дай мне право уйти

Чан усмехнулся. и проверил можно ли меня коснуться. Протянул руку ко мне. Резко и неожиданно, я даже подумать о том, что надо испугаться не успел. Он положил пальцы на шею и провёл большим по кадыку. Надавил. – Я скучал, – и такая улыбка в голосе. Я тоже? Но чисто из вредности я показал язык и отодвинулся от его руки. Он спокойно отпустил. Поднял руки вверх, мол не опасен. Я кивнул: – Мир? Он коснулся моего плеча. Заглянул в глаза. Мне захотелось закрыть лицо руками и отвернуться, но я подавил этот порыв. Если покажу слабость, это его сломает. Лучше как обычно: я тебя довожу, ты срываешься, выпускаешь агрессию, а потом работаешь так, что мы без дополнительных вложений занимаем hot 100 billboard. – То, что я сделал, было неправильно. По отношению к тебе и к детям. Прости, – проникновенно так. Профессиональным, глубоким, добрым голосом. Не на того напал, я с тобой был на этих курсах. – Ох, ну как же. Ты просто защищал своё. Это я перешёл границы. Как я вообще мог допустить, чтобы хёнликсы уединились? Да ещё и сделали это втайне от тебя? – и слёзы, главное из себя выдавить. И голос дрожащий. И сгорбиться. В эту игру можно играть вдвоём. Он злился. Но сдерживался. Я видел, что он видит, что я играю. И это его бесило. А я. А я обожал дразнить своего хищника. – Я рад, что ты видишь в произошедшем и свою вину тоже, – и улыбка такая. Ну чисто волка выпустили. На обед. Мной. – Мм, может ещё и накажешь меня? – и толкнуться языком в щёку. Чана сорвало. Секунда - и меня сильно толкают в грудь. Я делаю шаг назад и упираюсь спиной в стену. Обожаю их маленькие комнаты. Чан зажимает меня руками и нависает. Ну прямо как в фанфиках. Я опускаюсь до его уровня, во-первых, потому что ноги не держат, во-вторых, потому что так подчиняться удобнее. В его глазах – знакомая ярость. Прекрасно знаю, что он контролирует. Он близко. Очень. Я слышу как он дышит, вижу его горящие глаза и чувствую себя маленьким. Шепчу одними губами: – You can. Он выдыхает: – Мы должны это прекратить. И отступил. Я не понял. В смысле? Опустился на пол по стене. Скрестил ноги по-турецки. Так в любом случае удобнее. – Ты серьёзно? Почему? – ну ладно, давай об этом поговорим. – Серьёзно. Потому что один раз это уже перешло границы. Феликс меня всё ещё не простил, – он отвернулся. Спина напряжена, руки – тоже. Ну и зачем? Мог бы сейчас сжимать не себя, а меня. – Мне казалось, вы нормально общаетесь, – я повёл плечами. Сегодня видел, как Чан таскал Феликса по сцене. – Общаемся нормально. Но он не простил. Не знаю как объяснить, – он вздохнул. Не поворачивался. Я зачем-то кивнул. – Мне поговорить с ним? – Давай лучше поговорим с тобой, – он сменил тон на чановский, мягкий, бережный и сел рядом. Вытянул ноги, затем согнул одно колено и положил туда руку. Я посмотрел на него глазами «а я?», он сообразил и перекинул руку мне на плечо. Я прижался. Его жене определённо повезёт – удобно. – Да о чём тут говорить-то? Мне обидно, что ты не считаешь меня своим. Тебе страшно остаться без контроля. Это не решаемо разговором, – я делал вид, что его нога – фортепьяно, и отстукивал на ней red lights. – Я считаю тебя своим, – он меня обнял. По-настоящему. Крепко. Так, как обнимал своих детей. Я не вырывался, хотя был напряжён – всё ждал подвоха. – Какая разница, если я в это не верю? Чан вздохнул. Не выпускал из объятий. Он знал, что я не знаю, что ему такого волшебного надо сделать, чтобы я наконец поверил. Грустно это как-то всё. Я закрыл глаза, и как-то незаметно для себя уснул. Проснулся на кровати. Чана рядом видно не было, и я решил, что в целом мы помирились, но в таком. Подвешенном состоянии. Сойдёт в общем, общаться можно. Улыбнуться можно. Пойти дальше можно. Забить можно.

Что я и (не) сделал.

Вообще-то Чан не был садистом. Вы конечно можете со мной не согласиться, кто ж вам запретит. Но на самом деле он не кайфовал от чужой боли. И иногда испытывал вину. Особенно сильно – перед Хёнджином. Это стало заметно, когда хёнликсы афишировали свои отношения перед нами. Феликс устроил целую вечеринку – мой экстравертик. А Хёнджин стеснялся и изо всех сил прятался. За диваном, под диваном, над диваном. Я тихонечко пил шампанское и наблюдал за его потугами достать упавшую бутаньерку. – Привет, – Чан подошёл, а Хёнджин вздрогнул. – Хай, – руки начали мельтешить. Так, нервничает. Надо разруливать, а то Феликс слишком счастливый, не хочу, чтобы его день был испорчен. Я встал с удобнейшего подоконника и пошёл к ним. – Что–то ищешь? – мягкий голос. Чёрт, это точно не к добру. – Да ничего, – Хёнджин даже отступил. Хотя я бы на его месте тоже отступил. – Хёнджин, – Крис вздохнул и просто приподнял диван. Ого, и когда он успел так накачаться? Хёнджин забрал злосчастную бутаньерку, а Чан выдохнул, отобрал её, отряхнул и прицепил её к рубашке. Поправил Хёнджину галстук и так по–отцовски потрепал по щеке, – я горжусь тобой. Я аж поперхнулся. Ого. Услышать такое от Чана не на концерте и не за достижения наших маркетологов. Вау. Я тоже так хочу. Хёнджин после этого начал улыбаться. Более искренне и как–то более свободно, что ли. Стэй это заметили первыми: начали прилетать положительные комментарии и милые сравнения. Феликс был в восторге, а Хёнджин тихо смеялся вслед за ним. Крис сначала переживал, но быстро понял, что инерции той силы, которую Хёнджин уже вложил, хватит. И, кажется, успокоился. Начал его комфортить: укрыть пледом, когда все спят, поправить галстук, купить булочку и застегнуть куртку. Такие незаметные действия заботящегося лидера. Такое тихое: "а теперь у нас счастливый конец, вот как это бывает". Мне кажется, Хёнджин ему не верил, но я не лез. Потому что ревновал. Оба моих австралийца любят Хёнджина больше, чем меня. И один раз не сдержался, шлёпнул нашего вижуала по руке. Он, кажется, полез немытыми руками к булке. Хёнджин потёр место удара и убрал руку. Посмотрел на булку, потом на меня. Решил уточнить: – Нельзя? – Можно, только руки вымой, – я протянул ему влажную салфетку, – извини. Я не должен был. – Ничего, – Хёнджин протёр салфеткой ладони. Тщательно так, – у вас какие–то проблемы со мной? Я растерялся. На вы и так прямо. Что за резкая смена ролей. – Не с тобой, – я фыркнул. Хёнджин протянул половинку булочки мне. – Может мир? Ради Ёнбоки? Я взял только ради Феликса. Хотя мне не нравилось в какое властное зло он превращал моё солнышко. И я многое хотел ему сказать. Но знал, что моё мнение важно. И что если я скажу его вслух – он загонится и что–нибудь натворит. Хорошо, если с собой, а если с Феликсом? Поэтому я отвернулся и трусливо убежал.  Я не думал, что Хёнджин замечает. Надо было с ним поговорить, но что я от него хотел–то. Я даже понимал, почему он им обоим так нравится. Феликс спасает, Чан извиняется за то, что сделал с ним. А я для них мало того, что вне, так ещё и взрослый. Червячок обиды устал грызть моё сердечко. Однажды я просто сорвался: расплакался, когда Сынмин отказался от предложенного стилистом образа, хотя там вообще ничего такого не было. Удивились все: я, стафф, Сынмин, фотограф, оператор, который снимал бэкстэйдж. Мне дали водички и отправили на воздух. Сынмин как–то сам справился, фотосет провели. Я попросил его не рассказывать Чану, но эта паскуда не услышала частицу "не" и на следующий день наш бест–лидер повёз меня на природу. Я шутил, мол изнасилует и закопает на что Чан как–то подозрительно сосредоточенно молчал. Феликс не звонил, но он был занят Хёнджином, куда ему до меня. Я расстроился и начал смотреть в окно. Чан остановил машину на каком–то пустыре. Я вышел из неё, упал на колени, сложил руки в молитвенном жесте и попросил: – О Великий Лидер Бан Кристофер Чан, молю, если вы решили убить меня на этом пустыре, то, прошу, сделайте мой первый и последний раз незабываемым. – Ты не говорил, что не занимался сексом, – таким ровным и спокойным тоном. Я тут вообще–то шутки шучу. Переключился и встал с колен: – С девушками пару раз, но мне не зашло. Чан замолчал. Диалог не клеился. Он завёл меня в лес. Красивый, между прочим, ухоженный. Цветочки, деревья, солнышко. – Что, правда что ли трахать позвал? – я не верил, но хотел разрядить обстановку. – Я просто хочу поговорить, – устало так. – Думаешь, эти вредные журналисты не вставили камеры в насекомое, – я сел на корточки и попытался сфотографировать шмеля. Феликсу бы понравилось, – чтобы снять наш жаркий секс? Наш лучший лидер вздохнул, подождал, пока я наиграюсь со шмелём и пошёл дальше. Я, вприпрыжку, побежал вперёд. Хотелось движения. Он – за мной. Мы играли в догонялки пока дорога не вывела на к ручью. Можно перепрыгнуть, но я не стал – там был красивый грот. Ветки деревьев очень изящно сплелись над запрудой и казалось, что мы в какой-то эльфийской стране. Я уселся на пенёк и стал ждать делегацию во главе с Леголасом, пока успокоится дыхалка. Чан протянул мне воду. Ох, он же еще и с рюкзаком бегал. Я не заметил, иначе бы был помедленнее. Вот что значит не смотреть на него не на работе. Я честно хотел поднять взгляд, но в итоге сдался и уставился на его рюкзак. Очень качественная кожа конечно. Чёрная такая. Ммм. Себе что ли такой заказать. – Чего тебе не хватает? – он вывел меня из мыслей о том, где бы надыбать себе кожаный шмот. – Феликса, – мгновенно, потому что я блин знал по чему я скучаю. – Он растёт. Меняется, – мягкий голос. – Ага, – я пожал плечами. Понимание того, что он не мой, никак не упрощало ситуацию. – Может, – он меня приобнял, но я сбросил его руку, – всё–таки расскажешь чего конкретно тебе не хватает? – Да всего. Объятий, улыбок, заботы. Он же улыбаться почти перестал. Только по сценарию или когда Хёнджина нет. Вцепился в этот образ мачо–боя и не отходит, – я сгорбился. Вообще-то тут было хорошо. Не жарко, не ярко, спокойно. Лёгкий шум воды, тишина. Реально идеальное место для свиданий. Интересно, многих наш-автор-drive-и-connected-и-только-английской-лирики-red-lights сюда водил?.. Чан вздохнул. – Не вини в этом Хёнджина. Я закатил глаза. Ещё указывать мне будет на кого мне надо обижаться, а на кого нет. Нормальные у нас с ним отношения: я ему Милан организовал так, что он потом ещё два месяца окрылённым ходил. Да и ну блин: он же любимка Феликса, а значит должен быть счастлив, иначе Феликс, уже мой любимка, задизморалится. И я правда прикладывал много усилий в его продвижение, не понимаю, к чему вообще это просьба. – Да справлюсь я с этим. Переживу. Не волнуйся. На работе же не сказывается. Он взял меня за руку и не дал её выдернуть. Я снова закатил глаза. – Ты же знаешь, что нужен нам. Мне. – Да никуда я не уйду, что ты переживаешь, – руку я всё-таки отобрал себе обратно. – Я не об этом. Ты отдаляешься. Сам. Феликс поэтому не лезет, боится тебя обидеть. Хёнджин конечно будет ревновать, но он умеет работать с болью, – Чан грустно усмехнулся, – я сам учил. Я удивился. Не думал, что отдаляюсь от них. Огрызнулся: – Великий учитель. – Ты не можешь отрицать, что это сработало, – его рука снова поползла ко мне, но я не давался. Хотя и не отказывался, пенёк был очень удобным. – А иначе было вообще нельзя? – не то, чтобы мне было больно за Хёнджина, но можно было и не доводить до такого. До такой сильной влюблённости в топ образ. Это же не только на него повлияло: вот Феликс вот. Просто вот. Не хотелось об этом думать. Чан пожал плечами. Не ответил. Я на самом деле знал, что делаю ему больно. Отчаянно больно. Что он тоже себя винит в этом всём и оправдание того, что никто не умер и всё закончилось хорошо – вовсе не оправдание. И хотел, чтобы он сделал больно мне. Во мне играл не мазохист, а парнишка, который умел отвлекаться в физическую боль, но резаться – боже, что за пошлость. А тут Чан. Я тогда подумал, что Хёнджин делал то же самое с Минхо и ужаснулся себе же. В кого я превращаюсь, за что? Поэтому я взял его за руку самостоятельно. Посмотрел в глаза – усталые. Даже морщинки есть. – Как ты? – если честно, я ещё тогда хотел задать этот вопрос, но как–то атмосфера не предполагала. – Плохо, – ммм, класс, и что делать? хотя чего я, собственно, ожидал. – Я тоже, – честное признание в ответ на честное признание. – Как тебе помочь? – Чан захотел сделать вид, что его нет. А я есть. И тем самым доказать мне, что я с ним. А он со мной. Но я его читал. Более того, конкретно этому приёму я же его и научил. – А тебе? – говорю же, не на того напал. Вот так и сидели оба, незнающие. И не пускающие себя друг к другу. – Если хочешь, я попрошу Феликса комфортить тебя, – я хотел. Очень хотел. – Если хочешь, я попрошу Хёнджина простить тебя, – я высунул язык и коснулся пальцем его щеки. Там, где иногда всплывает ямочка. – А он сможет? – я вообще–то шутил. – Он никогда на тебя не обижался, – я пожал плечами. – Он меня ненавидит. – Но не обижается же, – я снова пожал плечами. – Можешь попросить не ненавидеть? – всё–таки пошутил, ура. Я подмигнул. И посмотрел наверх. Красивая крона у этих деревьев. Ну точно в беседке. И тяжёлой не выглядит. Совсем не давит. В отличие от: – А ты меня ненавидишь? – Ты прекрасно знаешь, что нет, – я позволил себе капельку раздражения в голосе. Чем бы его побесить, чтобы он наконец выпустил пар и успокоился? И мы пришли бы в нашу норму? Он вздохнул. Тоже посмотрел наверх, я краем глаза увидел. Его рука снова нашла мою. Сжала. – Мы справимся. Адреналин и прочая нечисть симпатической системы прошли, и я почувствовал, что захотел есть. – Ага. Всех съедим, – я улыбнулся. Такой вот каламбур. Чан посмотрел на меня. Я это почувствовал. И упорно смотрел на крышу из деревьев, потому что быть в эльфийском лесу было безопаснее, чем с ним в лесу на пустынной полянке, где никого нет и даже не предвещается. – У меня с собой бутерброды. Будешь? – он потянулся за рюкзаком. – Давай, – я пожал плечами, – лучше поедем обратно. Он почему-то начал злиться. – Я же пытаюсь по-хорошему с тобой. Почему ты закрываешься? – я чувствовал, как он смотрит на меня. И трусливо цеплялся взглядом за ветки деревьев. Вон там, кажется, вообще гусеничка ползёт. – Потому что со мной не нужно по-хорошему? – всё-таки огрызаюсь, – потому что я не фарфоровый? – Ты-то? – он рассмеялся. Стало обидно. – Да уж покрепче твоего Хёнджина буду, – я снова позволил себе раздражение. Уже не капельку. – Хёнджин хотя бы не прячет свои чувства! – Крис тоже перешёл на повышенный тон, а я на него, наконец, посмотрел. – А я что, прячу? – хотелось ехидно, но получилось холодно и высокомерно. Учитывая, что я смотрел на него сверху вниз. – А что, не прячешь? – и снова ярость в глазах. С ней я умел работать. – Не больше, чем ты, – тихо. Я замер в ожидании удара, но Чан держал себя в руках. Ну зачем ты играешь во взрослого. Я тебя скоро умолять молчу, чтобы ты это выпустил. И мы снова стали абьюзером и жертвой. Он закрыл глаза, и я буквально слышал, как он считает до десяти. Примерно на двадцатой секунде я взял его руку и положил себе на солнечной сплетение. – Хватит, – я слегка надавил его рукой себе на грудь, – считать меня слабым. – Хватит, – он открыл глаза и посмотрел в мои, – считать себя чужим. Я пытался удержать его взгляд и придумать шутку. Не успел: – Дай мне право уйти, – он поднял руку и коснулся моей шеи. Я замер. Мысли крутились от: «Нет.» до «Ты же только что почти назвал меня своим, а сейчас уйти хочешь? Ну и мразь же ты!». Хотя я прекрасно понял, что он вернулся к разговору в запертой Чанбином комнате, и эта его реплика была не про стрэй кидс, не про группу и мою роль на этом пиратском корабле. Она была про нас. Про Кристофера и вот, меня, получается. Он просил меня вырваться из плена и стать частью команды. Он просил освободить себя от права причинять мне боль. Я перестал дышать. Кристофер погладил моё горло большим пальцем и ласково так, даже просяще, произнёс моё имя: – Юки.