Глава 9. Потерянность —Разговор—

****

       Часть 15: Плохие и хорошие люди        1        Пластиковые ручки сквозь перчатки разрезали пальцы. Больно и так глупо. Почему они такие тяжелые? Она с легкостью может замахнуться огромной косой весом в десятки килограмм. А эти какие-то два несчастных пакета из супермаркета ломают ей спину.        Глухой поворот ключа. Дверь поддалась с непривычно громким щелчком. Мака шагнула в темный коридор. Пакеты зашуршали, врезаясь в бедра.        — Я дома!        Тишина. Рука привычно нащупала выключатель. Легкий щелчок, и прихожую залило ровным светом.        А что... делать дальше?        Глаза бессмысленно уставились на пакеты, будто бы одноразовый пластик мог дать ответ.        Внутри что-то глухо ударилось друг об друга. Кажется, лимоны. Целый мешок. Штук десять или пятнадцать. Вот только зачем они?        Точно, записка на холодильнике. Написана его дурацким корявым почерком: «Купить: лимоны и чай». Глаза зацепились утром, пока она пыталась найти кружку. И только сейчас дошло: записка эта недельной давности.        Но чай она тоже купила. Какой-то зеленый, в жестяной банке. Соул бы, наверно, сейчас скривился и весело сказал: «Разве это чай? Шинигами даже под угрозой возродить Кишина не согласился бы такой выпить. Ты совершенно не умеешь выбирать продукты, как некруто».        Он прав. Она не умеет.        Она знает наизусть тридцать лекций по теории резонанса душ. Она может сдать экзамен на высший балл, не открывая учебник. Но стоя посреди бакалеи, она растерянно перебирает продукты, не понимая, чем одна марка макарон отличается от другой. Почему они все разной формы? Какая разница? Соул же просто брал нужную пачку, даже не глядя на ценник. Он знал, какую пасту приготовить под кино. Знал, сколько минут варить эти дурацкие сосиски, чтобы они не лопнули.        Она же не знает ничего. Даже того, что обычно нужно покупать в магазине. Покупками всегда занимался Соул.        В отдельном пакете — огромная тыква. В другом — двенадцать рулонов туалетной бумаги, полкило малосольной форели, шесть разных упаковок собы, одноразовые стаканы для пикника, пищевая сода, одна картофелина странной формы... и жестяные банки с готовым супом «Чаудер». Ей тогда просто вспомнилось: Соул однажды хвастался, насколько великолепными получаются у него супы. Когда они только поступили в Академию. Парень еще не подозревал, что этим подписывает себе приговор и готовить ему придется практически одному. Все разы приобщить Маку к кулинарии заканчивались либо подожженной кухней, либо... Нет, правда, назвать приготовленное ею едой — сильное заявление. Это как сказать, что Штейн и вскрытия не какон.        Но что делать с этими жестяными банками она понятия не имела. И со всем остальным тоже.        Третий пакет — гигантская упаковка нерастворимого кофе в зернах. Как его перемалывать, она, конечно же, понятия не имеет. Этим занимался напарник. После случая, когда она закинула чайный пакетик в проточную воду и засунула все это в микроволновку, ее в кухню и близко не подпускали.        А еще огромный кусок дорогого сырого мяса. Вот только... Стейки любил только Соул.        Она купила буквально все, что он недавно упоминал или обычно готовил.        Мака бросила пакеты и в уличной обуви прошла на кухню. Все равно готовить что-либо из всего этого она не собирается. Какой смысл тащить?        — Мака-а-а!        Внезапно что-то вылетело сбоку, и теплые тонкие руки обхватили ее, прижимая к роскошной груди. Капельки слезинок упали на лоб повелительницы. Опешевшие глаза устремились наверх, встретившись с кошачьими зрачками. И настолько несчастными и потерянными они выглядели, что сердце девушки будто облили кислотой.        — Мака-а-а-а, — ревела кошка, сильнее прижавшись к ней. — Мака-а-а-а, где паренек-коса? Почему мне сказали, что его ранили?... Мака... Он умрет, да, Мака, умрет?        Сердце, печень, легкие... Нет, не только внутренности. Каждая клеточка повелительницы содрогнулась в агонии.        — Нет, Блэр, — произнесла Мака, прочистив горло. И не узнала своего голоса. Настолько спокойным он оказался. — Он вернется. И все будет хорошо... Правда вернется. Просто... Не сейчас.        — Что же будет... — Блэр протерла кулачками личико, размазывая текучие слезки. — А если... а если...        — Не будет если.        Мака улыбнулась:        — Он поправится.        Раскрасневшиеся кошачьи глазки посмотрели сквозь мокрую пелену. Блэр сморгнула побежавшую слезинку, и надежда затеплилась в глубине зрачков. Но вот от нее не осталось и осколка.        — Тогда почему... твои перчатки в крови, Мака?        Девушка удивленно уронила взгляд. Плотная ткань текстильных перчаток намокла: в районе ногтей и на подушечках пальцев расплывались свежие бордовые пятна.        Она совсем забыла. В магазине, судорожно перебирая все эти дурацкие продукты, она не контролировала свои пальцы. Они содрали кожу на кутикулах, разбредив старые ранки, которые, похоже, уже никогда не заживут. А потом ручки пакетов давили на пальцы, и вот итог...        Кровавые перчатки.        — Мака, стой! Ты куда? — испуганно закричала кошечка, когда повелительца грубо оттолкнула ее и бросилась прочь. Хлопнула дверь, и Блэр снова оказалась совсем одна в пустой квартире.        — Что же это такое... — прошептала она, и спина беспомощно прислонилась к холодильнику. — Мака...        2        Сколько времени? Сейчас. Сколько сейчас? А сколько уже прошло? За окнами мерцает рождающийся рассвет, и белые стены окропило красновато-малиновыми брызгами. Или, может, это закат?        Она устроилась на полу, и голова впечаталась в колени, прижавшиеся к груди. Лишь изредка она поднималась и смотрела на больничную кровать, на которой ничего не менялось, сколько бы она не ждала этого.        Сон не приходил — это она прогоняла любое его зарождение. Спать нельзя. Она должна быть начеку. В любое время.        Чувства обострились, и оттого боль беспрерывно пульсировала в висках. Но Мака не переставала концентрироваться и по три раза за минуту проверять дыхание души напарника.        Оно оставалось едва различимым, настолько, что порой она вскакивала, его не обнаружив, но быстро успокаивалась, снова находя.        Голова закружилась, и перед глазами поплыли бесформенные пятна. Наверно, от жажды или голода. Но ей все равно. Она не уйдет. Не сейчас. Если Соулу станет плохо, а ее не будет рядом, тогда она...        Скрипнула дверь. Сил реагировать не оставалось, и девушка лишь приподняла голову.        — Хватит.        Вошедшим оказался профессор Штейн. Болт, торчащий из головы, серая кожа и блестящие очки. Но более того — пластиковый поднос.        — Его состояние не настолько критическое, чтобы караулить здесь три дня подряд. Тебя исключат за пропуск занятий.        — Ну и пусть.        Профессор неодобрительно сверкнул очками, но больше ничего не сказал, лишь протянул тот самый поднос.        Мака машинально подняла ложку и помешала по неизвестной гуще в тарелке. Красная, с булькающей картошкой и морковью. Маке сделалось тошно.        Почему... Почему повсюду именно этот цвет?        — Пробовала германский борщ?        Девушка безразлично пожала плечами и к еде не притронулась.        — Почему, почему ничего не получилось? Тогда...        Мака уставилась на дрожащие ладони — пальцы никак не унимались от судороги. Даже когда она их сжала в кулаки — они продолжили неистово дрожать.        — Почему? Я не смогла взять себя в руки? Не смогла сражаться? Как обычно... Я ведь всегда сражалась. Академия вырастила нас воинами, борцами с тьмой... Но тогда... В моей голове не возникло и мысли: «успокойся и срази его»... Я... Я... Так испугалась. Просто глупо испугалась!        — Не думаю, что с такой раной Соул смог бы полностью обратиться в косу, — слова профессора не звучали как утешение. Они были словами человека, который не разбирается, что говорить в подобного рода моменты, но который считает: лучше сказать хоть что-то, чем молчать. — Ты ничего не могла сделать, Мака. Это не твоя вина.        Но Мака услышала лишь:        «Ты ничего не могла сделать».        — Оно просто парализовало меня... Даже безумие Кишина... Оно другое. В нем нет столько жестокости... Оно не съесть меня хотело. Нет, — девушка быстро закачала головой. — Нет, нет... Вывернуть наизнанку. Сломать. Доставить столько боли, сколько это вообще возможно.        Широко раскрытые глаза дрожали, и кривая бесконтрольная усмешка перекосила лицо.        — И оно даже не пыталось этого скрыть. Оно хотела, чтобы я это увидела.        И руки покрепче обхватили колени.        — Страшно... Так страшно... Даже сейчас...        Профессор Штейн присел на рядом находящийся стул.        — Тебе нужно отдохнуть. Теперь я послежу за Соулом, — и, словно читая ее мысли, продолжил. — Если вдруг что-то случится, сделаю все, чтобы спасти его.        — Вам нужно вести занятия... вы не можете.        — Шинигами предоставил мне бессрочный отпуск.        Мака недоверчиво отвела взгляд.        — Но... если вы уснете?        Между бровей профессора проскочила морщина, словно его способности только что беспощадно и несправедливо оскорбили.        — Дыхание моей души достаточно сильно, чтобы почувствовать изменения в состоянии Соула даже во сне. Его раны заживают. Есть все гарантии, что он пойдет на поправку.        — Но почему! — не выдержала Мака. — Почему тогда он не просыпается!        — Это лекции вашего следующего года, — в Штейне проснулся преподаватель. Ну хоть иногда он немного смахивает на учителя. — Это защитная реакция души. Когда оружие сражается без повелителя, оно тратит куда больше сил, чем обычно. Добавь сюда серьезные ранения. Соул просто исчерпал свои лимиты. Поэтому его душа погрузилась в сон, чтобы восстановиться. Не для того, чтобы умереть.        — Что... — вопрос застыл на губах. — Значит...?        Тысячи птиц одновременно зачирикали на сердце.        — Похоже, ты сделала ложные выводы. На это понадобится время, может, чуть больше, чем обычно, но он поправится.        Поднятая ложка наполнилась супом, и наконец повелительница вспомнила, что она тоже — самый простой человек.        Вот девушка тяжело поднялась — сказалось беспрерывное нахождение в одной позе — и протянула поднос с пустой тарелкой.        — Я полагаюсь на вас, профессор Штейн!        3        Облака — перья. Ребрышками пересчитывают протяженность небесного свода, сливочным сыром плавясь над горизонтом — там, где запыхавшееся солнце состроило дурацкую рожицу.        Ветерок — негодник. Беспечно заглядывает на балкон Академии, подхватывая кое-как собранные светлые хвостики. И локоны бессмысленно болтаются перед глазами.        А мысли — вода. Спокойная гладь, нетронутая рябью. Ноющим грузом осталась на сердце, но больше не терзающая разум. И она наконец может выдохнуть: ненадолго, но этого достаточно. Выдохнуть, собраться с мыслями. Вспомнить: она еще здесь, и она еще жива.        А перед глазами полыхает пожар заходящего солнца. Красивый. Нет, просто чертовски красивый.        И так думает не одна только она. Сбоку возникают руки, тянутся вперед, выстроив пальцы фотоаппаратом.        Мака поворачивается. Она почувствовала его приближение задолго до появления на балконе. Бежать не пыталась, уже просто надоело. Может, это проклятье такое? То, что этот человек вечно появляется всюду, где бы не появилась она.        — Соул. Какой он человек? — Кипер облокачивается об перила, и кровавые глаза полыхают огненной тенью — это все закат. И в них ни намека на замешательство. Точно его присутствие — как присутствие луны на ночном небе – естественнее некуда. И если космическая бездна однажды опустеет, это будет менее поразительно, чем его отсутствие.        — Тебе-то что? — Мака отстраняется от балюстрады, и лишь кончики пальцев в перчатках касаются холодного мрамора.        Она не помнила, когда стала обращаться к этому человеком так неформально. И это не особо как-то волновало. Отреченное оружие — явно не тот человек, кто достоин уважения.        Кипер задумчиво тянется назад, оставляя локти на перилах. Совсем как кошка. Блэр, — вспоминает Мака. — Точно, нужно проверить, как там Блэр.        — Этот паренек много значит для тебя. Иначе зачем так убиваться.        Это не вопрос. Бессмысленно спрашивать то, что тебе было известно с самого начала. Это лишь тупое утверждение. Словно тем самым Поглотитель пытается разгадать свою собственную загадку.        И в этом она участвовать не собирается.        Девушка отворачивается, и плащ отзывается мягким шуршанием, легко касаясь бедер. Перчатка крепко хватает дверную ручку, и древесина, поддаваясь, скрипит. Но больше чем на сантиментр не открывается.        — Профессор Штейн теперь приглядывает за твоим напарником, — небрежно проведя по воздуху ладонью, бросает Поглотитель. — Вот только ты. Сколько здесь стояла, ни на минуту не переставала пытаться почувствовать его душу. Я заметил. Ты не можешь перестать переживать. Хоть это тебя убивает.        — Не твое дело!... — практически шипит Мака. Подбородок больно прижимается к груди, сдавливая что-то изнутри, а взгляд застывает на перчатке. Не белая — ржавая. Ткань полоснуло закатом. Но мало чем отличается от своего обычного цвета.        Вместо ответа — молчание.        — Вечно вы... — пальцы впечатались в металл дверной ручки. — лезете не в свое дело...        — Ты о своем папочке? — невозмутимо пожимает плечами Кипер. Его вседозволенность заставляла челюсти сжиматься. Что он может знать, чтобы так говорить!? Кто он вообще такой!? Всего лишь преступник! Идеалист, утонувший в собственном мираже!        Сердце защемило.        — Помню-помню, когда впервые увидел его, никак не мог поверить, что они встречаются с твоей матерью.        — Да что ты можешь знать?! — проклятье, голос все-таки дрогнул!        — Ничего такого, — Абсорбер полуоборачивает голову, и ностальгия проскакивает в широко открытых глазах. — Только, что вы похожи. Я не про внешность. Сердцем вы одинаковые. Обе не смогли бы пройти мимо ребенка, потерявшегося в свой первый же день в Академии. Да, много лет назад этим ребенком был я, — Кипер на секунду замолкает. — Когда я поступил, они были на последнем курсе: твои родители, Штейн... Пример для подражания. Когда проходили мимо, такая аура исходила, что самые младшие не могли на ногах устоять от восхищения. Такими вот они были. Но да, я совсем ничего не знаю.        — А мама... Могла знать про измены отца? — неожиданно с губ срывается вопрос, и рука отрывается от дверной ручки.        Она не хотела говорить с ним. Черта с два! Этот сумасшедший...! Но. Впервые перед ней оказался человек, которому она могла задать этот вопрос. Что-что, а обсуждать семейные проблемы она ненавидела. Забивать головы тем, кто ничего не знает, отвратительно. Всем своего дерьма хватает. А к Шинигами с такими расспросами не заявишься. Вот и получается, что... ничего не получается!        Но этот человек, он знает. Возможно то, о чем не догадывается она сама. Тогда... Всего один вопрос! Достаточно ответа всего на один.        — Вероятно.        — Но. Тогда почему не бросила его? Зачем? Зачем пытаться играть в семью?        Матерью она восхищалась, как человек, лишенный голоса, восхищается пением соловья. Но это не значит, что не существует вещей, которое она не понимает.        — У женщин в такой ситуации есть три причины, — Кипер последовательно загибает пальцы. — Первая: безумная любовь. Вторая: некуда идти. Третья: дети — попробуй объясни ребенку, почему мама и папа больше не могут жить вместе. Родители — вселенная детей. И эта вселенная не должна рушиться. Как видишь, первые две причины не помешали твоей матери подать на развод, когда ты сама раскрыла измены Спирита.        — Тогда... третья? — девушка собирает руки на уровни груди.        — Твоя мама поняла, что твоя «вселенная» не рухнет. Даже наоборот. Что ты сама желаешь их развода, — Кипер прищурился. — Впрочем, это лишь мое предположение. Ты ведь там не собираешься себя винить?        — А когда тебя заботили чужие чувства? — фыркает девушка, и в этом голосе больше не звучит отвращение. По крайней мере, настолько явное. И по крайней мере, сейчас.        — Всегда, — взгляд Поглотителя устремляется далеко, зная, что после сказанных им слов выражение этих болотных глаз станет прежним. — Это моя работа — помогать душам.        Угадал. Голова повелительницы поворачивается к дверной ручке, ладони, дрогнув, сжимаются. Но с места она не двигается.        — Этого я не понимаю. Смерть — по-твоему, спасение?... Как ты можешь называть это помощью!? Ты просто убиваешь их. Чудовище, — шепчет она, но ветер подхватывает, и Кипер все прекрасно слышит. Ни один мускул не изменяется на его бледном лице. — Ты хуже Кишина. Прячешься за маской добродеятеля.        — Чем же Асура лучше меня? — легкая усмешка расплывается на губах улыбкой, показывая: это его совершенно не задело.        — Он хотя бы не скрывает, что хочет погрузить мир в безумие, а ты...        — О-о, — протягивает Кипер. Желаение врезать по этому лицу возрастает в душе Маки в геометрической прогрессии. — То есть человек, сожравший своего напарника, лучше того, что помогает страдающим душам найти покой?        — Ну и где же твой напарник, а!? — взъедается Мака, и в голосе проскакивают издевательские нотки. — Ты оружие! Где твой повелитель?        Поглотитель молчаливо поднимает взгляд на небеса, очерченные рыжими ребрышками облаков.        Все было очевидно с самого начала. Оказавшись здесь, он просто не сможет сбежать. Нет, не из Города Смерти. Это сложно, но не невозможно. Дело в другом. От ностальгии, от нее он не сможет сбежать.        Слишком здесь все прямо как тогда. Академия не изменилась. И воспоминания в душе тоже остались прежними.        Кипер выдыхает. Получается как-то грустно, но голос остается привычно ровным:        — Макото Морои. Повелитель, специализирующийся на скрытных атаках, обладает знаниями медицины, в особенности в области противоядий. Больше известен по произвищу Композитор. Имя и фамилия его совсем как у одного японского композитора, вот и привязалось. Родился третьего августа хххх года. И умер второго сентября позапрошлого. Причина смерти: самоубийство.        Мака не посчитала необходимым откусить собственный язык. Но спину затоптало мурашками. Горло комом перекрыло, но даже без него сейчас она не смогла бы найтись, что ответить.        Она знает, что будет дальше. История из прошлого. Никто не заставляет ее слушать. Она сейчас может просто взять и уйти.        Может.        Но она остается.        4        — Макото Морои. Макото, что означает «истина», и Морои — «различный» и «колодец».        Человек, жизнь для которого была отвратительна, и он ненавидел ее во всех проявлениях. Ненавидел собственную бедность, слабость, жестокость и несправедливость мира. Даже доброту считал лицемерием — такой он был человек. И лишь деньги, они единственные имели для него значение.        О таких говорят: он не живет, а существует. Ни планов, ни высоких целей. Пустой изнутри человек.        Что заставляет таких людей сражаться? Со всей ненавистью к жизни самым простым решением было бы просто сдаться. Это не слабость — это логика.        Однако...        Несмотря на всю похожесть было между нами существенное отличие. Макото умел чувствовать. Любить, ненавидеть, веселиться или грустить. Умирать от горя и ликовать всей душой. И мне кажется, именно эти чувства были той единственной причиной, почему он продолжал жить.        Чувства к семье. Настолько сильные, что заставили его поступить в Академию. А ее, как знаешь, выбирают разве что беспросветно отчаявшиеся. Ну, или люди с высокими целями. С рождения талантливый повелители или оружия. Тем, кому больше некуда идти. Или же полные идиоты.        Композитор относился к первым. Он происходил из огромной, но бедной, практически нищей семьи. И ради благополучия младших отправился в Академию. Стипендия здесь сравнительно высока, особенно в его положении. Вот он и решил помочь отцу, что горбатился на пяти работах. Вариантов было, как говорил, немного: тоже начать работать, воровать, попрошайничать, ну, или в крайнем случае продать себя на черном рынке. В разных смыслах. А еще можно было пойти учиться. Туда, где платишь за обучение не ты, а тебе.        Таких заведений едва ли по пальцам можно пересчитать. А учитывая отсутствие талантов... На Шибусен Макото особо не рассчитывал. Но почему бы не попробовать, в его-то положении? И он попробовал. Прошел тест и оказалось, из него получится неплохой такой повелитель. Так он и попал сюда.        Кипер погрузился в задумчивое молчание, но спустя секунду спросил:        — Помнишь, как выбирают напарников?        Мака медленно преодолела расстояние от двери до балюстрады и облокотилась о мрамор. Злость не испарилась. Но все же...        — Я встретила Соула уже в самой Академии.        — Подготовительный класс?        — Почти. Это был первый день.        — Быстро.        — И после нас сразу же перевели в первый, уже как повелителя и оружие. Без подготовительного.        — А там смысла оставлять не было, — разводит руки Поглотитель. — Этот класс предназначен для поиска. Детей одного возраста собирают вместе. И если в течение года они подружатся и выберут друг друга в напарники, то смогут продолжить обучение. Так и нерезонировавших душ исключают, хотя бывали исключения... Когда напарников находят вне Академии. Тогда Шинигами без особых проблем разрешает им поступить. После «теста», естественно. Люди порой обманывают. Был случай, когда один старикашка притворялся ребенком, чтобы поступить в Шибусен вместе с вкучкой. Уж не знаю, сколько пластики там понадобилось, но... Впрочем. Это другая история.        Так вот, Композитора я встретил в подготовительном классе.        Не то, чтобы он выделялся из толпы. Только если своим внешним видом: повидавшая жизнь одежда и характерный «парфюм», хотя он всячески пытался его скрыть. Но он был не единственным таким ребенком, и в глаза это не бросалось. Его светлые волосы и то больше внимания привлекали. Помню, как девочки один раз носились за ним, прося их потрогать.        Да, тогда многие хотели с ним подружиться. Только он сам отталкивал их — сам ребенок ведь еще. Наверно, просто не привык к такому вниманию. Не думаю, что в неблагополучных семьях с этим все хорошо. Вот Композитор и смотрел под ноги, ворчал там что-то себе под нос.        Мне казалось это забавным. Только и всего. Я даже не думал сближаться с ним, рассчитывал подружиться с одной девочкой.        Но в один день...        Болотные глаза бросились на Поглотителя. Если рассказываешь, к чему лишняя интрига? Но Кипера затягивало в пучину воспоминаний, и порой он не мог не остановиться.        — Я увидел его одного, плачущим над фотографией. Просто забыл обед в классе, а тут он..., как девчонка.        В голове сначала даже мысли не было подойти. Но. Это меня заинтересовало. Представь: тот, кто больше остальных отвечает на занятиях, но не умеет общаться со сверстниками, ходит мрачнее тучи, хоть бы разозлился или покричал, и тут вдруг... плачет.        «Ты чего, Композитор?»        Только после этих слов он заметил меня. Испугался, принялся глаза тереть и пытаться спрятать фотографию. Вот только выронил. А сквозняку много не надо. Даже среагировать не успел, как ее унесло в открытое окно.        Макото тогда вскочил, высунулся через раму, вот только толку?        Вины я не почувствовал. Даже не представляю, каково ее чувствовать. Но просто вдруг понял: не могу же оставить все, как есть. Даже не раздумывал как-то. Взял и выпрыгнул в окно, побежал за фотографией.        «Сейчас поймаю! — крикнул я ему, махая рукой. — Погоди немного!»        Далеко ее тогда унесло. Прямо в город. Едва успел поймать, чуть в канализацию не ускользнула.        Столкнулись мы с Макото на лестнице. Он споткнулся, чуть не свалился передо мной. Это не из чувства благодарности. Как только подбежал, он выхватил фотографию из моих рук.        «Ты посмотрел? Посмотрел? — требовательно так закричал на меня. — Посмотрел, ведь так?»        «Мне делать нечего?»        Я ведь и правда внимания не обратил: что там такого на снимке. Собачонка или межгалактический экспресс, да хоть порнография, такие сентиментальности меня не волновали.        «Но разве тебе неинтересно? Другие постоянно спрашивают, а ты...»        Другие...        Это слово Макото произнес с такой интонацией, что я понял... он больше не относит меня к этим «другим».        «Это не мое. Неинтересно».        «Зачем тогда за ней побежал?»        «Так она из-за меня улетела».        «Ну... тогда хочешь посмотреть?» — нерешительно спросил он.        «А ты хочешь показать?»        Макото помотал головой.        «Вот и не показывай».        Я собрался уходить. Обед заканчивался, а я даже не прикоснулся к... А, впрочем, без понятия, что там у меня с собой было.        И уже когда поднялся верх по нескольким ступенькам, снизу донеслось это:        «Стань... Моим напарником».        Это прозвучало так неуверенно, что я обернулся, чтобы убедиться: это сказал действительно он — человек, который отказывал всем.        «Напарником?»        Я никогда о таком не думал. Он был слишком странным для меня. Человек, способный плакать над фотографией, но ненавидящий жизнь. Хотя теперь понимаю: лучшего для себя повелителя я бы не смог найти.        «Да. Хочешь стать... моим оружием...?»        «Сначала ответь на вопрос».        Мне нужно было кое в чем убедиться.        «Скажи-ка, Композитор, какой мне прок становиться твоим оружием?»        Он тогда замер. Но в отличие от многих других ответил почти сразу.        «Со мной ты...»        Этот вопрос я задавал уже трем повелителям, что хотели стать моими напарниками. Они отвечали:        «Я помогу тебе стать сильнее».        «Я сделаю тебя Косой Смерти».        «Мы уничтожим зло...»        ....        И я отказал им всем.        Но то, что ответил Композитор, больше всего соответствовало тому, что я хотел услышать.        «Со мной ты больше не будешь скучать. Кипер Абсорбер. Знаешь, как тебя называют? Демоном. Говорят, ты совсем ничего не чувствуешь. Это, наверное, ужасно скучно?»        И на этом Поглотитель закончил свой рассказ.

****

       — Но все же.... Что было на той фотографии? — не удержалась спросить Мака. — Неужели ты так и не узнал?        Кипер пожал плечами.        — Олицетворение его одиночества.        — ?        — Просто семейная фотография.