Часть 4

Пару недель спустя.       Солнце медленно садилось за горизонт, разливая по террасе густое золото, от которого кожа Чимина казалась ещё теплее, ещё тоньше, будто свет проникал прямо в него. Ветер был ленивым, с ароматом скошенной травы и перегретого дерева. Всё было замедленным и тягучим, словно сама атмосфера толкала их друг к другу, давая разрешение на всё, что давно хотели.       Юнги сидел в кресле на террасе своего дома. Расслабленно, с бокалом недопитого вина в руке, он наблюдал за Чимином, стоящим у перил. Стоило тому только повернуться и начать медленно расстёгивать верхнюю пуговицу рубашки, как Юнги поставил бокал и, не отводя взгляда, низким голосом, с оттенком не просьбы, а распоряжения, произнёс:       — Иди сюда...       Чимин подошёл и встал между его ног, затем, не отрывая взгляда, легко опустился на колени. Он знал, чего хочет Юнги. Сам хотел этого. Облизав губы, он не торопясь провёл пальцами по внутренней стороне бедра Юнги и только тогда начал освобождать его от ткани. Он коснулся члена сначала губами, потом языком — нежно, почти невесомо. В ответ на это движение Юнги застонал и запрокинул голову. Чимин продолжал — ртом, горлом, демонстрируя всю свою покорность. Он не отводил взгляд, наслаждаясь тем, как от его действий Юнги теряет контроль. Пальцы его скользили по бёдрам, он сжимал ягодицы, приподнимаясь и снова опускаясь, оставляя влажные следы слюны, дыхания, желания.       Юнги сжал волосы Чимина и, тихо выругавшись, вытащил член изо рта, почувствовав, как тот дрожит от предвкушения. Резко подняв Чимина, он развернул и усадил его на столешницу рядом и, не дав ему возможности опомниться, сам встал на колени.       Язык Юнги был тёплым и влажным, нетерпеливым и абсолютно безжалостным. Руки его крепко прижимали Чимина к себе, не давали уйти, не позволяли закрыться. Мин целовал, облизывал, ласкал каждый миллиметр чужого тела, пока Чимин не начал задыхаться. Он не в силах был даже стонать. Судорожно вцепившись пальцами в край стола, он всхлипывал и выгибался.       — Пожалуйста... — только и сорвалось с его губ, — Юнги, пожалуйста, мне нужно...       — Что именно? — шепнул тот, продолжая целовать живот, грудь, шею. — Хочу слышать.       — Хочу тебя... внутри... глубоко, — голос срывался, как кожа под горячими ладонями.       И тогда Юнги сорвался. Скинув плед на пол, он легко подхватил Чимина со стола и поставил на четвереньки вниз. Став сзади, он резко, но не грубо вошёл — плотно, жарко, с рычанием, с ощущением полного контакта тел и власти. Его ничего не сдерживало, он знал, что Чимин растянут, ведь они были вместе буквально пару часов назад. Ритм движений был быстрым, сильным, его бёдра шлёпались о ягодицы Чимина с глухим звуком, заставляя того дрожать, терять равновесие. Юнги держал его за талию, хватал за волосы, шептал грязные слова. Всё это возбуждало ещё больше...       Спустя время он поднял Чимина, усадил на себя сверху, дав ему возможность опуститься глубоко, до самого конца. Они влажно, жадно и яростно целовались, как будто боялись оторваться друг от друга, боялись потеряться. Чимин двигался сам, ощущая, как Юнги заполняет его целиком, как дрожит от движения их тел.        Потом они снова сменили позу: Чимин лёг на спину, положив ноги на плечи Юнги, который медленно двигался, стараясь дотянуться глубже, доводя его до истеричного стона, до слёз в уголках глаз. Кульминация была бурной: вскрик Чимина, тело, содрогающееся в экстазе, Юнги, сжавший запястья и вложивший остатки сил в последний решающий толчок, тяжелое дыхание, быстро стучащие сердца, которые ещё не поняли, что всё уже случилось, что можно отпустить напряжение.       Юнги не спешил выходить, задержался внутри, одной рукой обхватив Чимина за талию, а ладонью другой медленно проводя по вспотевшему телу. Он положил голову на плечо Чимина и закрыл глаза, позволяя себе насладиться этими мгновениями счастья.       — Ты с ума меня сводишь, — пробормотал Мин почти беззвучно, как признание, адресованное в первую очередь себе.       Чимин тихо усмехнулся, повернул голову и поцеловал его в висок. В этом поцелуе не было ни капли кокетства, только тёплая привязанность и лёгкая усталость, которая приходит после чего-то слишком настоящего.       — Это было... — он не договорил.       — Знаю, — ответил Юнги, будто понял, что именно не сказал Чимин.       Юнги медленно опустился на плед. Снизу сквозь доски пробивался свет от уличных фонарей, сверху небо багровело остатками заката. Мин лёг на спину, притянув Чимина к себе, и тот уютно устроился у него на груди. Чимин ощущал, как сердце Юнги билось под его пальцами — ровно, уверенно, как будто уверяло, что теперь, после всего, ему действительно спокойно.       — Ты не боишься, что я привяжусь к тебе? — тихо спросил Чимин, не поднимая головы.       — Я надеялся, что ты уже, — ответил Юнги.       Они рассмеялись. Чимин медленно провёл пальцами по рёбрам Юнги, по его руке, ладони, запястью, словно изучал заново. Каждое его прикосновение было мягким, почти благоговейным, не как у фотографа, а как у человека, которому разрешили чувствовать.       — Я думал, что таких... моментов не бывает, — наконец сказал он. — Что всё всегда либо тесно, либо болезненно. А тут... просто хорошо.             Юнги внимательно посмотрел на него и медленно провёл пальцем по щеке.       — Потому что это с тем, с кем нужно сердцу. Всё добровольно и без фальши.       — Я не идеальный, Юнги, часто не знаю, что с собой делать, когда начинаю чувствовать по-настоящему.       — Тогда я буду рядом, когда ты будешь не знать, — прошептал Мин.       Чимин сжал его пальцы в своих. Небо стало темнее, воздух — прохладнее, но они не спешили уходить с террасы. Просто лежали, переплетённые телами, тишиной и чем-то гораздо более ценным, чем слова.

🩶🩶🩶

      На улице моросил дождь — не грозовой, а тёплый, убаюкивающий, как будто сам мир выдыхал. В комнате горела одна лампа с жёлтым абажуром, музыка играла тихо, ненавязчиво. Чимин сидел на полу, в свитере Юнги, с кружкой чая в руках. Он только что получил письмо: уведомление, что его показания официально приняты и дело передаётся в суд. Он почувствовал... облегчение. Не радость, не гордость, а спокойную, глубокую уверенность: он поступил правильно.       Юнги подошёл сзади, сел рядом и молча прижал его к себе, обхватив руками.       — Думаешь, это что-то изменит? — прошептал Чимин, уткнувшись в его ключицу.       — Уже изменило, — ответил Юнги. — Ты не остался в тени, внёс свой вклад в обвинения. Ты видел, сколько человек пострадало, а, возможно, есть и другие, кто молчит. Но молчание в данном случае ничего не решит, помогут только действия.       Они сидели так долго, пока дождь не закончился. Потом Чимин поднял голову, посмотрел на Юнги и тихо произнёс:       — Я тебя люблю.       — А я тебя, — уверенно ответил Юнги и поцеловал его в висок — мягко, тягуче, как будто этим прикосновением хотел передать всё, что чувствует.       Ночь. Лампа горит тёплым светом. За окном доносится звук редких машин. Всё очень тихо и честно. Они лежат в тишине, прижавшись спинами к мягким подушкам. Чимин уткнулся носом в плечо Юнги и пальцами рисует узоры на его груди. Он молчит, но заметно, что внутри его что-то мучает... Не тревога, а, скорее всего, остатки неуверенности, последняя тень прежнего себя.       — Можно, я задам вопрос? — раздался его голос — мягкий, чуть ниже обычного, почти шёпот.       Юнги повернул к нему голову и наклонился ближе.       — Конечно.       Чимин помолчал ещё на секунду, прежде чем выдохнуть:       — Как ты увидел меня...настоящего? Под всей этой бравадой, под этим глянцем, под фальшивой демонстрацией того, что я ни в ком не нуждаюсь.       Он опустил глаза.       — Ведь я так старался казаться… непробиваемым. Иногда даже сам в это верил.       Юнги ответил не сразу. Он медленно провёл пальцами по его щеке, подбородку, потом обнял за талию крепче, будто хотел успокоить не только словами, но и прикосновением.       — Потому что ты демонстрировал это слишком ярко, — наконец сказал он. — Слишком… отчаянно, словно каждый твой взгляд в объектив, каждое «я самый лучший» — это не утверждение, а просьба: «Увидьте меня, пожалуйста, хоть кто-то».       Он улыбнулся немного грустно.       — И я увидел, потому что сам так делал раньше. Только у меня была другая маска — холод, отстранённость, намёк, что мне никто не нужен. Мы оба прятались, просто разными способами.       Чимин молча смотрел на него, и в горле вдруг что-то сжалось от лёгкой боли, от правды, от того, как точно его разгадали.       — А сейчас, — прошептал он, — ты меня видишь?       Юнги кивнул.       — Всего. Целиком. С этим упрямством, с этой красивой уверенностью, с твоими руками, которые будто всегда держат свет, с храбростью, которая не кричит, а молча идёт дальше.       Он остановился и добавил тише:       — И мне нравится всё, что я вижу.       Чимин прижался к нему сильнее. В этот момент ему не нужно было ничего: ни защиты, ни слов, ни маски. Только Юнги, только этот голос, который дарит столько тепла и любви.