Часть 1

      Цукишима высокий, удивительно высокий. Пугающе высокий. Голос сорвешь, пытаясь докричаться. Тут, может, и подпрыгнуть придется, чтобы тебя, наконец, заметили. Вот только для такой дерзости нужно сначала покрепче стиснуть в кулаке всю смелость, какая только есть, проглотить вязкий ком, не дающий дышать, и расправить скованные страхом плечи.       Солнце тонет в мягких розовых облаках, медленно уползая за горизонт, слепит, колет до слез яркими вспышками. Тадаши щурится, несмело прикрывает ладонью глаза. Огромная фигура спасителя, длинная-длинная, кажется, скоро сгорит в закатном пламени. Исчезнет бесследно, будто ее и не было. И вот тогда-то Тадаши вновь останется в одиночестве, будто приклеенный к школьному крыльцу. На ладонях выступают капельки пота. Тадаши сцепляет пальцы в замок. Сейчас или никогда. Разве можно так позорно упустить свой шанс?        — Кей-кун, подожди! — выпаливает Тадаши и чувствует тут же, как коленки начинают трястись. Страх бесшумно подкрадывается сзади, холодом обдает шею, заставляя за пару мгновений пожалеть обо всем раз эдак двадцать.       Будет намного проще, если Цукишима просто ничего не услышит. Намного.       Новый порыв ветра, неожиданно сильный, еще и холодный до жути, почти что ледяной, ерошит волосы, кусает лицо. А потом щеки начинают неистово полыхать — от смущения: Цукишима останавливается.       У Цукишимы Кея наверняка безупречный слух. Безупречный, как и все остальное. Чтобы посмотреть ему в глаза, нужно задрать голову. Тадаши робко скользит по Цукишиме взглядом, трет нестерпимо горячую щеку и, стараясь, не опускать глаз, повторяет — уже тише:        — Подожди меня!       Очки Цукишимы грозно поблескивают, и Тадаши тотчас же исправляется, чтобы не прогадать уж точно:        — Подожди меня, пожалуйста.       Их разделяют, наверное, шагов десять. Если считать от Тадаши, разумеется: огромному Цукишиме не составит труда и за пару шагов преодолеть расстояние между ними. Расстояние, которое отчего-то кажется настоящей пропастью. Тадаши снова открывает рот, но почти сразу же его захлопывает. А что сказать-то? «Дальше я ведь не планировал», — виновато отвечает он сам себе — на собственный упрек.       «Знаешь, мы ведь учимся в одном классе».       «Знаешь, мы вместе ходим в волейбольный клуб».       «Знаешь, ты наверняка меня не помнишь. Точно так же, как и не помнишь, что спас меня. Но все же…»        — Прости, — выдает Тадаши вслух. Вот и все. Все, на что он способен.        — Что такое? — спрашивает Цукишима. Голос у него какой-то бесцветный, спокойный не по-человечески. Так разговаривал бы какой-нибудь искусственный интеллект новейшей модели. Новейшая модель неподвижно возвышается перед Тадаши. Ему как будто и не холодно вовсе. Сквозь стекла очков не разглядишь даже, моргает ли. Точь-в-точь робот.       Вот только Тадаши на сто процентов уверен… Нет, на все сто пятьдесят. Он твердо знает, что Цукишима настоящий. И даже улыбаться умеет. Не так, правда, как все остальные.       Цукишима вообще не похож ни на кого другого. В понятие обыкновенности он точно не вписывается. Цукишима Кей стабильно получает высшие баллы по всем предметам, носит настоящую спортивную обувь, с легкостью, почти играючи блокирует самые свирепые атаки, мягко касаясь мяча, так удивительно правильно и грамотно, словно школьный волейбольный клуб для него — смехотворно простой уровень. Цукишима слушает музыку в чудесных массивных наушниках, просто-таки сияющих новизной — о таких явно хотя бы раз мечтал каждый, с грустью думая о том, насколько же дорогая эта штуковина. Цукишима слишком не такой, как все, чтобы не обращать на него внимания.       Тадаши терялся в догадках. Как можно было оставаться незаметным, если учителя постоянно ставят тебя в пример нерадивым ученикам? Как вообще можно было быть невидимкой при таком-то росте? Наконец, самый сложный вопрос: как Тадаши мог не замечать его все это время — такого необыкновенного?       Возможно, чересчур необыкновенного.       Возможно, чересчур необыкновенного, чтобы стать другом Ямагучи Тадаши — самого обычного. Настолько обычного, что стирается из памяти за считанные секунды. Возможно, Тадаши и правда не умеет выбирать друзей.        — Ты что-то хотел, Ямагучи? — говорит вдруг Цукишима. — Это ведь твое имя?       Тадаши вздрагивает, чуть было не подпрыгивая от неожиданности. «Неужели запомнил?» — недоверчиво проскальзывает в мыслях. Тревога накатывает новой волной. И от Цукишимы, оказывается, скрыть ее практически невозможно.        — Что с тобой? — спрашивает он. Достаточно холодно, чтобы отказаться от напрасных надежд. Но ставки уже сделаны, и назад пути нет. Смелость, пойманная за хвост, настойчиво рвется из рук. И пока она не выпорхнула из взмокших ладоней, нужно действовать, яростно вцепившись в нее.        — Ничего, — едва слышно бормочет Тадаши. И добавляет чуть громче:        — Ты запомнил. Спасибо…        — Ага.       Цукишиме, наверное, хочется развернуться и уйти поскорее: что толку торчать у школы с почти незнакомым мальчишкой? Отстойно. Дома, тем более, ждут. А Тадаши только отнимает драгоценное время. Для отличников, конечно же, каждая секунда на счету, все распланировано с идеальной точностью, вычерчено по линейке. И все же Тадаши твердо намерен украсть у Цукишимы несколько бесценных мгновений. Это всего лишь попытка, всего лишь проверка: действительно ли исполняются желания, если очень-очень сильно чего-то захотеть и бесстрашно нашептывать об этом падающим звездам?       У Тадаши желание в общем-то такое же скучное, как и он сам. Тадаши просто хочется подружиться. Не важно, с кем. Но лучше бы, конечно, с Цукишимой. Невидимый щит его укрывает надежно. Тяжелый до ужаса, но в сильных мальчишеских руках будто бы совсем невесомый. Насмешки и обиды лишь слегка царапают гладкую стальную поверхность.       Тадаши хочется тоже быть смелым, защищенным. Делать новые шаги, отважно идти вперед, не боясь споткнуться и растянуться пластом на грязном асфальте.        — Нам по пути, — он отчаянно выдавливает из себя улыбку, нервно теребя лямки рюкзака. — Ты не будешь против?        — Против чего?       От огненных полос осеннего солнца глазам больно смотреть. Но зрение не обманывает: Цукишима делится снисходительной усмешкой, которая вспыхивает для Тадаши спасительным солнечным бликом. Потерянная было уверенность возвращается вновь и требовательно толкает в спину: давай, мол, действуй, не молчи.       На мгновение Тадаши начисто забывает о том, что локти и колени у него покрыты ссадинами, что глаза еще красные от слез. Он говорит быстро-быстро, отчаянно размахивает руками, потому что времени мало, может не хватить.        — Прости, честно, я не хочу навязываться! Можно пойти с тобой? Конечно, если ты не против. Нам ведь все равно идти в одну сторону.       Цукишима пожимает плечами. В груди почему-то начинает колоть.        — Пойдем, — лениво бросает он. И разворачивается — навстречу пламенному солнцу. Времени терять нельзя. Тадаши срывается с места и, насилу поспевая за широким шагом Цукишимы, пристраивается рядом. Сердце стучит так, как будто бы они только что пробежали километровый марафон.        — Спасибо, Кей-кун, — на ходу выдыхает Тадаши. Скулы сводит до боли, и он не сразу понимает, что это все от того, что улыбается теперь во весь рот. Цукишима чуть приподнимает щит — так, что можно укрыться вдвоем, но предусмотрительно держит дистанцию. Не подпускает к себе пока что близко. Но Тадаши все вполне устраивает.       Это похоже на то, как ходят в дождь под одним зонтом — тогда и самый лютый ливень не страшен. Тадаши хочется оставаться рядом как можно дольше. Потому что страшно одному.        — Обычно я много говорю. Очень-очень много. И громко. Если я буду мешать…       Цукишима снова поводит плечом, поправляет ремешок сумки.        — Ты не мешаешь.       Блестящие полушария наушников загораются серебром, когда их касаются жгучие белые лучи. Цукишима с достоинством поправляет наушники на шее, великодушно разрешая ликовать и восхищаться.        — А что ты слушаешь? — осторожно спрашивает Тадаши, с интересом поднимая голову. Серебряные наушники гордо покоятся на плечах. Дурацкий вопрос. Разумеется, дурацкий вопрос.        — Сейчас — ничего, — поучительно говорит Цукишима. Поясняет как маленькому ребенку, покровительственно глядя сверху вниз, с высоты своего величия. Тадаши яростно трясет головой:        — Понял!       Страх отступает: наедине Цукишима вовсе не кажется пугающим. А если и правда получится стать друзьями? Тадаши торжественно дает себе слово спрятать зависть подальше, в самый темный ящик, и закрыть на замок, несколько раз повернув ключ. Может, ладить с ребятами он и не умеет… как, впрочем, не умеет и тысячи других замечательных вещей, к которым так хочется прикоснуться — хотя бы кончиком пальца. Может, он невыносимо обычный, скучный, простой, может, не годится ни на что… Но рядом шагает кое-кто сильный и — ну, здорово же! — не торопится отталкивать.       Тадаши подставляет лицо последним лучам солнца и с удивительной, незнакомой гордостью, что так и норовит вырваться наружу, принимает уже второе в своей жизни решение, за которое совсем не стыдно. От которого на душе становится тепло-тепло-тепло, и чувство это восхитительно приятное, правильное.       Ямагучи Тадаши тихо клянется отплатить своему случайному спасителю самой крепкой дружбой, на какую только способно маленькое трусливое сердце.