Вернутся к фанфику

Глава 10

22 июля 2025, 18:30
Каково это быть родителем? Исаев уже забыл ответ на этот вопрос. У него был сын, но будучи его отцом он совершенно ничего не успел сделать для него, ничего ему не оставил. Единственное, что он получил благодаря своему «папаше» нечеловеческие пытки и свинцовые пули в грудь. Если бы он сейчас мог вернуть время назад, если бы все можно было изменить, то он бы, разумеется, знал какую цену имеет право называться папой. — Макс, а сейчас клюет? Можно тянуть? — Подожди. Стой… подсекай! Сегодня был выходной, который мальчишки — большой и маленький — решили провести вдвоем. Инго уже был достаточно взрослым, чтобы его можно было брать с собой на рыбалку. Они не первый раз отправлялись на подобные вылазки, так что вскоре это переросло в некую традицию. Каждый раз, когда у двоих было свободное от учебы и работы время, они старались найти возможность выбраться на природу. Кто же мог подумать, что живописные места помогают обрести не только внутреннюю гармонию, но и межличностную. — Гляди какая рыбина! Видал? Это я сам поймал! Сам! — счастью ребенка не было предела. Он был переполнен гордости за такое достижение. Как только он придет домой, он непременно начнет хвастаться своим уловом. — Ну ты даешь! Молодчина, Инго. Небось папе обязательно напишешь про это? — Брунн помогал мальчику снять рыбу с крючка, который она жадно заглотила. Видно проголодалась бедная. — Да… Он задумался о чем-то, но не сводил взгляд с поимки. Максим заподозрил что-то неладное, но не стал торопить события. Захочет — сам расскажет. Не стоит налегать на него, а то он характерный, мало ли. Их взаимоотношения не так давно наладились и повторять этот процесс уже никому не хотелось бы. — Я теперь не разведчиком буду. Я хочу стать рыбаком! — А ты, рыбак, уроки сделал? — усмехнулся Исаев и хотел было потрепать темные волосы мальчугана, но остановился, так как все руки были грязными из-за рыбы. — Сестра твоя сейчас дома, наверное, уже все сделала. Ты тоже не отставай. У тебя все получается? Проблем нет? — Нет, но я обязательно сделаю. Успею. Арифметику терпеть не могу, но ничего, я постараюсь. Я бы хотел спросить кое-что. Не про уроки. Ты никому не скажешь об этом? — Никому, клянусь, никому. — Папа — он… фашист? Приплыли. Несколько лет Максим ловко уклонялся от вопроса, он уже начинал потихоньку верить в то, что ему удалось убедить детей в обратной версии, далекой от правды. Сейчас никак не уйти. Даже Мюллер с его неимоверной любовью к «открытым играм» и разговорам начистоту не стоял рядом с Инго. Ребенок, а своими словами ставит в ступор взрослого опытного разведчика. Но ему есть в кого. Шелленберг сделал также, когда назвал его русским именем, хоть и не настоящим, но уже близким к действительности. Как же быть? Если рассказать ему все подробности, то к чему это приведет? Можно соврать, но как там говорил Вальтер? «Маленькая ложь рождает большое недоверие», так ведь? Коли так рассуждал отец, то наверняка сын станет мыслить также. Тем более, зная его, он обязательно доберется до истины и тогда уже плохо будет всем. А чем Макс рискует в данный момент? Мальчик ужасно обидчив. Он не принимал Брунна на первых порах и винил его во всех бедах, настигших их семью. Теперь с такой участью придется столкнуться Вальтеру. Инго не посмотрит на то, что он его родной отец — самый близкий человек, который у него есть в данный момент. Это дите с обостренным чувством справедливости, но никак не любви, как это было в случае с Максом. Для него в первую очередь важно честное отношение, а не родственные связи. Если человек совершал преступления, то он автоматически делался плохим, взяв на душу большой грех и перестав иметь право на прощение. Откуда только этот ребенок мог набраться подобных убеждений? Впрочем, это была особенность его характера, а такие вещи закладываются в организм с рождения. И все же, надо отвечать. Он ждет. Молчание — это невежливо. Даже в общении с младшими, Брунн не мог позволить себе такую бестактность. Но чего он еще не мог сделать, так это заставить себя говорить. Одно кроткое слово «да» напрочь разрушит все его мировоззрение, перевернет взгляды на действительность, заставит мыслить совсем иначе. После ответа Шелленберг младший вряд ли будет прежним, а старший не поймет причину этих изменений. — Откуда такие выводы, милый? — несмотря на желание ответить как есть, Исаев начал издалека, пытаясь оттянуть момент «икс». — Это неважно, но если тебе интересно, то нам говорили в школе об этом. Я подумал, что он ведь наверняка был участником этих движений, просто скрывал это от нас. Он ведь сейчас не работает, он в тюрьме, да? Он плохой, он убивал людей? Скажи, ты ведь работал с ним. Ты хороший, я знаю, но папа… мне мало известно про него. В моей памяти он герой, но кажется я ошибся. Максим тяжело вздохнул после длительного молчания: — Мальчик мой, мне совесть не позволит солгать тебе. Я не могу не согласиться с некоторыми словами, но в чем-то ты все же неправ. Ответь мне для начала, кто в твоем понимании фашист? — Хм… человек, который придерживается определенной идеологии? — он говорил максимально неуверенно и было видно, что он пытается вспомнить выученную формулировку, а не объяснить своими словами. Однако осознав, что вспомнить у него не выходит, он стал импровизировать. — Такие люди считают себя выше остальных. Они убийцы! Они сумасшедшие, которые стреляют в людей лишь потому, что те не немцы. Их ведь самих потом ждет смерть за такое, да? — Допустим, хотя ты допустил неточности. И ты считаешь, что твой отец подходит под это описание? — по своей профессиональной привычке, Макс опять развернул разговор так, что он задает вопросы, а собеседник вынужден отвечать. — Я поэтому и спросил тебя. Я не знаю. «У этого мальчишки разум седого мыслителя. Стой, Исаев, это не его описание. Так говорили про его отца, но и для Инго это высказывание подходит. Яблоко от яблони недалеко падает. Этот даже превзошел родителя. Удивительный феномен. А впрочем, чего таить, наши дети всегда будут нашей лучшей версией. Боюсь представить какие у него внуки будут. Сплю и вижу, как едут малыши в коляске с фотоаппаратом и вмонтированной прослушивающей аппаратурой в соске. Вот смеху-то. Ладно, ты что-то отвлекся. Сосредоточься, ну же. Хоть с тобой и говорит школьник, но он такой же человек, ждущий ответа». — Экий ты хитрец. Раз уж выдвигаешь гипотезу, то будь добр и обосновать. А то ишь ты какой, обвинять так первый, а объяснить почему — не можешь. — Могу! — воскликнул он. — Во-первых, он немец; во-вторых, он был разведчиком с генеральским чином; в-третьих, он сейчас куда-то пропал, и ведь как удачно. — Что ж, не сильно весомые у тебя аргументы, дружище. Хотя ты мыслишь в правильном направлении. Только ты рассуждаешь прямолинейно. Хорошо, я скажу тебе правду. Ведь горькая истина всяко лучше сладкой лжи, не так ли? Правда, правда, ничего кроме правды… — Брунн хотел уже перейти к сути, но язык не поворачивался говорить ребенку о таком. Не сказать, что такой человек как он был явным эмпатом, он скорее чувствовал чужие эмоции, но редко перенимал их на свой счет. А в данном случае мужчина опасался последствий. Или все же то самое «обостренной чувство любви» играет с ним злую шутку? — Ну? Чего молчишь? Я так и знал… — Постой. Ты ничего не знаешь. Да, ты был прав, твой отец действительно бывший член НСДАП, он также был причислен к тем, кого можно называть фашистами и нацистами и еще ты угадал, когда сказал про тюрьму. Но это еще не значит, что он плохой. — Как это понимать? В тюрьму всегда сажают плохих людей. Что же там будут делать хорошие? — Понимаешь, никто не застрахован. Все можно оспорить. Он в общем и так смог снять с себя почти все обвинения и получил только шесть лет, вместо… — Вместо? — Хватит меня перебивать, Инго. Вместо казни. Знаешь, я не хочу оправдывать все преступления, совершенные им, но он не только злодеяниями занимался. Между прочим, он многих спас. Просто попал в не ту организацию, не в то время. Ты не обязан им гордиться, но ты должен быть ему благодарен и не держать обиды на него. Он оступился, но сколько он делал для тебя, для Ильки, для Ильзе, подумай только! — Ты забыл еще одного человека. — Кого? — Себя. Он только и думал о тебе. Что ж за ребенок такой. Своей прямотой он вот-вот доведет даже Исаева. Как это понять «думал только о нем»? Почему об этом знает даже его сын? Хотя врач и тот говорил о сильных переживаниях Вальтера, так, наверное, делается очевидным то, что Инго и повадно должен знать об этом или, по крайней мере, догадываться. Впрочем, все так и складывается. — И как же оно проявлялось? — уточнил Макс, чтобы найти подтверждение своим рассуждениям. — Папа без умолку говорил о тебе, особенно в последние дни перед отъездом. Я плохо помню, что было до этого. Я был слишком маленьким. Он по большей части рассказывал какой ты хороший, умный, сильный, смелый и вообще лучше тебя никого нет. Перед сном бывало вместо сказки начнет сочинять байки про ваши секретные миссии. Тогда было интересно, а сейчас кажется, что он наврал нам. Когда ты уже переехал к нам, он то и дело спрашивал Ильзе о наличии каких-то таблеток, о еде, о твоем самочувствии в те дни, когда он лично не мог зайти. Я помню, как просил его поиграть, а он отвечал: «Инго, я занят. Подожди». Сразу после этих слов он чуть ли не летел к тебе в комнату. Папа даже сейчас в письмах то и дело тобой интересуется. «Дети, а вы слушаетесь господина Брунна?»; «Любимые мои, как там дядя Макс? Вы нашли общий язык?»; «Инго, Илька, я скучаю. Передавайте привет Максу!». Бесит! — рыкнул он и пнул землю от переполнявшей его злости. — Я одного понять не могу, зачем ты ему так нужен? Когда он вернется, вы вновь начнете заниматься разведкой? Вы опять будете убивать людей?! — Милый, мы никого не убиваем. Ты откуда взял это? Даже суд трех стран не обвинил его в подобном, а какой-то немецкий мальчишка считает, что знает все лучше остальных? — Да ничего я не считаю. Говорю, я услышал в школе про это. Меня ведь всю жизнь держали в неведении. Я совершенно ничего не знал. Мне приходилось слушать обо всем в виде приключенческих рассказов. Я ведь думал папа всех спасает, а тут выходит, что наоборот. Вот если бы тебя обманывали долгое время, а потом тебе открылась вся правда, то я сомневаюсь, что ты бы верил во всякие убеждения. Ты бы не доверял никому. — А ты с чего взял, что я с таким не сталкивался? Какой ты шустрый. Себя пожалеть ты в силах, а поставить на место другого? Понятное дело, своя рука владыка, но мы ведь в обществе, значит и думать должны не только о себе любимом. — Я и не думаю. Если бы думал, то довольствовался тем, что есть. А так, мне противно от того, что я воспитываюсь двумя фашистами. Да зачем мне все это? Лучше без семьи, чем с вами! Вы ведь явно заодно, иначе ты бы не стал его так оправдывать. Я пошел домой, меня еще ждут уроки. И вот опять как пару лет назад Максим мог лишь стоять и смотреть в след быстро идущему мальчику. Он успокоится, Брунн знал это. Только если бы ему можно было помочь, только если бы он принял поддержку. Ему нужно пройти этот этап… «А он смахивает чем-то на меня. Ничего, Инго, прорвемся. Ему сейчас очень тяжело, я понимаю. Макс, ты ведь был на его месте, не находишь? Вспомни как ты оказался у Шелленбергов, как тебя обманули, предали, как ты ненавидел все и всех. Вспомни. Но ведь позже пришло заветное осознание. Ужасное, страшное, но честное. Говорить правду сложно, особенно если адресуешь ее себе. Признаться в том, что полностью расходится с твоими личными убеждениями это невероятно большой шаг. Даже мне было нелегко, а ему и подавно. А сможет ли он прийти к истине? И что есть эта истина? Он ведь отчасти и сказал ее. Тебе бы самому разобраться, Исаев, а ты все за ребенка рассуждаешь. Ты всю жизнь врешь себе, даже сейчас, называя себя не своим именем. И все-таки в одном я уверен точно — Вальтер действительно далеко не самый плохой человек, хотя и признаю это с малым желанием». В этот день они больше не разговаривали. Инго все время просидел в комнате, а ужинать пришел лишь тогда, когда убедился, что Максима нет на кухне и он у себя в кабинете занимается чертежами. Все же мужчине надо было приспосабливаться к новой жизни, а не сводить с ней счеты. Сдаться можно всегда, а бороться до победного конца не каждому под силу. Вот так он и устроился работать инженером, как следовало бы ему, не будь он разведчиком. Отныне со шпионажем все кончено. С этим он решил завязать. Хватит, наигрался уже в агентов. Быть простым рабочим оказалось куда приятней. Хорошо, что обстоятельства предоставляют такую возможность. Начало сентября 1950 года. Как быстро пролетели пять лет. Интересно, как скоро вернется Шелленберг? Он последнее время стал очень часто писать, это давало надежды. Огорчало лишь то, что его почерк с каждым письмом становился все хуже и хуже, а ведь Вальтер и без того писал не очень красиво, и это мягко сказано. Дело дошло до того, что Исаев с трудом прочитал его последние рукописи, и то он так и не понял некоторых слов. Видно, что у него ослабли руки, они явно сильно дрожат у бедняги. Но от чего? Немец никогда ни на что не жаловался. Как не спроси, так в ответ одно неизменное «все в порядке, не переживайте». Разве это в порядке? Один лишь только раз, примерно два года назад, он упомянул, что перенес операцию. Бывший бригадефюрер даже не уточнил какую. Он тогда предупредил, что может пропасть по состоянию здоровья. Так и произошло, но он относительно скоро вышел на связь. И вновь у него «все хорошо». Для кого были эти приукрашивания? Для Розенберг? Для Инго и Ильки? Возможно. Но почему он ни в чем не признался Максиму, которому всегда посылал отдельный конверт? Сможет ли Вальтер вообще дотянуть до конца срока? А жив ли он вообще или все это заранее написано? Брунн уже ни в чем не мог быть уверен. Он просто ждал его то ли от верности и привязанности, то ли от безысходности и необходимости… Только поздней ночью Брунн наконец-то закончил со своей работой. Он откинулся на спинку стула, вытянул свои длинные ноги вперед и потянулся. Все тело затекло от такого кропотливого занятия. Однако Макс был крайне трудолюбив и просто не мог допустить, чтобы он пошел спать с незаконченными делами. А зря, здоровье все же уже не то, стоило бы беречь себя. У него и так возобновились проблемы со сном, а он продолжает мучить себя и издеваться над организмом. Глаза уже слипались. Надо бы дойти до кровати, но пропущенный ужин и чувство голода стали брать вверх. Конечно, перед сном есть вредно, но а когда еще если нет иного времени. «Хотя бы кофе выпью и точно спать», — подумал Исаев и решительно пошёл вниз посмотреть, не осталось ли ему чего-нибудь. Весь дом был окутан мраком, оно и понятно, сейчас ведь ночь. Жутковато бродить в такой обстановке, но разве такое в силах напугать бывшего разведчика? Когда он зашел на кухню, ему померещился человеческий силуэт. Пытаясь выяснить что это — страдающее от бессонницы воображение или пугающая реальность — мужчина стал нащупывать выключатель. Вмиг комнату озарил яркий свет лампы. — Инго?! Мальчик был один. Его не смущала ни темнота, ни поздний час. Все равно завтра воскресенье, вставать рано нет необходимости — не надо идти в школу. Он сидел, поджав колени к груди и крепко-крепко обхватив ноги. Голова была опущена вниз, точно он пытался спрятать ее. Он плачет? Нет-нет, Инго верно знает, что настоящие мужчины должны быть сильными, слезы не свойственны им. Так ли оно на самом деле? Маловероятно. Он заблуждается, но продолжает верить в собственные устои и убеждения. Это касалось не только проявления эмоций… — Не спится? — осторожно поинтересовался Максим, глядя на мальчишку и параллельно ища турку, чтобы сварить кофе. — А тебе какое дело? — ответил он, не поднимая головы. — Милый мой, мне как раз есть дело до твоего состояния. У тебя что-то болит? — Нет. Отстань. Повторять одно и то же нужды не было. Исаев послушно смолчал и продолжал заниматься напитком, не обращая внимания на Инго, который, судя по всему, уходить не торопился, словно ждал чего-то. Однако его детский интерес и огромное любопытство вынудили его примириться и посмотреть на окружающую обстановку. Брунн подметил это, но, чтобы не смущать его, делал вид будто ничего не видит. — Позволь, я присяду, — сказал он, отходя от плиты. Ответа не последовало, поэтому ему больше ничего не оставалось, кроме как исполнить намерения. Тишина. Напряженное молчание, как известно, мастерски вызывает дискомфорт. Право, как на допросе. Будто еще мгновенье и начнут задавать вопросы. — Макс, ты обиделся? — все было предугадано. Кажется, Инго неспроста остался с ним. — Я? Кто бы говорил. Я как раз-таки и не обиделся, а вот ты? Что скажешь? — Знаешь, я перед сном говорил с Илькой. Спрашивал ее мнения о папе… и о тебе. Поверить не могу, это моя сестра?! Да вы тут словно сговорились все против меня. Я не могу так. Скажи, в чем я не прав? Ну в чем?! — Ты вновь начинаешь злиться, а тебя в гневе я понимаю плохо. Будь добр, успокойся и объясни мне, что произошло. — Да ну тебя. Ты ведь все понимаешь, зачем придуриваешься?! — А тебя не учили субординации? Да как бы плохо тебе не было, не забывай о том, что я старше тебя… — И почему же ты тогда кричал на моего отца? Это и есть твоя вежливость? Или ты тоже старше его? Что же ты не сдержал себя? «Спокойствие Исаев, только спокойствие. Сделай глубокий вдох… выдохни. Он опять метит точно в цель. Согласись с ним — получишь уважение и найдешь товарища по несчастью». — Ладно, прости меня, Макс, идет? Я ведь не закончил рассказывать. Илька была того же мнения, что и ты. Я поэтому так злился, понимаешь? Она была моей последней надеждой найти того человека, кто разделил бы со мной мою точку зрения. То же мне сестра. С Ильзе я боюсь говорить об этом. Но вот ты… я почему-то доверяю тебе. Мне не хочется это признавать, но ты ведь сам говорил, что мы семья, что мы должны быть всегда вместе и ничего не скрывать друг от друга. Ты ведь уже мне как отец, может ближе. Отец? Он, Исаев, отец? Такого быть не может! Когда он последний раз слышал такое обращение? Когда он был частью семьи? Да когда вообще у него была эта семья, так только, одно название. Все зиждилось на одних былых воспоминаниях, а тут все наяву. Это было чем-то невероятным для него. Нечто очень важное и необходимое ему, нечто, что грело душу. Даже не верится во все это. Надо бы не упасть в грязь лицом и повести себя достойно. Теперь уже не как мужчина, теперь — как отец. — К чему я веду все это? Сам не знаю. Теперь уже я ничего не знаю. Я окончательно запутался. Все это осуждается обществом, ты понял что, все это противоречит нормам, но он мой папа. Я ведь должен любить его и только его. Мне нельзя считать тебя ближе, но я не могу. Ты мне тоже очень дорог. Я не сплю сейчас потому, что я боюсь. Мне страшно, Макс. Я понимаю, что тебе возможно придется покинуть нас. А если папа не вернется? Если он тоже оставит нас, как мама? Ты видел его письма? Что с ним? Я ведь вижу, что что-то не так, я чувствую это. Мне очень-очень страшно. Я осознал все, беру свои слова назад. Лишь бы все было хорошо. А может это я виноват? Мне страшно…, — Инго из раза в раз повторял одни и те же слова. Было видно, что он уже не в силах бороться с паникой и начинает сдаваться ей. — Тише, тише, мальчик мой. Мне очень приятно, что я смог стать тебе близким человеком, а не проходимцем с улицы. Я тоже вижу как меняется его почерк, частота отправки писем. Я, как и ты, чувствую что-то неладное, но мы не должны уповать на плохое. Мне конечно чужды некоторые суеверия, но ведь мысли способны материализоваться. Знаешь, а ведь мне он тоже ничего не сообщает, и я каждый день терзаю себя дурными раздумьями, но старюсь отходить от них. Тебе бы тоже не помешало научиться такому. Мы при всем своем желании не в силах помочь ему. Бывают такие жизненные ситуации, когда ничего не зависит от нас. Это просто вне нашей компетенции. Нам остается только ждать. Но спасибо тебе, мой друг, что доверился мне. Это только между нами, так? — А ты хороший… даже если и фашист. Да черт с ним с этим фашизмом! Ты был прав, это не всегда определяет человека. Он мог просто не туда попасть и остаться без возможности уйти, а ведь клеймо не убрать. Жаль таких. Вы с папой небось тому пример. «„Вы с папой“. Вон оно как получается. До этого Вальтер говорил мне, что мы связаны, а теперь сын идет по его стопам. Удивительно получается. Видно никогда мне не сепарироваться от него. Может оно и к лучшему? Здесь я и то чувствую себя нужным, порой даже любимым. Отвратительно, мерзко, но необходимо. Мне не забыть прошлого, но надо ступать в будущее. Я готов. Теперь я с уверенностью признаю это». — И вот ты почти пришел к заветной истине. Мои поздравления, Инго. Не просто так ночь считается идеальным временем для размышлений и высоких бесед. Умница! — Спасибо. Я думаю, так будет правильно. Остановимся на этом. Ты лучше скажи теперь как быть дальше? Что значит отходить от плохих мыслей? Как это? — Легко и просто… почти. У тебя есть любимое занятие? Что-то, что тебе по душе, что помогает успокоиться. Вот, например, я люблю рисовать. Иногда читаю, тоже любопытное дельце. — Не знаю, — вздохнул он. — Ничего не приходит на ум. Совершенно. Может ты посоветуешь что-нибудь? — Это ты должен выбрать сам. Поиски всегда сложны, но они оправдывают все старания. Вот твой отец мне предлагал начать писать стихи, а что в итоге? Я не сложил ни одной рифмы. Не могу и все. Зато рисовать я горазд. Не очень красиво, но все же расслабляет. — Очень красиво! Не наговаривай. Я обожаю твои картины! Ты самый лучший художник! Да и стихи у тебя бы отличные вышли. Хочешь, я помогу? У тебя кабинет открыт? Можно там взять кое-что? И стоило Максиму только кивнуть, как мальчуган подскочил и рванул наверх, иногда спотыкаясь на ровном месте. Однако на втором этаже его даже слышно не было. Видно позаботился о том, чтобы никого не разбудить своим топотом. Вернулся он уже с листом и ручкой. Пока все пусто, но вот уже минут через пять на бумаге появились четыре строчки:

«В комнате сижу один,

Сочиняю сей зачин

И скучаю по тебе

В нашей маленькой избе».

— Ну как? — Инго с гордостью протянул Брунну листок. — Для первого раза неплохо, я так думаю. Просто, но смысл есть, — ответил мужчина, расплываясь в привычной для него тонкой, чуть заметной улыбке. — А ты бы лучше смог? — Не точно, но стоит попробовать…

«Комнату нашу тьма захватила.

Грусть меня сна давно уж лишила.

В руках тереблю я твое письмецо,

Ища подходящее для ответа словцо.

Милый мой друг, вернись, я скучаю!

Как без тебя дальше жить — я не знаю.

Желаю тебе одного лишь спасения,

Вот только напрасно я жду возвращения…»

— Нет-нет, я бы в конце заменил строчку. Зачем так грустно? Дай-ка сюда, — он почти с силой выхватил у него бумагу с ручкой, зачеркнул последние слова и написал: «И непременно жду возвращения». — Другое дело. Ты везде талантлив! — Брось. Совсем детский стих. Куда мне там в поэты. — Тогда я оставлю это себе, — Инго свернул лист напополам четыре раза и засунул в карман пижамных штанов. — Скажи, а ты правда скучаешь по нему? — По кому? Я писал по теме, которую задал ты. — А мы разе не о папе? Я думал про него все стихи. — Ладно, каюсь, ты раскусил меня. Но скучать нет, не скучаю. Это для красоты слога. — А мне кажется, что скучаешь! Конечно-конечно! Но это не стыдно, он ведь твой друг. И у меня есть друзья, которыми я дорожу. Мы дождемся его, честно! — он метнул взгляд на часы. — Ой! Уже больше трех часов! Я побежал спать, извини! — Добрых снов, Инго, — но этого он уже не услышал. Вот молния та еще. Одна нога здесь, другая там, и его уже нет. А может Исаев говорит слишком тихо? За ним ведь давно закрепился спокойный, негромкий голос, выработанный его профессией. Теперь в одиночестве был Максим, если не считать еще чашку остывшего кофе. Хотя холодный тоже ничего, пойдет. Такой и залпом можно выпить, что он собственно и сделал, чтобы поскорее уйти спать. Сколько сегодня удастся затратить на сон? Часа четыре было бы прекрасно. «Быть может он и прав. Максим, не отрицай. Ты скучаешь, а порой и вовсе беспокоишься. Если бы все было иначе, ты бы не разглядывал каждую буковку, тебя бы не смущали кровавые пятна на паре писем, которых, к счастью было мало, так мало, что я почти забыл про них. Интересно, он опять скоро напишет или пропадет? Или не в силах будет что-то писать? А будут ли силы на жизнь? Стоп. Тебе пора спать. Хватит. Детей научил отвлекаться, а сам? Какой ты дурной пример им подаешь. Стыдно, Сева. Так лучше, исправляюсь». Но Шелленберг так и не написал. Прошел месяц; два; три… Уже середина декабря, а тишина с его стороны ничем не прерывалась. Он пропадал так, бывало, но тогда не было сильных причин для беспокойства, не то что сейчас. «Семья» старалась уверить друг друга в хорошее, давала надежду на лучшее, но каждый про себя уже однозначно решил — все кончено. — Макс, мне такое приснилось! — с этими словами в его спальню вбежала Илька. — Ой, ты спишь, извини. Доброе утро! Это очень важно, вставай, Макс. Сейчас ведь канун рождества, а этот праздник всегда был связан у меня с каким-то чудом. Ты веришь в приметы? Я — да. Так вот, мне приснилось, что папа вернулся. Представляешь? Может это знак? Тем более, рождество у нас всегда было семейным праздником. Я уверена, он успеет к нему. Мне почему-то так кажется. — Доброе, милая. Который час? — Исаев потирал глаза, пытаясь проснуться и сообразить, что происходит. В комнате было темно, а будильник еще не прозвенел. Вероятно, утро началось совсем недавно. — Пять часов семнадцать минут, — ответила она с точностью, которую очень ценил Брунн. — Ясно, спасибо. Интересный сон, мне бы тоже хотелось верить в него, но я далек от суеверий. Жизнь устроена куда сложнее, чтобы опираться на одни лишь чудеса. — Фу, скучный ты! — фыркнула Илька. — После школы я обязательно проверю почтовый ящик и если там будет письмо, то пеняй на себя. Извини еще раз, что побеспокоила. Спокойной ночи! То есть утра… Но Максим так и не уснул. Отправился на работу как обычно уставшим, видно в этой жизни ему не выспаться. Опять его настигало торнадо мыслей, хаотичный вихрь, сбивающий с толку. Надо совладать с ними, тогда можно продолжать работу, а так ничего не выйдет. «Итак, до конца рабочего дня еще пять часов, а я уже весь извел себя. Может девочка права? Я слишком рано потерял надежды. Может мне стоит позволить себе немного поверить в сказки? Дождусь конца смены и поспешу домой. А вдруг повезет?» И какого было его удивление, когда он пришел вечером, только отворил дверь, а Илька со всех ног бросилась к нему на шею, чтобы сообщить радостную весть: — Макс! Папа скоро будет! Я ведь говорила тебе!!!

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!