Визит Чанбина

***

Чанбин замер на пороге родного дома. Его массивная фигура заполнила дверной проём, будто всё внутри подчинялось его присутствию. Пальцы в тёмных кожаных перчатках медленно скользнули по старому косяку — всё так же шероховатому, с метками, оставленными много лет назад. Здесь, на этом дереве, они с Чаном мерились ростом, споря, кто вымахает выше, кто раньше станет «настоящим альфой». — Как будто время тут сдохло и лежит, — пробормотал он себе под нос с невольной горечью. Он расправил плечи, скинул тяжёлую куртку и повесил её на тот самый крючок у входа, небрежно — как в юности. Рубашка плотно обтянула грудь и плечи — ни складки, ни изъяна. Всё в нём — от походки до манеры скинуть ботинки — кричало о силе, уверенности и почти хищном спокойствии. — Братишка, — голос его, глухой, с тенью насмешки, наполнил прихожую. — Ты превратил наш дом в приют для бездомных щенков? Чан вынырнул из кухни почти мгновенно, будто знал: нужно встретить — и сдержать. — Может, ты просто по дому соскучился? Или по моей фирменной курице с капустой? — усмехнулся он, подходя ближе. — А может… по мне? Он хлопнул брата по плечу, как когда-то — легко, тепло. Почти. — Ну проходи, Бинни. У нас сегодня блины, — добавил Чан с такой мрачной важностью, будто это был заговор. Чанбин усмехнулся и прошёл на кухню. Как всегда, он привёз гору вкусного: упаковки с городскими сладостями, модные безделушки, дорогой кофе, странный свёрток с логотипом. Молча положил коробочку рядом с местом Феликса. Для Джисона — мягкий свитер с этикеткой. Минхо он даже не заметил, будто его не было. На кухне было уютно: блины шкворчали на сковородке, Феликс ловко переворачивал их, стараясь не смотреть в сторону Чанбина. Хан с Минхо сидели за столом, вполголоса обсуждая что-то своё. А Хенни… стоял у окна, в стороне, словно тень. Он ещё не умел быть среди людей — или просто не верил, что это возможно. Чанбин скользнул взглядом по комнате — с ловкостью хищника, выискивающего слабое звено. И остановился. — А это кто у нас? Лишняя тарелка. Для кого? — Это Хенни. Он… новенький, — спокойно ответил Чан, но взгляд его был настороженным. — А где вы его нашли? — Чанбин чуть склонил голову. Голос звучал лениво, почти дружелюбно. Но Феликс вздрогнул — что-то тонкое, опасное сжалось внутри. — Не трогай мелкого. Он только начал привыкать. Ты его спугнёшь, — Чан наливал чай, не отводя взгляда. — Я просто поинтересовался. Уж не кусаю. Пока. Он бросил это, как шутку, но воздух стал тяжелее. Чан мельком коснулся плеча Феликса — знак. Предупреждение. Феликс всё понял. Под предлогом проверить молоко он подошёл к Хенни и прошептал: — Иди на улицу. Или к себе. Не здесь. Хенни метнулся к двери, словно щенок. Ускользнул. — Ты как всегда, — с усилием проговорил Чан. — А как там твои? Вернутся когда-нибудь? — Они там как сыр в масле. Даже зовут к себе. А я всё тут… по тебе скучаю, наверное. — Или за мной приехал? — А может, и за тобой, — Чанбин ухмыльнулся. — Хотя… я думал, ты соскучился по нормальным условиям. В городе у меня есть лишняя комната, даже несколько. Дом большой. Стаю свою тащи — я даже кормить вас буду. — У меня тут всё, что нужно. Мир. И работа. И те, кого я сам выбрал. — Ну-ну, — Чанбин уселся за стол, не отрывая взгляда от тарелки. — Но дикую зверушку ты, конечно, зря домой притащил. Такие кусаются. Феликс с грохотом уронил вилку. И Чанбин понял: он попал в точку. Хенни вышел, но не ушёл. Или то, что от него осталось, сидело на полу в коридоре, в тени шкафа. Он дышал через рукав, вцепившись пальцами в колени, будто держался за спасательный круг. Запах шёл волнами — жёсткий, вкрадчивый, острый, как нож. Не просто альфа. Что‑то большее. Тело узнало раньше головы. Такой запах не обходят. Его можно только пережить, если успеть свернуться клубком и сделать вид, что тебя нет. Шагов он не слышал. Только тень. — Так ты и есть Хенни? — голос глухой, как раскат из глубины колодца. — Маленький питомец моего брата? Он был рядом. Слишком. Дыхание обожгло ухо, хотя прикосновения не было. Но именно отсутствие касания и это пугало сильнее. Вся суть Чанбина в том, что он мог бы. Хенни вжал голову в плечи. Губы дрогнули, но слов не родилось. Только дрожь. Только страх. Внизу живота стало жарко и липко — тело рефлекторно подставляло шею, подчиняясь. Как раньше. Сигнал. Подчинение. Не защита — умолкшее «не бей». — Молчишь, да? — Чанбин цокнул языком. — И правильно. Умный щенок. Он наклонился. Рука в чёрной перчатке зависла у щеки — погладить? ударить? Неважно. И осталась там. Секунду. Две. Запах сорвался вверх. Гнилостно‑цитрусовый — беда, тревога, омега в опасности. Феликс вылетел из кухни. В его взгляде — режущая резкость и паника. Он не закричал. Просто встал между. — Он боится, — выдохнул Феликс. — Он не различает. Кто играется, кто настоящий. — Я не играюсь, — прошептал Чанбин, не мигая. — Просто захотел посмотреть, что это за зверушка. Он повернулся к Чану: — Ты же понимаешь, брат, он не выживет вне этого дома. Он даже взгляда не выдерживает. Чан не ответил. Только шагнул вперёд. Между. И этого хватило. Хенни вполз в угол, свернулся. Молчал. Но слёзы текли не от боли — от стыда за страх. Даже запах сбился. Даже это он потерял. Чанбин глядел на него, чуть сощурившись. — Красивый. Но держи себя в руках, брат. Такие испорченные мальчики заражают всё вокруг. Ты так долго строил семью — а он тебе всё просрёт. Загнанных лошадей пристреливают. Не дождавшись ответа, он вернулся на кухню допивать свой кофе.

***

Поздним вечером Хёнджин крался по коридору, лёгкий, как тень. Но тень не проскользнёт мимо волка. — Куда так спешишь, малыш? — голос прозвучал прямо у самого уха. Руки сомкнулись на его талии — горячие, сильные, обтянутые кожей. Тело Чанбина прижалось сзади, слишком близко, слишком плотно. Он заполнил собой всё пространство, весь воздух, словно Хенни — не человек, а пустота, которую нужно заполнить. — Тсс… — шепнул он почти ласково, и от этой мягкости стыла кровь. Феромоны ударили в голову, как яд: перец, кожа — резко, липко, хищно. У Хенни подогнулись ноги, тело само подалось вперёд, сгибаясь в талии, как учили — без команды, без звука. Подчинение вошло в спину, в пах, в дыхание. — Вот так, — выдохнул Чанбин, губы почти касались шеи. — Умница. Сразу всё понял. Чанбин подтолкнул его к двери ближайшей спальни. Перекинул через плечо, как куклу, без усилия. Мягкий матрас — и он тут же навис сверху, не касаясь, но настолько близко, что Хенни ощущал дыхание, вес, контроль. Футболка слетела с него без сопротивления. — Кто тебя так разукрасил, а? — пальцы скользнули по рубцам, следам укусов, чужим меткам. — Красиво. Только криво. Хенни молчал. Он не мог. Тело застыло, дыхание сбивалось, запах стал кислым, испуганным. Он не сопротивлялся — лишь сжал бёдра, напряг горло, будто пытаясь проглотить страх. Чанбин не тронул его. Но дал почувствовать, что мог бы. И это было хуже всего. — П-пожалуйста… не… Язык Чанбина медленно прошёл от уха к ключице. Нежно. Почти интимно. У Хенни сорвался всхлип — без звука, одним воздухом. Он уже не был здесь. Только тело. Только реакция. — Вот и всё, — прошептал Чанбин почти утешающе. — Никто не причинит тебе вреда. Если не попросишь. Дверь резко распахнулась. На пороге стоял Чан. В комнате пахло так, будто кто-то почти согрешил. Почти. Когда дверь за Чанбином захлопнулась, Хенни не двинулся. Он не дышал. Только слушал — шаги, удаляющиеся по коридору, как гул под кожей. И лишь когда всё стихло, выдохнул — рвано, словно в лёгкие хлынула вода. Хенни вскочил. Резко, неловко. Отшатнулся от кровати, будто от ожога, врезался в стену. Пальцы дрожали. Он зажал рот, чтобы не закричать. Или не вырвать. Ноги не слушались. Он сполз по стене, осел на полу. Щёки горели, горло сжалось. Внутри — позывы, густой клубок стыда. Пахло страхом — мокро, кисло, беззащитно. — Ничего не случилось… — прошептал он, — ничего… Но руки дёрнулись. Колени сжались. Он тёр запястья, будто ощущая на них чужие пальцы. Губы шевелились — не молитвы. Команды. Правильные. Спасающие. Хенни хотел стереть себя. Соскрести ногтями там, где касался язык. Исчезнуть из комнаты. С кровати. Из собственного тела. Хорёк не заплакал. Только раскачивался вперёд-назад, как маятник. Отмеряя время, которое должно пройти, прежде чем можно будет снова быть человеком. Он сидел на краю кровати, сгорбившись, будто пытался спрятать самого себя внутрь, стать меньше, исчезнуть. Его худые пальцы, исписанные старыми шрамами и свежими ссадинами, дрожали, пока он натягивал порванную футболку. Ткань зацепилась за локоть, и он замер — словно любой лишний жест мог заставить тело снова содрогнуться от ужаса. «Гнилой». Слово звучало в голове, как приговор. Как клеймо, прижжённое прямо под кожу — глубже, чем след от языка Чанбина, тёплого, алчного, унизительного касания, оставившего ожог не на теле, а где‑то под рёбрами. Тишина комнаты застыла вязко, как мёд, в котором утонул воздух. Цитрусовый аромат теперь напоминал испорченный лимонад — тёплый, перекисший, чужой. Он не знал, сколько прошло — минуты? часы? — прежде чем дверь со скрипом приоткрылась. — Ты… в порядке? — голос был тихим, почти не нарушающим тишину, будто боялся спугнуть тень, в которую он превратился. Феликс стоял на пороге — взъерошенный, тревожный, в скомканной ночной рубашке. Его волосы торчали во все стороны, аромат малины — кисло‑сладкий, тревожный — заполнил комнату. Хёнджин не ответил. Он смотрел на свои колени — острые, будто чужие. — Он… — Феликс сглотнул, — Чанбин всегда такой. Не принимай это на свой счёт. — «Гнилой», — прошептал Хёнджин, беззащитно. — Он прав? Феликс сжал губы, будто удерживая слишком много воспоминаний. Его аромат вспыхнул ярче — густая малина, почти приторная, как перед слезами. — Чанбин любит находить трещины. И давить в них пальцем, пока не разломает, — сказал он, делая шаг вперёд осторожно, как к дикому зверю. — Со мной он тоже пытался. Когда я приехал. Хёнджин вздрогнул, когда Феликс мягко, почти не касаясь, положил ладонь ему на плечо. — А Чан? — выдохнул Хёнджин. — Чан… тогда выбил ему руку, — Феликс чуть улыбнулся. — В кухне. При мне. Хёнджин нервно рассмеялся — низко, горько, на выдохе. — Я не хочу быть причиной ссоры между братьями. — Ты не причина. Ты — повод, — Феликс мягко провёл пальцами по шраму на животе. — За такие поводы Чан дерётся. Он так устроен. Где‑то в доме хлопнула дверь — резко, громко. Феликс вздохнул, поднялся, бросил быстрый взгляд через плечо. — Он в ярости. Но не на тебя. И не вернётся, обещаю. Чан не позволит. Не сегодня. Он тихо прикрыл дверь. Хёнджин остался один — с пустыми руками и полным телом чужого запаха. Перец, кожа, опасность — всё ещё висело в воздухе. Он провёл пальцами по животу, там, где язык Чанбина прошёл по шраму. «Гнилой». Слово уже не резало. Просто лежало внутри, как обёртка. За стеной — шаги. Разговор. Глухой, рваный — Чан и Чанбин снова сталкивались лбами, как быки. Феликс вернулся с двумя кружками, пар от них медленно растворялся в воздухе, насыщенном страхом и потом. Он протянул одну: — На. От нервов. Он сел на край кровати, скрестив босые ноги под собой. — Он уходит. Опять. Чан его прогонит. Пусть сегодня спит в отеле. Хенни взял кружку. Тепло было почти болезненным, но он не отдёрнул руки. Сделал глоток — язык обожгло, но он не поморщился. — Он часто так? — выдохнул он. — Каждый раз, когда Чан напоминает ему, кто главный, — Феликс поморщился. — Блин. Забыл мёд. Сейчас принесу. Он выскользнул в коридор. Хенни медленно поднялся, подошёл к окну, отодвинул тяжёлую занавеску. Сквозь мутное стекло он увидел, как чёрный внедорожник заглатывает сумку. Чанбин швырнул её, как мусор, а сам стоял, упершись руками в капот. Чан был на крыльце — прямой, жёсткий. Их разговор звучал едва слышно, но позы кричали. Хёнджин прижал ладонь к животу — не зная зачем. Но так было легче. Феликс вернулся, потряс баночку мёда. — Всё, теперь как надо, — его взгляд скользнул к окну. — Эй, давай обратно в кровать. Он потянул его за запястье. Хёнджин подчинился. Почти. — Я… хотел… — Извиниться? — Феликс поднял бровь. — Ты ни в чём не виноват. И этого было достаточно, чтобы Хорёк снова расплакался. Беззвучно — капля за каплей, пока Феликс, не говоря ни слова, не прижал его к себе и не позволил — впервые за долгое время — просто быть. Быть и не бояться. Феликс присел рядом на кровать. Они почти не касались друг друга, но плечи всё же соприкоснулись — и Феликс, делая вид, что просто устроился удобнее, не отстранился. В этой близости было что‑то нужное, тихо успокаивающее. Он отвёл взгляд, потом снова посмотрел на Хорька, словно собираясь с мыслями. — Он… — Феликс провёл ладонью по колену. — Он любит, когда мы боимся. Запах омеги в беде, страха… у него глаза меняются. Будто это его… включает. Но не только. Как дети, когда играют со спичками. Смешно, да? — криво усмехнулся он. Феликс замолчал на секунду, опустив взгляд. — Сонни он напугал до полусмерти. Хотя ничего серьёзного не сделал. Ну… может, пару раз ущипнул. И под рубашку залез, — Феликс пожал плечами. — За все годы он ни разу не переступил. Наверное, я выгляжу как тот, кто печёт печенье и улыбается, но я знаю, что плохие люди делают с добрыми омегами. Видел. Не в кино. Хорёк поднял глаза — в голосе впервые за долгое время прозвучало живое: — Ты никогда не казался мне милым и домашним. Феликс рассмеялся — тихо, хрипло, будто кто‑то погасил маленькое пламя внутри. — Да, я тебе не нравлюсь. — Возможно, привыкну. А может, и нет, — Хорёк пожал плечами, почти вызывающе. — Ты думаешь… — он глотнул воздух. — Вожак... Чан хочет… Феликс вздрогнул — коротко, будто ток прошёл по позвоночнику. Он не сразу ответил. Лишь медленно кивнул. — Это неважно, — выдохнул он и потёр лицо, будто стирая выражение. — Если ты не захочешь — ничего не будет. Никогда. Это правило. У нас. Он опустил взгляд, уголки губ дрогнули — то ли в улыбке, то ли в попытке удержать воспоминание. — И Чан его соблюдает. Всегда. Даже когда впервые привёл Минхо с Джисоном… Феликс не договорил. Он потёр край рубашки, взгляд потускнел. Хорёк молча протянул руку. Лёгкое, осторожное касание на колене — не требующее, а проверяющее. Феликс не отстранился. Только чуть расслабил плечи. Выдохнул тише. — Я… — голос его охрип. — Я люблю Сони как брата. — Когда Чанбин тогда начал… щупать, — он скривился, — я его порезал. Серьёзно. Без предупреждения. Феликс отвёл взгляд в угол, туда, где свет уже не касался стен. — А Минхо… он никогда… — Феликс сглотнул. — Он даже руку сначала не клал. Ждал. Всегда ждал. С ним… тихо. Спокойно. Даже если я сам ещё не до конца понимаю, чего хочу. Он усмехнулся — низко, устало, криво. — Мы только целовались. Иногда думаю… может, когда‑нибудь. Со временем… Пока рано ещё... Феликс замолчал. Руки сцепились, глаза остановились на пальцах Хорька. И в этом молчании было больше слов. Хенни осёкся, затем тихо улыбнулся. — А ты? — Что? — Феликс моргнул, не сразу осознавая вопрос. — Как ты оказался тут? — уточнил Хорёк. Феликс задумался на секунду, словно пытаясь вспомнить, с чего всё началось. — У нас… договорной союз. Что‑то вроде брака. Всё решили родители за нас. Подписали бумаги. Мы даже были на каком‑то церемониальном ужине. — То есть… вы женаты? — Хорёк нахмурился. — Наверное, да. Я не особо вникал. Я просто рад, что это был Чан, а не Чанбин. Представляешь? — Феликс фыркнул, качнув головой. — Нет, мы бы не ужились. Он бы меня придушил на третий день. Или я его. Снаружи раздался сдержанный, рвущийся наружу рык Чана. Двери хлопнули, будто дом вздохнул. — Слишком много длинных историй для одной ночи, — пробормотал Феликс. — Просто… да, он мудак. Да, он любит пугать. Но он тебя не тронет. — Потому что вы его стая. А я — никто, — тихо сказал Хёнджин. — Ты под этой крышей. Значит — наш, — Феликс посмотрел ему прямо в глаза. — У нас так. Неважно, как ты сюда попал. Он замолчал, вслушиваясь. Рык повторился, ещё громче. Феликс поёжился. — Чанбин вырос тут, — выдохнул он, уставившись в угол. — В этих стенах. На этом крыльце. А теперь… его стая разъехалась. Кто в город, кто за океан. Он как будто остался один. И сам стал… — он фыркнул, — призрак. Призрак из прошлого. Феликс провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё сильнее. — Приезжает в своей блестящей машинке, в дорогом пальто. И сразу: «у вас тут грязно», «кровати твёрдые», «кофе отвратительный». — Феликс усмехнулся, но без веселья. — А потом всё равно приезжает. Каждый раз. Суёт коробки со сладким, привозит лекарства, оставляет деньги. Крышу после урагана он оплатил. Ни слова не сказал — просто перевёл. Он вздохнул. — Если бы не его манера щипаться и нюхать всех, как перед убийством, — почти родной, правда. В этот момент хлопнула дверь. Феликс обернулся. На пороге стоял Чан. Его запах, обычно тёплый, как мокрый мох у костра, изменился — пропитался тяжестью, стал сыроватым, болотным. Что‑то в нём дрогнуло, как лес перед бурей, когда птицы замирают. Феликс умолк. Слова застряли где‑то между дыханием и сердцем. — Хенни, — голос Чана был глухим. — Он хочет с тобой поговорить. Хорёк замер. Потом отрицательно покачал головой. Мелко, упорно. Будто прижимался к стене не телом — душой. — Он не будет к тебе прикасаться. Он хочет извиниться. Феликс попытался подняться, но Хёнджин схватил его за ткань, вцепился. — Он не причинит тебе вреда, — тихо, почти умоляюще сказал Чан. — Клянусь. Но тело Хёнджина дрожало. И всё стало ясно без слов: он не мог. Просто не мог. Чан понял. Он кивнул. Медленно. И вышел. Когда тишина снова легла на дом, Феликс выдохнул и тихо сказал: — Он не заставит тебя. Никто здесь не заставит. Хорёк посмотрел на него — и будто только сейчас понял, что это правда. Настоящая. Прочная. И впервые за долгое время — пусть лишь на секунду — что‑то внутри него отпустило. Когда дверь за Чаном закрылась, Феликс снова выдохнул. Грудь всё ещё сжимала тяжёлая дрожь — не из‑за Чанбина, не из‑за его слов, а из‑за того, как Хенни прижимался к стене, словно становился её частью. Феликс поднялся, провёл ладонями по лицу, будто стирал напряжение, и направился к себе. Тихо, шаг за шагом, как по тонкому льду. Комната встретила его полумраком и знакомым запахом сушёной лаванды, впитавшейся в ткани. Феликс опустился на подушку у низкого стола. На подоконнике стояла старая жестяная банка из‑под персиков. Он потянулся к ней — как всегда, когда не хватало сил. И, как всегда, прикосновение к холодному металлу подняло из глубины памяти тот самый вечер. Первый. Горько‑сладкий, как сироп на дне банки.