустился рядом. — я сумел… «только от того, что корень «зла» срублен, ты вряд ли сможешь вернуться к жизни. задеты были твои жизненно важные, так скажем, органы…» — и как только решился… — пробубнил чайльд, прикрывая рану на животе не травмированной рукой. в другой руке все еще покоились несчастная пара цветков циньсинь… — смотри… у меня цветы. для тебя, дурачок... обратив омертвевший взгляд на еле двигающуюся руку с двумя цветочками, сора хихикнул. — два… видимо, ты предугадал, чем все закончится… аякс. — в голосе мелькнула смешинка, и рука сумасшедшего замахнулась последний раз, над уже распоротой кожей. вид не из приятных, но путешественник и не любовался. цель сия мероприятия — далеко не эстетическое удовольствие… может, чайльд бы и мог заглядываться на кровавое месиво, с упоением рассматривая свою работу, но у итэра подобных пристрастий не было. — я… вернусь. мы еще увидимся. товарищ… — из последних сил говорил тарталья, валяясь на полу и истекая кровью, как после тяжелой битвы. из руки его итэр вытаскивает те самые два цветочка, один из которых бросает на белую столешницу, а другим протыкает яремную ямочку. стебель чуть покраснел, и чайльд наверняка все еще что-то чувствовал: даже соре было видно, как еле-еле вздымается его грудь. но вместо криков или стонов тот лишь кусал губы, с издевкой продолжая смотреть на итэра. будто точно знал, что сможет вернуться, понимал, что это не конец… а итэру хотелось перекреститься от этого взгляда и убежать в свою комнату, только бежать было не к кому, да и незачем… от последнего слова, сказанного чайльдом, его посетило чувство дежавю вместе с некоторой ностальгией, которую он поспешно «оттолкнул». жалости к умирающему, у него, кстати, почти не было. «это меньшее из того, что заслужил я. и он… потерял себя, а значит я убил не его, а, наверное… саму бездну?..» итэру не хотелось принимать, что это было просто какой-то слепой местью, которая нашла свое осуществление в бурных эмоциях и импульсивных действиях. блондину казалось, что ему необходимо будет перед кем-то оправдываться, а потому постоянно прокручивал что-то типа: «этим должно было кончиться, это не моя вина», в то время пока подсознательно он мыслил совсем о другом.

***

первый цветок так и остался лежать на столешнице. второй же просачивал мягкое место под шеей фатуи, чуть ниже кадыка. кровь (благодаря вмешательству итэра, который решил использовать алую жидкость в качестве «краски») немного оказалось на самих лепестки, делая растение несовершенным, но все еще прекрасным. у бездыханного тела, из которого вместе с жизнью ушла вся бездна, сидел поникший, как цветок, четвертый сошедший. чувство у него было такое, будто ему отключили аппарат жизненной энергии. и было не то что спокойно, а наоборот… как когда чувствуешь приближение вражеских войск, когда живот болит и крутит от волнения, а эмоции становятся на первый план, путаясь в один клубок. даже теперь не хотелось бежать наверх. и вот-вот тело аякса пропадет, распадаясь на бело-синие светящиеся частички, только куда оно попадет дальше? в тайне от самого себя путешественник надеялся, что предвестник возродится с более менее чистым сознанием и сможет взять ответственность за «реабилитацию» путешественника. хотя какая тут реабилитация, какой тут, черт его дери, тарталья?! ничего, ничего от слова совсем, не хотелось делать или хотеть. было одно лишь желание — оставить человеческую сущность здесь, в чайнике, а душой попасть в какую-нибудь пустоту, ну или превратиться в слабоумного зверька, которого кроме собственного пропитания в жизни ничего не заботит. впервые за долгое-долгое время он, кажется, сможет спокойно поспать (и явно больше одного дня), только бы кошмары не мучили. избавившись от кошмара в «физическом виде», который ежедневно издевался, будто бесконечно испытывая путешественника, он был не в силах избавиться от своей зависимости и кошмаров, что уже жаждали своего появления во снах. надо же, он теперь в самом деле обречен на страдания… для того, чтоб хотя бы покинуть чайник, понадобится огромная сила воли и желание жить, а еще собственное сознание, не оскверненное чужими манипуляциями и желаниями. а осталось ли все это у путешественника после целого года такой жизни?.. «кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. и если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.» — фридрих ницше, «по ту сторону добра и зла».